Дитя проклятой крови

Целых две недели Гермиона пропадала в библиотеке. Она перерыла все стеллажи, проверила все карточки в каталоге, даже пробиралась в запретную секцию, когда мадам Пинс отворачивалась. Но информации о философском камне и роде Гибан было до обидного мало. Только обрывки. Только упоминания в старых книгах, которые ничего не объясняли. Камень охраняется, Дамблдор знает, где он, и всё. А о Гибанах — лишь пара строчек в книгах по магической истории, которые не добавляли ничего нового к тому, что Эшлин уже знала. — Всё как будто кто-то специально стёр, — сказала Гермиона как-то вечером, устало закрывая очередную книгу. — Словно о камне нельзя говорить, а род Гибан пытались забыть. Эшлин не ответила. Она смотрела в окно библиотеки, за которым под весенним солнцем медленно таял снег, и думала о своём. Она перестала ходить на защиту от тёмных искусств. Сначала она просто пропустила одно занятие, сказавшись больной. Потом — второе. Потом — третье. Она не могла заставить себя войти в класс, зная, что там её ждёт Квиррелл. Его жуткие водянистые глаза, запах чеснока, его голос без заикания, когда он говорил ей: «Я думал, ты умерла в утробе». Эшлин боялась его. Боялась до дрожи в коленях. Но, к её удивлению, Квиррелл больше не преследовал её. Он не появлялся в коридорах, не ждал её за углами, не смотрел на неё на обеде. Будто он просто исчез. Будто матч был последней попыткой, и она провалилась. Эшлин не знала, радоваться ей или тревожиться. Но она продолжала пропускать его уроки. * * * На третьей неделе её вызвали к декану. Эшлин стояла перед дверью кабинета Снейпа, чувствуя, как биение сердца отдаётся тошнотой в горле. Она знала, зачем её позвали. Пропуски не остались незамеченными. Она вошла. Снейп, как и всегда, сидел за столом, перебирая пергаменты. Он даже не поднял головы, когда она переступила порог. — Закройте дверь, — сказал он. Эшлин закрыла. Он молчал так долго, что она уже начала придумывать оправдания. — Мисс Гринголд, — наконец сказал он, откладывая перо. — Вы пропустили четыре занятия по защите от тёмных искусств. Объяснитесь. — Я… я заболела, — выдавила она, не глядя на него. Снейп поднял на неё глаза. — Вы заболеваете только к моменту уроков профессора Квиррелла? — спросил он тихо, и в голосе его послышалась лёгкая усмешка. — Удивительное совпадение. Эшлин не знала, что сказать. Снейп откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Я не буду спрашивать, почему вы не хотите ходить на его уроки, — сказал он. — Но если вы продолжите пропускать занятия, у вас будут проблемы. Ваши оценки и так не блещут. Не позорьте факультет. Эшлин кивнула, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Я… я постараюсь… извините, — прошептала она и уставилась взглядом в пол. — Уж постарайтесь, — бросил Снейп. — Но если вы действительно не можете находиться на его уроках… — он сделал странную паузу, — вы будете самостоятельно изучать материал и приносить мне конспекты. Я проверю их и, если они будут удовлетворительными, засчитаю их как посещение. Эшлин подняла голову, не веря своим ушам. — Профессор… вы правда… — Я выпишу записку профессору Дамблдору, — перебил он, не давая ей договорить. — О том, что по состоянию здоровья вы иногда не можете посещать занятия. Но не думайте, что это освобождает вас от учёбы. — Я понимаю, — быстро сказала Эшлин, не веря своим ушам. — С… спасибо, профессор. Снейп уже отвернулся к пергаментам, давая понять, что разговор окончен. — Можете идти. Эшлин вышла в коридор, чувствуя, как внутри разрастается странное тепло. Он помог ей. Он не спрашивал почему, не заставлял объяснять. Он просто сказал, что она может учиться сама. «Почему он вдруг так добр ко мне? Получается… он тоже считает профессора Квиррелла странным…» * * * Снег окончательно сошёл, обнажив мокрую чёрную землю; деревья покрылись липкими почками, а в Большом зале стало светлее — зачарованный потолок отражал ясное голубое небо с редкими облаками. Старшекурсники уже начали готовиться к главным экзаменам, первокурсники бегали по двору, радуясь теплу. Даже привидения, казалось, двигались энергичнее, наслаждаясь весной. В подземельях Слизерина по-прежнему стоял холод. Эшлин просыпалась каждое утро с одним и тем же чувством тяжести в груди, которая не проходила. Она давно научилась не замечать насмешек. Научилась не смотреть на них. Научилась дышать, когда внутри всё сжималось от позора. Но они не хотели останавливаться. Гарри и Гермиона больше не были изгоями. Гриффиндорцы простили их после победы Гарри на матче, и теперь они снова ходили по коридорам с высоко поднятыми головами и счастливыми улыбками. Но Эшлин всё ещё оставалась мишенью. Сначала слизеринцы травили её за потерянные баллы, а потом они и правда забыли. Баллы снова набрались кем-то другим. Но про саму Эшлин всё же не забыли. Им словно не нравилось само её существование. Они прятали её вещи, оставляли на парте оскорбительные записки, подсыпали в сумку что-то липкое. Однажды она нашла на своей кровати дохлую крысу. От испуга Эшлин закричала, тем самым только раззадорив подслушивающих мальчишек с курса. Трейси иногда смотрела на неё с откровенным любопытством в глазах, как будто изучала, сколько ещё она выдержит. Эшлин не знала, что она ищет. Слабость? Или силу? Она старалась не давать им удовольствия видеть, как плачет. Она плакала только по ночам, когда все засыпали и можно было уткнуться лицом в подушку и молча выть в темноту. И однажды, когда она шла по подземельям после уроков, Крэбб и Гойл преградили ей путь. Они не говорили ничего нового — просто обзывали её, толкали, пытались вырвать сумку, чтобы заворошить. Эшлин прижалась к стене, чувствуя, как внутри поднимается знакомый ступор. — Эй! — раздался голос за спиной. Крэбб обернулся. Гарри стоял в конце коридора, сжав кулаки. Рон — рядом с ним, его лицо было красным от злости. — Оставьте её в покое, — сказал Гарри. — Или что? — усмехнулся Крэбб. — Или я расскажу близнецам, что вы её трогаете, — сказал Рон, и голос его звучал угрожающе. — Они как раз недавно изобрели заклинание, которое склеивает головы двух людей на целый день. Может, хотите проверить? Крэбб и Гойл переглянулись. Близнецы Уизли были известны своими хулиганскими заклинаниями, и никто не хотел проверять их на себе. Даже они. — Ага, мы тогда расскажем всё профе… — буркнул Крэбб, но в его маленьких глазках всё-таки показался страх. — Убирайтесь, — перебил Рон. И они ушли, бормоча что-то себе под нос, оборачиваясь. Эшлин выдохнула, пытаясь подавить в себе прилив стыда. — Ты как? — спросил Гарри, подходя ближе. — Нормально, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нормально? — переспросил Рон. — Они же тебя почти повалили. — Они меня постоянно трогают, — сказала Эшлин. — Я привыкла. — Так нельзя, — сказал Гарри. — Ты ведь должна уметь защищаться. — Не умею, — ответила она, поправляя съехавшую на бок мантию. — Ты постоянно ищешь отговорки! Над тобой издеваются, а ты «я привыкла»! — воскликнул Рон, пародируя тихий голос Эшлин. — Такое нельзя терпеть! Гарри хмуро посмотрел на Рона, но всё же поддержал друга. — Эшлин, он прав. Даже если ты ещё не умеешь колдовать, ты должна давать отпор хотя бы словами… — Или вообще лучше тебе уже хоть чему-то научиться! — Рон вдруг задумался. — Ну… да, например, заклятие «Танцующие ноги»! Гарри рассмеялся. — Представь, они к тебе снова подходят, а ты им такая — Таранталлегра! И эти две толстые туши вдруг начинают неистово отплясывать! — продолжил Рон, пытаясь повторить танцевальные движения ногами. Гарри присоединился к нему, пытаясь повторить туповатое выражение лица Крэбба. Эшлин залилась смехом. — А неужели и правда есть заклинание, склеивающее головы? — смахивая слёзы смеха, спросила у Рона Эшлин, когда те прекратили отплясывать. — Не, я его на ходу придумал. Но если что, я могу попросить братьев придумать! — Рон вдруг замялся. — Хотя потом они его наверняка протестируют на мне с Перси… И Гарри с Эшлин вновь залились беззаботным смехом. * * * Следующие несколько недель Гарри и Рон учили её. Они встречались в пустых классах, на заброшенных лестницах, в библиотеке после вечера. Рон показывал ей, как правильно держать палочку, как отвечать на оскорбления, как выворачиваться, если её хватают. Иногда к ним присоединялась Гермиона, но из-за сильной занятости ей удавалось лишь бросить пару советов и вновь углубиться в огромные горы книг. А Гарри учил её простым заклинаниям, которые могли бы помочь защитить себя. — Сначала петрификус тоталус, — говорил он. — Если они застынут, ты сможешь убежать. Эшлин пробовала, но у неё не получалось. Палочка дрожала в руке, а заклинание срывалось, отражаясь в стороны. Она чувствовала себя бестолковой. — Не думай, — говорил Рон. — Просто делай. Ты можешь. — Да не могу я… — шептала она, пошатываясь от усталости. — Можешь, — сказал Гарри. — Я тоже не умел. Пока не попробовал. Она попробовала ещё раз. И ещё. И ещё. И однажды — у неё получилось. Перо, которое лежало на парте, вдруг взлетело в воздух. Эшлин смотрела на него, не веря своим глазам. Рон улыбнулся. А Гермиона, отлетев от книг, взвизгнула. А Гарри радостно похлопал в ладоши. — Видишь? — сказал он. — У тебя получается. Эшлин опустила палочку и почувствовала, как внутри разгорается надежда. — Я уже думала, что сквиб… — пробормотала она, пытаясь снова подбросить в воздух перо. — Вообще-то сквибы не могут колдовать с рождения, а ты же могла? — спросила Гермиона, поднимаясь из-за стола. — Нуу… до Хогвартса было пару странностей… — Эшлин попыталась вспомнить, но в голове возникали лишь жестокие отрывки: нож, который предназначался ей, вдруг полетел маме в лицо. Одноклассники, поджигавшие её волосы, вдруг сами по себе остались с переломанными ногами. Говорить об этом не хотелось. — Каких? Ты никогда не рассказывала о жизни до Хогвартса, — спросил Рон. И Эшлин замялась. — Я… ну… не особо ладила с одноклассниками… да и всё… — промямлила она. — Я тоже не ладил! — воскликнул Гарри. — Мои способности проявились в первый раз, когда мой кузен преследовал меня по всей школе. И вдруг я оказался на крыше школьной столовой! Я тогда не понял, что это было… но теперь стало всё ясно. — У меня ничего подобного не было, я просто вдруг резко стала запоминать лучше. И информация из всех прочитанных книг стала закрепляться, словно на клей! Я уже тогда подумала, что что-то изменилось… Но потом к нам с письмом пришла профессор Макгонагалл и объяснила, что я волшебница. — Затараторила Гермиона, перекладывая стопки книг. — Гермиона такая… Гермиона, — Рон шутливо закатил глаза. — А я с рождения знал, что способный, потому что из семьи волшебников. А способности… Ну, однажды мои братья решили подшутить надо мной, а я им в отместку, сам того не понимая, раскидал все вещи по дому. Они потом целый месяц находили их в неожиданных местах. — Так как ты поняла, что волшебница? — вновь спросила Гермиона, наклоняясь поближе. Эшлин попыталась придумать что-то простое, как у всех. Телепортация? Нет. Способность летать? Двигать предметы? В памяти всплыл момент из какого-то фильма, где девочка с помощью телекинеза могла двигать предметы. — Я умела комкать банки из-под газировки… — вдруг выпалила она, не придумав ничего лучше. Гарри и Гермиона переглянулись. — Круто! Как из фильма! — воскликнул он. — И правда… я ещё не слышала о таких случаях… надо будет поискать, — задумчиво промямлила Гермиона. — Какого фима? Фи…льна? — озадаченно спросил Рон, поворачиваясь к Гарри. Эшлин удивлённо посмотрела на него. Она, конечно, слышала о том, что дети из семей волшебников многое не знают о магловском мире. Но чтоб настолько… — Ну… это типа запись с сюжетом, где показываются актёры, как в театре… и они двигаются, — попытался объяснить Гарри. — Чего? Это как фотографии в «Ежедневном пророке»? — удивился Рон. — И вы хотите сказать, что просто пялитесь на живые картинки? — Рон! Мы не пялимся, это целое искусство! — возразила Гермиона. — Но всё же иногда показывают такую бредятину… — улыбнулась Эшлин. — Ты права, — рассмеялась Гермиона. — У меня папа постоянно смотрит программы с лотереей. При этом никогда в ней не участвует! — О да, а моя тётушка только и делает, что залипает в ванильные сериалы! Там та-а-кой ужас! — поддержал её Гарри, драматично закатывая глаза. — Да о чём вы все говорите? — Рон растерянно оглядел друзей. — Я уверена, когда-нибудь ты это увидишь, — успокоила его Эшлин, заливаясь смехом. — И молись, чтоб это были не сериалы! — сказала Гермиона, хлопнув Рона по спине. Они ещё долго смеялись над растерянным лицом Рона, который так и не понял, что такого смешного может быть в этих «двигающихся картинках». Эшлин впервые за долгое время чувствовала себя почти легко — будто на мгновение забыла о проклятии, о Квиррелле, о том, что её что-то преследует даже во сне. — Ладно, — сказал Гарри, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Нам пора. У меня тренировка через час. — А у меня — сочинение по истории магии, — вздохнула Гермиона. — Профессор Бинс задал такое объёмное, что я уже жалею, что вообще умею читать. — Ты никогда не жалеешь, что умеешь читать, — усмехнулся Рон. — Это ты так думаешь, — фыркнула она, но улыбнулась. * * * Прошла неделя. Эшлин сидела в библиотеке вместе с Гарри и Роном за любимым дальним столом. Они делали вид, что готовятся к экзаменам, но на самом деле просто болтали и ждали Гермиону, которая снова пропадала среди стеллажей с книгами. — Она уже час там, — проворчал Рон, глядя на часы. — Может, она заблудилась? — Она никогда не заблуждается в библиотеке, — сказал Гарри. — Это её дом. Дверь в дальний зал с грохотом распахнулась, и в проёме показалась взволнованная Гермиона. Её волосы были растрёпаны, в руках она держала стопку книг, а глаза горели таким огнём, что у Эшлин внутри всё сжалось от предчувствия. — Я нашла! — выпалила она, подбегая к столу и с грохотом сбрасывая книги на поверхность. — Я нашла информацию о камне! Гарри и Рон переглянулись. Эшлин подалась вперёд. — Что ты нашла? — спросила она. Гермиона тяжело дышала, но улыбалась так широко, как Эшлин ещё никогда не видела. — Я нашла имя. Николас Фламель. — Она быстро открыла одну из книг и ткнула пальцем в страницу. — Это известный алхимик. Единственный человек, которому удалось создать Философский камень. Он живёт уже больше шестисот лет! — Шестьсот лет? — Рон присвистнул. — И как он всё ещё жив? — Камень даёт бессмертие, — сказала Гермиона, и её голос дрогнул от волнения. — Он может превращать любой металл в золото и создавать эликсир жизни. Именно его ищет тот, кто был в лесу. Именно из-за него Снейп… — Или кто-то другой, — тихо сказала Эшлин. Гермиона посмотрела на неё, и на мгновение её улыбка померкла. Но она кивнула. — Или кто-то другой, — повторила она. — Я не знаю, кто. Но я знаю, что камень точно хранится здесь, в Хогвартсе. И кто-то хочет его украсть. В библиотеке повисла тишина. Эшлин смотрела на книгу, на имя, которое изменило всё, и чувствовала, как внутри поднимается холодное, страшное предчувствие. Она знала, что это только начало. И что в этой истории ей отведена роль, которую она ещё не до конца понимала. * * * Поздно вечером Эшлин, как всегда, не хотелось возвращаться в комнату. Она снова боялась всех — даже если Рон и запугал Крэбба и Гойла, остальные никуда не делись. Их было слишком много. А она — одна. Поэтому девочка вновь пошла блуждать по коридорам, стараясь ступать бесшумно, чтобы не привлекать внимания Филча или призраков. Ступени мягко скрипели под ногами, факелы мерцали, отбрасывая длинные тени на старые каменные стены. Эшлин шла медленно, позволяя мыслям течь свободно. Она думала о друзьях. О Гарри, который никогда не сдавался, даже когда все были против него. О Роне, который, несмотря на свои страхи, готов был защищать её. О Гермионе, которая искала ответы для неё, хотя могла бы просто забыть. «Я люблю их, — поняла она. — Они — первое, что у меня есть по-настоящему. И я хочу быть с ними. Хочу быть как они. Хочу стать сильной. Хочу, чтобы меня не нужно было спасать». Она остановилась у высокого витражного окна, за которым чернело ночное небо. Внизу, далеко-далеко, виднелась тёмная гладь озера. Эшлин прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Она подумала о маме. «Её я тоже люблю, — сказала она себе. — Но она… она никогда меня не любила. Мама каждый день жалела о том, что я родилась. Она хотела и хочет моей смерти. Я ведь это знаю. Но почему я всё равно так привязана к ней? Почему всё время думаю?» Она не находила ответа. Только режущую боль в груди, которая не проходила, как бы она ни пыталась её заглушить. «Через три месяца учёба закончится. Я вернусь в Лондон. В район Баркинг. На Фаншейф-авеню. В тот дом, где меня никто не ждёт». Она сглотнула. В какой-то момент ей хотелось туда — в знакомую серость, где не нужно было ничего доказывать. Но одновременно — нет. Потому что Хогвартс всё-таки стал её домом. Единственным местом, где она чувствовала надежду. «Я не такая, как мои одноклассники со старой школы. Я — волшебница, а они никто. Они остались там, в серости и бедности. А я вырвалась. Мне дали шанс». Эшлин оттолкнулась от окна и пошла дальше, разглядывая коридоры. Пыльные лестницы, старые гобелены, картины, на которых спящие люди не обращали на неё внимания. Она знала каждый поворот, каждую трещину в камне. Замок словно дышал с ней в унисон. И вдруг прямо перед ней, в пустой стене, кирпичи начали разъезжаться. Эшлин замерла. Сердце пропустило удар. Кирпичи расступались почти бесшумно, открывая узкий проход, ведущий в небольшую круглую комнату. Внутри горел тусклый свет — серебристый, живой, словно прямо в комнату за стеной кто-то поместил кусок луны. Эшлин, не раздумывая, шагнула внутрь. В центре комнаты стояло зеркало. Она узнала его сразу — то самое. Огромное, золотое, с резными ножками в виде когтистых лап. Сейчас оно снова было занавешено старой тканью, но Эшлин знала, что скрывается под ней. Она подошла ближе. Рука сама потянулась к краю ткани, чтобы сдёрнуть её. «Я могу посмотреть. Могу увидеть её снова». Она уже почти коснулась простыни, но вдруг остановилась. Что-то внутри неё оборвалось. «Это бесполезно. Всё это иллюзия. Я никогда не буду такой, как там. А мама… мама никогда не будет так смотреть на меня. Сейчас важно настоящее. Нельзя позволять себе окунаться туда с головой». Эшлин опустила руку. И, с трудом оторвав взгляд от зеркала, оглядела комнату. Помещение было таким же, как в прошлый раз, — круглым, каменным, с высоким потолком, теряющимся в лунном свете. Вокруг зеркала — разбросанные предметы мебели и пыль. Но что-то было не так. Эшлин сделала шаг, и комната словно вздохнула. Прямо у неё за спиной, там, где минуту назад был только голый каменный пол, появился диван. Мягкий, глубокий, с подушками, утопающими в тени. На спинке висел плед — старый, выцветший, но невероятно уютный на вид. Рядом зажглась небольшая лампа, отбрасывая тёплый, успокаивающий свет, заглушая яркий, лунный. Эшлин замерла, не веря своим глазам. Она медленно подошла к дивану и дотронулась до пледа рукой. Ткань оказалась мягкой и тёплой. Эшлин оглянулась на стену, где ещё минуту назад был проход. Кирпичи бесшумно сомкнулись за её спиной, отрезая путь обратно, словно приглашая остаться. «Эта комната… она появляется в неожиданный момент, — поняла Эшлин. — И даёт то, что нужно». Она опустилась на диван. Подушки мягко приняли её тело, плед укутал плечи теплом. Лампа горела ровным золотым светом, и где-то далеко, в самой глубине стен, слышалось дыхание замка. Эшлин легла на бок, поджав колени к груди, и уставилась в потолок, где тени плясали в такт невидимому ветру. Она не знала, кто создал эту комнату. И зачем она открылась именно для неё. Но сейчас — впервые за очень долгое время перед сном — она почувствовала себя в безопасности. Глаза закрылись сами собой. Тёплый свет лампы становился всё размытее, звуки замка — всё тише. Эшлин заснула. И впервые за многие ночи — без страха, без слёз, без мыслей о том, что ждёт её завтра. Комната хранила её тишину, скрывая в стенах. И наконец-то ей снова снился сон. Тот же сон. Она снова стояла в саду, среди аккуратно подстриженных фиолетовых кустов и белых колонн беседок. Всё было так же, как в прошлый раз, — ярко-лиловые цветы покрывали землю, струились по тропинкам, обвивали мраморные опоры. Воздух был плотным, сладким, почти осязаемым, и от него кружилась голова. Но теперь она знала, что будет дальше. «Нужно добраться до особняка, пока меня не поглотит полностью». Эшлин сделала шаг. Цветы нежно коснулись её лодыжек, и она почувствовала, как что-то снова тянется к её коже. На этот раз она не боялась. Она ускорилась. Девочка пошла по фиолетовой тропе, и с каждым шагом бутоны становились всё настойчивее. Они обвивали её ноги, поднимались выше, касались рук. Эшлин не сбрасывала их. Она чувствовала, как они пульсируют в такт её сердцу, как вплетаются в её жидкие волосы, превращая их в густой венок. Сад становился гуще, кусты выше, тени длиннее. Цветы больше не тянулись к ней — они словно замерли в ожидании. Эшлин шла быстро, почти бегом, чувствуя, что если остановится — не сможет уйти. Где-то вдалеке слышался плеск воды. Она свернула за угол и замерла. Перед ней был фонтан. Он стоял в центре небольшой круглой поляны, выложенной белым камнем. Вода в нём была тёмной, почти чёрной, и падала беззвучно, словно не касаясь воздуха. В центре фонтана возвышалась статуя — единорог. Он стоял на дыбах, передние копыта были вскинуты вверх, голова запрокинута, а пасть раскрыта в беззвучном крике. Его белое тело было покрыто пауками — десятками, сотнями каменных точек, которые словно ползли по каменной шкуре, облепляли гриву, вились вокруг рога. Они не двигались хаотично — они текли, как живая река, обнимая единорога, будто стараясь удержать его от падения. Эшлин смотрела и не могла отвести взгляд. Ей казалось, что единорог смотрит на неё. Что его крик — беззвучный, застывший — обращён именно к ней. И вдруг вода в фонтане дрогнула. Из глубины, из чёрной глади, стали подниматься цветы. Всё те же ярко-фиолетовые бутоны. Они распадались, вырастая из пучины и поглощая статую. Эшлин оторвалась от земли и побежала. «Нет! Нет! Нужно добраться до здания! Оно поглотит меня, и я проснусь!» Но ноги обожгло колючей болью. Девочка посмотрела вниз. Цветы снова охватили её ступни, подобрались к коленям и ладоням. Эшлин попыталась сделать ещё шаг — но не смогла. Фиолетовые бутоны покрыли шею и лицо, вырастая из тонкой кожи. Перед ней снова появилось неестественное зеркало. И Эшлин словно вновь смотрела на себя со стороны. Глаза яркие, лиловые. А тело словно превратилось в непонятную массу пульсирующих однотипных букетов. «Я сейчас проснусь», — с грустью поняла она и попыталась задержаться в этом моменте хоть ненадолго. Лицо жгло, руки словно горели огнём. А тело болело. Но было и другое — снова то чувство. Чувство единения с чем-то огромным и могучим. Оно поглощало её душу всё сильнее, причиняя боль, но вместе с тем и эйфорию. Эшлин попыталась прикоснуться к себе — и в этот момент сад дрогнул. Цветы резко сжались, свет померк, фиолетовое небо треснуло, как старое зеркало. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног, и провалилась в тёплую, тягучую темноту. Эшлин проснулась. В каменной комнате было тихо. Лампа всё ещё горела, отбрасывая золотые блики на стены, но свет стал тусклее, будто заснул вместе с ней. Плед сполз на пол, а тело всё ещё помнило странную боль и жар. Эшлин села. Она провела рукой по лицу — оно было мокрым и горячим от пота. Ладони горели, но на коже не было ни ожогов, ни следов от цветов. Она поднесла руки к глазам. Она смотрела на свои пальцы и чувствовала, как внутри ещё дрожит эхо того сна. Того чувства единения. Она дышала тяжело, пытаясь унять дрожь. Комната больше не казалась убежищем — она стала клеткой, в которой она проснулась, но не до конца. Эшлин закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Да что со мной происходит? * * * Через неделю друзья встретились в пустом классе на третьем этаже — подальше от Филча, от портретов и лишних ушей. Эшлин сидела на подоконнике, Гарри стоял у двери, Рон и Гермиона устроились на партах. Гарри выглядел взволнованным, почти ликующим. — Я проследил за Снейпом после матча, — сказал он. — Он пошёл в Запретный лес. Я полетел за ним на метле и спрятался в кроне дерева. — Он заметил тебя? — спросила Гермиона. — Нет. Он разговаривал с Квирреллом. — Гарри перевёл дух. — Снейп спрашивал его, как пройти мимо Пушка. Он хочет украсть камень. А Квиррелл испугался его и сказал что-то типа «Я сделаю это, господин». Снейп запугал его! — Я же говорил! — воскликнул Рон, ударив кулаком по парте. — Он всегда был подозрительным. Вечно пялится на Гарри, вечно снимает баллы с Гриффиндора. Конечно, это он! — Но зачем ему тогда помогать ставить защиту? — спросила Гермиона, нахмурившись. — Если он сам хочет украсть камень? — Чтобы знать, как её обойти, — сказал Гарри. — Это очевидно. Эшлин молчала. Она смотрела в окно, за которым медленно темнело небо. Внутри неё поднималось тягучее сопротивление. Она знала, что это не он. — Это не правда, — сказала она тихо. Повисла тишина. Гарри обернулся к ней. Рон приподнял бровь. — Что? — переспросил он. — Это не правда, — повторила Эшлин, уже громче. — Снейп не хочет красть камень… Кто угодно — но не он. Гарри и Рон переглянулись. Гермиона смотрела на неё со странной жалостью в глазах. — Ты серьёзно? — спросил Гарри. — Ты ведь слышала, что я сказал. Он спрашивал Квиррелла, как пройти мимо Пушка. — Он мог спрашивать его по другой причине, — сказала Эшлин, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Может, он проверял Квиррелла. Может, он хотел убедиться, что камень в безопасности. — Он ненавидит Гарри, — сказал Рон. — Он всегда был к нему несправедлив. И к тебе, Эшлин. Он унижал тебя на уроках, снимал баллы, заставлял чистить котлы, в то время как Малфоя он отпустил сразу. Почему ты вдруг так уверена в нём? Эшлин почувствовала, как внутри всё сжимается. Она не могла сказать им правду. Не могла рассказать про ту ночь в подземельях, про то, как Снейп промывал её раны, как он не рассказал о её проступке Дамблдору. Она не могла объяснить им, что чувствовала, когда он смотрел на неё. — П-потому что я знаю, — сказала она, потупив взгляд. — Просто знаю. — Это не аргумент, — усмехнулся Рон. — Ты не можешь просто «знать». — А вы не можете просто верить тому, что слышали, — ответила Эшлин, поднимая на них глаза. — Снейп не идеален. Он может быть жестоким и несправедливым. Но он не злодей. Я не знаю, что он делал в лесу, но я знаю, что он не хочет красть камень. Гарри посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было злости — только недоумение. — Почему ты так уверена? — спросил он. Эшлин не ответила. Она смотрела в пол и чувствовала, как тяжесть их недоверия давит на плечи. — Я просто знаю, — повторила она. И в комнате повисла тяжёлая тишина. * * * Когда друзья разошлись, Эшлин осталась сидеть на подоконнике в пустом классе, глядя на уже тёмное небо. В голове всё ещё звучали слова Гарри: «Снейп запугал Квиррелла. Я сам слышал». «Гарри слышал то, что хотел услышать, — думала она. — Он ненавидит Снейпа. Он ищет подтверждение своей ненависти. А Рон и Гермиона верят ему, потому что они — одна команда. Они всегда будут верить друг другу, даже если ошибаются». Она вспомнила лицо Снейпа в ту ночь, когда он промывал её раны. Его холодные пальцы, которые были такими осторожными. Его голос, когда он сказал: «Я пытаюсь научить вас не быть марионеткой, Гринголд». Он не был благородным. Но он не был и злодеем. «Они не видят того, что вижу я, — поняла она. — Они видят врага. А я вижу… я не знаю, что я вижу. Но это не зло». Эшлин спрыгнула с подоконника и прошлась по коридору. Тишина давила на уши, но внутри неё нарастала решимость. «Гарри будет искать камень. Он убеждён, что Снейп хочет его украсть. Он пойдёт туда, и он может погибнуть. А я не могу этого допустить». Она остановилась, достала из кармана мантии палочку и посмотрела на неё. Трикупольная Игла мерцала в полумраке, как живая. «Я не могу убедить их. Я не могу заставить их поверить. Но я могу быть там. Я могу следить за Квирреллом. Если он тот, кто охотится за камнем, я узнаю это. И я смогу что-то сделать». Эшлин сжала палочку и убрала её в карман. «Я буду следить за ним. Я не дам им умереть из-за того, что они ошибаются». Она развернулась и пошла в сторону Большого зала, где ужин уже подходил к концу. Она знала, что Квиррелл будет там. Впервые в жизни Эшлин чувствовала, что знает, что должна делать, чтобы защитить тех, кто ей дорог. И она была готова. Даже если никто не поймёт.