Дитя проклятой крови

Эшлин проснулась в огне. Она не поняла этого сразу — только почувствовала, как что-то сжигает кожу, как воздух становится горячим и тяжёлым. Она открыла глаза и увидела, что паутина, которой она была замотана, горит. Фиолетовое пламя ползло по серебряным нитям, пожирая их, расплавляя, превращая в пепел. Оно не обжигало лицо, но тело горело — там, где паутина касалась кожи, оставались красные, пульсирующие ожоги. Пауки не могли подойти. Они с шипением отползали, взбирались на деревья, перебирались друг на друга, убегали дальше в лес. Их глаза горели в темноте, но они не нападали. Они боялись пламени. Того, что вырывалось из паутины, в которой она лежала. Эшлин дёрнулась, чувствуя, как огонь освобождает её. Паутина таяла, лопалась, оставляя на её коже тонкие, обожжённые линии. Только через время она поняла, что кричит. От боли, от самого факта, что она окружена огнём. В памяти вспыхнули кадры прошлого. Подожжённые волосы. Жестокие дети, прижавшие её к земле. Боль и животный страх. Но теперь внутри неё поднималось что-то другое — странное облегчение и триумф. Она больше не была паучьей пленницей. Она выбралась. Превозмогая боль, Эшлин села, стряхивая с себя остатки тлеющих нитей. Кожу жгло, пальцы дрожали, а одежда обгорела, но она заставила себя встать. Ноги подкашивались, но она устояла. Она стояла на земле, среди обгоревшей паутины, с красными следами ожогов на руках и шее, и чувствовала, как холодный воздух касается обнажённой кожи. Она не знала, что это было. Не знала, почему паутина загорелась. Ей не хотелось сейчас думать об этом. Нужно бежать. Пауки в траве отступили дальше, а со спины послышался быстрый скрежет огромных ног. Арагог вылезал из дупла. Но теперь это было не так, как прежде, когда он с усталостью медленно перебирал лапы. Теперь Эшлин слышала яростный стук его огромных челюстей и тяжёлый скрип древесной коры под его лапами. — Ты… как ты смогла… — яростно прошипел Арагог, спрыгивая с дерева. Эшлин рванула вперёд, не оглядываясь. — Схватите её! — послышался рев. И десятки пауков устремились за ней. Девочка бежала, стискивая в руке палочку. Ветер больно хлестал по обгоревшим участкам кожи, но она не останавливалась. Эшлин было страшно обернуться. Она слышала топот сотни огромных лап. Они приближались. Она бежала, не чувствуя боли, не чувствуя усталости, только одно: она должна успеть. За спиной трещали ветки, скрежетали челюсти, и топот огромных лап сотрясал землю. Пауки настигали её. Они мелькали среди стволов деревьев, их глаза горели в темноте, как сотни маленьких фонарей, преследующих её. Эшлин чувствовала, как воздух за спиной становится тяжелее, как чьи-то мохнатые лапы почти касаются её плеч. Она не знала, сколько их. Десятки. Сотни. Все они мчались за ней по команде своего короля. Она свернула в густые заросли, надеясь, что паукам будет сложнее пробираться между стволами. Но они не отставали. Их лапы скребли по коре, они перепрыгивали через корни и низкие ветки, и расстояние между ними сокращалось. Вскоре они окружили её — десятки огромных тел сомкнулись в кольцо, отрезая путь к спасению. Их глаза горели в темноте, челюсти щёлкали, и из глубины леса всё ещё слышался яростный рёв Арагога. — Схватить! — донеслось до неё. Эшлин замерла, чувствуя, как страх сковывает горло. Пауки двинулись к ней, их лапы уже тянулись к её рукам, ногам, чтобы снова опутать серебряными нитями паутины. Она сжала палочку в руке, чувствуя, как Трикупольная Игла накаляется до предела. — Только посмейте! — яростно крикнула она, не узнавая себя, и вскинула палочку перед собой. — Я наследница крови Гибан! Подчиняйтесь! Пауки отступили, но лишь на мгновение. Из глубины леса вновь послышался рык Арагога, и они продолжили наступление. — Я убью вас! Подчиняйтесь мне! — закричала она громче и нацелила палочку прямо в голову одному из пауков. Он был больше неё, сильнее. Но всё же отступил, пошатываясь на лапах. Её голос разнёсся по лесу, и на мгновение Эшлин показалось, что больше ничего не произошло. Пауки всё ещё двигались к ней, их глаза горели злобным светом. Но потом ещё один отступил. Второй замер, перебирая лапами на месте. Третий — и через секунду вся погоня застыла, как по команде. Эшлин тяжело дышала, чувствуя, как палочка пульсирует в её руке. Пауки смотрели на неё, и в их глазах — в сотнях маленьких чёрных глаз — она увидела странный отблеск. Фиолетовый. Тот самый, что она видела в своих снах, в зеркале, в глазах отца. Она не поняла сначала. Смотрела на их глаза, на этот лиловый свет, и не могла поверить. Потом перевела взгляд на палочку. В её серебристой поверхности, в тусклом отражении, она тоже увидела фиолетовое свечение. Свет исходил не от пауков. Свет исходил от неё. Эшлин поднесла руку к лицу, коснулась горячих век. Глаза горели — не болью, а жаром, который разливался по всему телу. Она поняла. Это лиловое пламя — её. Её глаза, её кровь, её проклятие. Нет, её сила. Пауки отступили. Медленно, неохотно, но они расступились перед ней, открывая путь. Их глаза всё ещё отражали её свет, но теперь они не пытались её схватить. Она приказала, и они послушались. Они признали её. Полностью. Где-то вдалеке, за их спинами, показалось огромное тело Арагога. Он стоял за своими детьми и смотрел прямо на Эшлин. На её глаза. Арагог медленно кивнул, наклонившись телом, и ушёл. Он тоже признал её. Может быть, он понял, что теперь Эшлин не страшен Квиррелл и то, что живёт в нём. Может быть, он понял, что она справится. А может быть, он тоже подчинился ей. Эшлин развернулась и побежала дальше, чувствуя, как фиолетовый свет постепенно угасает в её глазах, оставляя только приятное тепло в глазницах. * * * Она не знала, сколько времени уже бежит. Вереницы из пауков больше не было, и она не знала, куда идёт. Она просто бежала наугад — туда, где сквозь чёрные стволы пробивался свет красного закатного солнца. Ноги сами несли её в ту сторону, где небо горело красным, как предупреждение о неминуемой опасности. Ей стало холодно. Обгоревшая юбка не прикрывала колени, и ветер, пронизывающий чащу, больно касался обнажённой кожи, обветривая ожоги. От рубашки почти ничего не осталось — она держалась на нескольких уцелевших лоскутках, прикрывая лишь плечи и грудь. Из-под неё виднелась тонкая майка, которую она надела утром, даже не думая, что вечером будет бежать через лес в таком виде. Зелёный галстук развязался и болтался где-то за спиной, как бесполезный шарф. А сумка вовсе осталась в логове пауков. Лёгкие горели от бега, в боку кололо, но она не останавливалась. Каждый шаг отдавался болью в обожжённых ногах. И вдруг впереди, на фоне алого неба, показалась знакомая пещера. Та самая, из которой она когда-то вышла в Запретный лес в прошлый раз. Серые стены, сливающиеся со скалой верхушки башни, заросшие мхом, отозвались в сердце неприятным воспоминанием. Эшлин вскарабкалась по мокрым, скользким камням, цепляясь за выступы оцарапанными пальцами. Она едва дотянулась до подоконника старого окна, вросшего в скалу, и с трудом подтянулась наверх. Тонкие детские руки задрожали от напряжения, и на мгновение ей показалось, что она сорвётся вниз, но она заставила себя держаться. Ещё одно усилие — и она перевалилась через подоконник, тяжело рухнув на каменный пол внутри знакомой круглой башни. Она не сразу поднялась. Лежала на полу, переводя дыхание, чувствуя, как колотится сердце, а тело схватывают судороги. Девочка поднялась на дрожащих ногах и оглядела комнату. В центре, как и раньше, висела та самая ржавая клетка. Эшлин отвернулась, обогнула её с полузакрытыми глазами, стараясь не смотреть на то, что было внутри. Она не хотела снова видеть обескровленное тело паука с иглами, воткнутыми в брюхо. Она просто прошла мимо, чувствуя, как холодок пробегает по спине, и начала спускаться по узкой винтовой лестнице вглубь пещеры. Ступени снова были мокрыми и скользкими, и она держалась рукой за моховую стену. А в голову, словно после перезарядки, хлынул поток мыслей. «Я накричала на них. Они ведь просто хотели меня уберечь. А я… я испугала их. Ещё и угрожала убить…» Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как сухая кожа на исцарапанных ладонях натягивается. «Арагог сказал, что если я умру — они тоже умрут. Но почему? Неужели мы так сильно связаны?» Эшлин остановилась на мгновение, прислонившись к холодной стене. Перед глазами снова вспыхнул фиолетовый свет. «Огонь. Он появился из ниоткуда, пока я спала. Он сжёг паутину. Освободил меня. Это сделала я? Неужели я создала этот огонь?» Она посмотрела на свои руки — бледные, тонкие, в ссадинах и ожогах. Руки, которые не могли поднять метлу в воздух, которые, казалось, ничего не умели. «Это бред. Я не могу даже нормально колдовать, а тут — целый огонь. Это точно не я». Девочка оттолкнулась от стены и продолжила спускаться, не чувствуя, как мысли снова уносятся в другую сторону. «Отец. Он звал меня. В том сне… его глаза — такие же, как у меня. Ужасающе лиловые. И имя… он назвал меня каким-то именем. Не Эшлин. Другим. Что-то на Д…? Нет, на В… или на А?» Она остановилась, пытаясь вспомнить, но в памяти остался только звук его голоса — низкий, глубокий, почти чужой. Она не могла вспомнить имя. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы. — Почему я не пошла к нему? — прошептала она в пустоту лестницы. — Вдруг я бы запомнила? Эшлин спустилась наконец на дно пещеры и побежала к узкому, знакомому проходу, ведущему в замок. Сердце колотилось, в висках стучало. «И что я сделаю, когда приду? Начну угрожать? Ага… Квиррелл убьёт меня первой, и я ничем не смогу помочь им…» Тревожность нарастала, и Эшлин вновь остановилась прямо перед входом. — Ты что, передумала? — вполголоса спросила она у себя. — Боишься за друзей, но при этом своя жалкая шкура дороже? Эшлин развернулась и направила палочку в камень. — Инсендио! — выкрикнула она, вспомнив единственное огненное заклинание, которое знала. Но ничего не произошло. — Инсендио! — крикнула она снова, но уже громче. Снова ничего. — Я сказала Инсендио! — Эшлин хаотично взмахнула палочкой, пытаясь вспомнить движение из учебника, которое видела мельком. Но с конца Трикупольной иглы лишь высыпалась пара жалких искр. — Боже! И зачем я только туда собралась! Лучше бы смирно сейчас спала в паутине, как муха! Хоть никому не буду мешать! — крикнула она, в ярости бросив на камни палочку. Эшлин тут же пожалела о содеянном, когда игла заискрилась, начав крутиться, словно фейерверк. Девочка взвизгнула, отскочив на три метра. — Прости! Прости меня, пожалуйста! — Эшлин зажмурилась и попыталась подойти к палочке, но та, словно и правда рассердилась, стала пускать искры теперь только в сторону девочки. — Я знаю, я жалкая! Я не достойна тебя! Но ты же сама меня выбрала! Теперь мучаешься! — Эшлин закрыла лицо руками и расплакалась. — Почему все говорят, что я какая-то особенная? Если всё наоборот?! — Она осела на пол. — Я умею только плакать… Вот даже сейчас! Что-то происходит, а я снова рыдаю! Эшлин почувствовала, как пещерный холод вдруг отступил. Но она не заметила, как палочка прекратила вращаться и фиолетовый свет распространился по полу. — Я расскажу всё Макгонагалл! Скажу, что они в опасности! А сама никуда не пойду! — кричала она, слыша, как её голос отскакивает от стен. — Я им всем только помешаю! Я всегда ме… — Эшлин остановилась, когда сквозь закрытые глаза почувствовала свет. Девочка открыла глаза и увидела огонь. Фиолетовое пламя охватило камни и стены, перепрыгивая с одного места на другое. Эшлин соскочила с пола. Огонь не обжигал. Он не шипел и не трещал, как обычное пламя. Он просто струился по камням, как живая вода, переливаясь лиловыми и серебряными оттенками. Он не жёг стены, не оставлял копоти. Он словно слился сам с собой в танце. Эшлин смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается узнавание. «Это тот же огонь. Но не от палочки». Эшлин подняла палочку с пола. В её отражении она увидела свои глаза. — Лиловые… Огонь потянулся к ней, обвивая её ноги, как те фиолетовые цветы из сна. Эшлин в страхе отшатнулась, но огонь вновь настиг её. Но он больше не причинял боли. И она вдруг поняла — в лесу огонь сжёг паутину, и только она обжигала её. Эшлин опустилась на корточки, притрагиваясь ладонью к огню и чувствуя, как слёзы на щеках моментально высыхают. — Я не знаю, смогу ли я им помочь, — прошептала она. — Мне нужно, чтобы ты был там, со мной. Огонь дрогнул и исчез, оставляя после себя тьму. Эшлин коснулась рукой камней. Они были холодными, словно никакого огня не было. «Огонь», — подумала она, и вдруг пещера вновь озарилась ярким свечением, наполняясь фиолетовым пламенем. — Хватит, — не веря своим глазам, прошептала она, и огонь вновь исчез. Эшлин выпрямилась, чувствуя, как начинает что-то осознавать. — Это временно… Во сне я сделала неправильный выбор. Мне не дадут использовать огонь ещё раз. Девочка коснулась горячих век и, заправив растрёпанные волосы за уши, направилась к узкому входу. «Я решила, уже поздно что-то менять». Эшлин прижала руки к груди и протиснулась в узкое пространство. * * * Девочка шла по узкому, мокрому проходу, чувствуя, как стены давят на неё с обеих сторон. Воздух был спёртым, пахло сырыми камнями и плесенью. Она уже почти привыкла к темноте, как вдруг её пальцы разжались, и палочка выскользнула из рук, с глухим стуком упав на каменный пол. Эшлин замерла. Сердце пропустило удар. Она опустилась на колени, нашаривая палочку в полной темноте. Пальцы дрожали, когда она коснулась холодного металла — и в тот же миг палочка засветилась лунным светом, который разлился по полу, высвечивая пыль и трещины в камне. И тогда она увидела то, чего не замечала раньше. Прямо под её ногами был люк. Старый, железный, с ржавой ручкой, почти скрытый слоем грязи и мха. Крышка едва выступала над поверхностью, но свет палочки высветил её очертания — палочка хотела, чтобы Эшлин это заметила. Она не стала долго думать. Тревога нахлынула новой волной, окатив лоб холодным потом, но девочка понимала — палочка не просто так упала. Она что-то подсказывала. Эшлин ухватилась за ржавую ручку и потянула. Люк поддался с противным скрипом, открывая чёрный зев, из которого пахнуло холодом и сыростью. Она зажмурилась на мгновение, а потом посветила вниз. Свет палочки выхватил из темноты каменные ступени. Узкие, крутые, уходящие куда-то вглубь. Эшлин перевела дыхание и, собравшись с силами, перекинула ногу через край. — Нужно быстрее, — прошептала она себе и начала спускаться. Железные палки, заменяющие ступени, были покрыты мхом и влагой. Она держалась за ржавые перила, стараясь не смотреть вниз, но свет от палочки разгонял темноту, и она видела, как лестница уходит всё глубже. Где-то над головой что-то зашуршало, а потом она почувствовала, как что-то холодное и живое упало ей на плечо. Крыса. Эшлин взвизгнула, дёрнулась и чуть не сорвалась вниз. Она вцепилась в стену сзади, едва удержав равновесие, и сбросила крысу с плеча. Та с писком скрылась в темноте, а Эшлин выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она продолжила спуск. Ещё минута — и ступени закончились, сменившись низким коридором, где пришлось почти полностью наклоняться, чтобы не удариться головой о потолок. Стены были грубыми, неровными, и Эшлин чувствовала, как они сжимают её со всех сторон. Она пошла вперёд, сжимая палочку, и вскоре вышла в небольшое пространство — узкое, тёмное, но достаточно высокое, чтобы выпрямиться. Она стояла в каком-то коридоре. Незнакомом, но явно ведущем к замку. Коридоры постепенно начинали выглядеть иначе. Стены становились ровнее, факелы на них горели ровным жёлтым светом, а не тусклым зелёным светом мха, как в заброшенных подземельях. Пол был выложен аккуратными каменными плитами, кое-где покрытыми пыльными коврами. Это уже не походило на старые катакомбы — это напоминало обычные коридоры Хогвартса. Эшлин шла, петляя между залами, сворачивая за углы, и каждый раз замирала в страхе, когда перед ней открывался новый проход, в боязни того, что за каждым поворотом её ждёт Квиррелл — с его жуткими водянистыми глазами, запахом чеснока и уже убивший Гарри, Рона и Гермиону… Она сжимала палочку так, что пальцы немели, но каждый раз за углом оказывалась только пустота. И вдруг она вышла к винтовой лестнице. Красивой, каменной, с витыми перилами, уходящей куда-то вниз. Эшлин остановилась на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Только её нервное дыхание и далёкое эхо капель. Она начала спускаться. Лестница привела её в огромный зал — круглый, высокий, с колоннами по краям и красивым мозаичным полом. В центре, на небольшом каменном пьедестале, стояло то самое зеркало. Огромное, золотое, с резными ножками в виде когтистых лап. То самое, которое она видела дважды в необычной комнате. Эшлин замерла. Сердце на мгновение затихло, а потом забилось с новой силой. «Я снова здесь. В той комнате. Но как? Я же вообще глубоко под Хогвартсом…» Она огляделась. Вокруг не было стен, уходящих в лунный свет, не было дивана с пледом, не было лампы. Только зеркало и пустота. Но знакомое чувство уединения вернулось, и она позволила себе выдохнуть. «Здесь нет Квиррелла. Здесь безопасно». Она уже почти решила повернуть обратно к люку, чтобы продолжить путь к закрытому коридору, как вдруг услышала знакомый до боли голос. — Эшлин… Она обернулась. В зеркале стояла её мать. Другая. Улыбающаяся, с мягкими глазами, с протянутыми руками. Она смотрела на дочь так, как никогда не смотрела в реальности. — Эшлин, — повторила мать мягким голосом. — Иди ко мне. Эшлин не могла дышать. Она смотрела на это отражение и чувствовала, как внутри неё всё рушится. Она знала, что это ложь. Она знала, что мать никогда не говорила с ней так. Но она хотела верить. Хотела, чтобы это было правдой. Она сделала шаг к зеркалу. Потом ещё один. — Мама… — прошептала она, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Мать в зеркале не ответила. Она просто тепло улыбалась. Эшлин подошла к зеркалу вплотную. Она протянула руки, словно собиралась обнять отражение, прижаться к той нежной, улыбающейся матери, которой никогда не существовало. Её пальцы почти коснулись холодной глади зеркала, когда за фигурой матери появилась другая тень. Высокая, тёмная, чёрная, как сама тьма. Выше матери на две головы. Эшлин не видела лица, но уже знала. Отец. Он подошёл к матери сзади, бесшумно, как призрак. Его рука скользнула в карман пальто и вытащила нож. Длинный, острый, блеснувший в золотом свечении зеркала. Эшлин хотела закричать, но голос застрял в горле. Она смотрела, как он заносит нож над матерью. Как лезвие со свистом рассекает воздух. — Мама! Сзади! — вырвалось у неё. Нож резко вошёл в живот матери. Белое платье мгновенно окрасилось кровью, расползающейся тёмным пятном. Эшлин хотела отвернуться, закрыть глаза, но не смогла. И тогда мать медленно, с той же нежной улыбкой, перехватила нож у отца и, не меняя выражения лица, спорола собственный живот сильнее. Глубже. Кровь хлынула потоком, заливая её руки, её платье, пол вокруг. Эшлин упала на колени. Она кричала, но звук словно не выходил. Она плакала, просила остановиться, но мать не слушала. — Я не хотела тебя рожать, — сказала она тихо, тем же нежным голосом, что и раньше. — Он отравил моё чрево своим проклятием. Мне так плохо, Эшлин. Мне так больно. Эшлин смотрела, как кровь стекает по пальцам матери, и не могла пошевелиться. — Я хотела, чтобы ты умерла, — продолжала мать. — Я хочу, чтобы ты умерла сейчас. Отдай свою жизнь лорду. Так ты прекратишь мои мучения. Эшлин закричала. Громко, отчаянно, чувствуя, как мир вокруг трескается, как зеркало начинает плавиться. И мать вышла из него. С ножом в руке. Она занесла нож над Эшлин. — Помоги маме… И вдруг — боль. Острая, режущая, как удар молнии. Эшлин вырвалась из транса, и мир перед глазами изменился. Она стояла на коленях в центре того же зала, но зеркала уже не было. Вместо него — пустота. А над ней, с ножом в руке, стоял Квиррелл. Его глаза горели безумным светом. Он тяжело дышал, его лицо было искажено гримасой, которая не была похожа ни на страх, ни на злость. Он держал тот самый нож — длинный, острый, блестящий в тусклом свете факелов. — Наконец-то, — шептал он. — Наконец-то. Эшлин почувствовала, как лезвие входит в её руку — в левое предплечье, оставляя длинный, ровный порез. Кровь хлынула, горячая и яркая, заливая разодранный рукав рубашки, стекая по пальцам на каменный пол. Она закричала. От боли, от шока, от ужаса, от того, что всё это было реальностью. Она оттолкнула его, зажимая рану другой рукой, и отползла назад, чувствуя, как кровь струится сквозь пальцы. — Что вы… г-где мама…? Квиррелл мерзко ухмыльнулся. — Глупая, это было всего лишь заклинание иллюзии, — пояснил он, повертев в руке палочку Эшлин. — Эта тема была на прошлой лекции… но увы, ты предпочла играть со мной в прятки. Эшлин хотела выхватить у него из рук палочку, но профессор уже засунул её себе за мантию. — Покажи ей меня, — вдруг проскрипел незнакомый голос откуда-то за его спиной. Улыбка Квиррелла мерзко дрогнула. Его лицо исказилось сначала в испуге, потом в покорности. И тогда Эшлин заметила: на его голове нет прежнего лилового тюрбана. Профессор медленно повернулся к ней спиной. И она увидела. Лицо. На затылке Квиррелла было лицо. Словно изваянное из черепа, оно было бледным, почти белым, с узкими ноздрями и тонкими, бескровными губами. Глаза — маленькие, внимательные, голодные. — Наконец-то, — прошептало лицо. Голос исходил из него, и челюсти Квиррелла не двигались. — Я так долго ждал тебя, наша маленькая Гибан. Эшлин не могла дышать. Она чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Тошнота подступила к горлу, и она вжалась ладонями в каменный пол, пытаясь отползти назад. — Нет… — прошептала она. — Ч-что ты… — Что я? — усмехнулось лицо, сморщив натянутую кожу. — Я тот, кому ты была обещана ещё до того, как твоя мать узнала о тебе. Голос этого существа невнятно и с шипением распространялся по залу, словно расплываясь по стенам. Эшлин стало казаться, что всё в этой комнате нереально. Что это опять заклинание, что этого просто не может быть. Душа словно вышла из тела, рука не болела, лишь только тепло собственной крови обволакивало голые ноги. — Твоя мать думала, что сможет обмануть меня, — прошипело существо. — Сказала, что ты умерла в утробе. Что я никогда не получу того, что было обещано. Что кровь Гибанов угасла вместе с тобой. Его маленькие глаза сузились, и в них вспыхнула холодная злоба. — И как видишь, она ошиблась. Ты здесь. Стоишь передо мной. Ждёшь своей благородной участи. Лицо на затылке приблизилось, словно он пытался подойти ближе, хотя его тело оставалось неподвижным. — Ты и Поттер, — сказало оно. — Вы оба родились для меня, чтобы умереть. И с самого рождения вы были моими. Но мальчик… мальчик чудом выжил. Случайность, которая сделала меня тем, кем я стал. Посмотри на меня. Посмотри, что они сделали со мной. Что сделала со мной эта «случайность». Я был великим. Я был ужасом, который заставлял дрожать самые могущественные семьи. Я добивался всего, чего хотел. Мир лежал у моих ног, и я брал то, что принадлежало мне по праву силы. Эшлин смотрела в его маленькие, наполненные злобной жаждой глаза, чувствуя, как внутри неё всё холодеет. Слова застряли в горле, и она едва могла дышать. — А теперь посмотри. Посмотри, во что я превратился. Осколок. Тень. Паразит, который цепляется за этого жалкого червя, потому что у меня нет даже собственного тела. И всё из-за Поттера. Из-за мальчишки, который должен был умереть в ту ночь. Который был рождён для того, чтобы пасть от моей руки. Эшлин пронзило молнией осознания. Она поняла, кто стоит прямо сейчас перед ней. Она вспомнила, как Гарри рассказывал о том, что случилось. Его полные горечи и страха глаза, когда кто-то говорил об этом. Как на уроках истории профессор Бинс вздрагивал, когда нужно было упомянуть о нём. Как все в Хогвартсе боялись произносить его имя… — Ты… — прошептала она. — Волан-де-Морт, — закончило лицо за неё, расплываясь в улыбке. — Да. Я тот, кто завершит начатое и изменит этот никчемный мир. А ты мне в этом поможешь. Но не бойся. Ты умрёшь не зря. Твоя кровь даст мне силу восстановиться. И тогда я свершу правосудие. Он замолчал, и тишина стала тяжёлой, как свинец. — Твоя кровь — ключ. Кровь, которая текла в жилах твоих предков, когда они заключали сделки с тьмой. Кровь, которая обещана мне твоим отцом. Кровь, которая даст мне силу, чтобы снова стать тем, кем я был. Великим. Бессмертным. Непобедимым. От этих слов Эшлин скрутило все внутренности, в глазах всё потемнело, и казалось, что она вот-вот сойдёт с ума. — Мой… отец? — прошептала она, чувствуя, как боль из руки переносится по всему телу. — Малек Гибан был моим верным слугой. Его идеальная кровь во многом помогла мне. Он отдал мне всё, что имел. Свою семью, своё имя, свою душу. И он отдал мне тебя. Эшлин слышала его слова, но не могла осознать их. Каждое слово вонзалось в её мозг, как нож. — Малек… — повторила она, чувствуя, как имя отца обжигает губы. — Он… он знал обо мне? — Он создал тебя, — прошептал Волан-де-Морт. — Он нашёл твою мать, обычного магла, и сделал её сосудом для моей будущей силы. Он знал, что его кровь — единственная, что сможет выдержать моё присутствие. Что ты — единственная, кто сможет дать мне новую силу. Эшлин покачнулась. Она смотрела на лицо Волан-де-Морта, на его мутные глаза, и чувствовала, как внутри неё всё рушится. Её отец, которого она никогда не знала, которого боялась и ненавидела, был не просто монстром. Он был тем, кто продал её ещё до рождения. Он обрёк её на смерть, как скот. — Ты не должна была выжить, — продолжал Волан-де-Морт. — Твоя мать должна была убить тебя, когда поняла, что носит в себе. Но она не смогла. Она сбежала, спряталась, солгала мне. И я потерял тебя на долгие годы. Но теперь ты здесь. И пришла ко мне сама. Ты чувствуешь зов долга. Эшлин смотрела в его глаза, и в её голове проносились обрывки воспоминаний. Мать, которая кричала на неё. Мать, которая боялась её. Мать, которая ненавидела её за то, что она существовала. Он замолчал. А потом добавил — тихо, почти с любовью: — Ты была рождена для того, чтобы умереть, а я — чтобы жить. Прими свою судьбу. И, может быть, я позволю Гарри умереть быстро. Волна понимания хлынула в голову. «Он убьёт меня!» И Эшлин соскочила с места. Она не думала. Не планировала. Она просто сделала то, что пришло в голову в этот единственный миг, когда страх и инстинкт слились в одно. Она замахнулась и изо всех сил ударила ногой Квиррелла прямо в спину. Квиррелл вскрикнул и, потеряв равновесие, рухнул на каменный пол, ударившись головой. Лицо на его затылке издало шипящий, яростный звук, похожий на змеиный свист. — Огонь! — вскрикнула она, призывая фиолетовое пламя. Но оно не появилось. — Огонь! — она попробовала громче, но снова ничего. Эшлин не стала ждать. Она развернулась и побежала. Её ноги несли её к выходу из зала, сердце колотилось где-то в горле. Кровь всё ещё капала из порезанной руки, оставляя тёмные пятна на каменном полу, но она не чувствовала боли. Только одно — нужно бежать. Бежать, пока он не поднялся. Бежать, пока он не схватил её. Бежать, пока она ещё жива. — Стоять! — закричал Волан-де-Морт голосом, полным ярости. Но Эшлин не остановилась. Она влетела в узкий коридор, ведущий из зала, и побежала по нему, не разбирая дороги. Где-то позади слышались тяжёлые шаги и шипение, от которого кровь стыла в жилах. Она не знала, куда бежит. Не знала, есть ли выход. Она просто бежала, сжимая в руке палочку, и надеялась только на то, что там, впереди, её ждут те, кто сможет её защитить. Те, кто не даст ей умереть. Она бежала, чувствуя, как каждый удар сердца отдаётся в ушах, и молилась, чтобы успеть. Чтобы не дать ему победить. Чтобы не стать тем, с помощью чего он победит. Но девочка не добежала до выхода. Эшлин уже почти касалась рукой дверного проёма, когда что-то тёмное и тягучее ударило её в спину, сбивая с ног. Она не почувствовала боли — только резкий толчок, который вышиб из неё дыхание. Мир перевернулся, и она рухнула на каменный пол, ударившись головой. Последнее, что она увидела, — это чёрные сапоги Квиррелла, приближающиеся к ней. А потом — темнота. * * * Она очнулась от холода. Ледяного, пронизывающего, который проникал под кожу, в кости, в самую душу. Она попыталась пошевелиться — и не смогла. Её тело не слушалось. Руки, ноги, даже пальцы — всё было неподвижно. Она лежала на том же каменном полу, в центре того же зала, где снова стояло зеркало. То же самое. Но теперь она не могла подойти к нему. Не могла даже повернуть голову. Над ней стоял Квиррелл. Он склонился, тяжело дыша, и в его руках был стеклянный кувшин — небольшой, с узким горлышком. На его дне плескалась тёмная, алая жидкость. Эшлин смотрела на неё, и внутри неё всё оборвалось, когда она поняла, что это такое. Кровь. Её кровь. Она опустила глаза на свои руки. Обе были разрезаны — длинные, ровные порезы на предплечьях. Кровь всё ещё вытекала из них сильным, пульсирующим потоком вместе с остатками жизни. Она снова не чувствовала боли. Только холодное, тягучее онемение, которое поднималось от рук к плечам, к груди, к сердцу. «Он убивает меня, — поняла она. — Я умираю». Эшлин хотела заплакать, но слёзы не приходили. Она хотела закричать, позвать на помощь, но голос застрял холодным комком в горле. Она просто лежала и смотрела, как Квиррелл поднимает кувшин к лицу на своём затылке. — Пейте, — прошептал он. — Пейте, мой лорд. Лицо Волан-де-Морта открыло рот. Губы, тонкие и бескровные, дрогнули в улыбке, когда он принял кувшин и начал пить. Эшлин не могла отвести взгляд. Она смотрела, как её кровь исчезает в его глотке, стекая по шее Квиррелла, как его чёрные глаза становятся ярче, как его голос, тихий и довольный, произносит: — Да… да… Их жизнь течёт в моих жилах… Эшлин чувствовала, как силы покидают её. Как мир становится всё более далёким, как звуки затихают, как темнота сгущается по краям зрения. Она пыталась вспомнить что-то хорошее, чтобы не было страшно умирать. Маму. Друзей. Тёплые руки Гермионы, когда она обнимала её в библиотеке. Улыбку Гарри, когда он поймал снитч. Голос Рона, когда он придумывал заклинание, склеивающее головы. Невилла, который так весело рассказывал о своей жабе. Их встречу на поезде в школу, когда казалось, что весь мир ждёт её. Она попыталась вспомнить Снейпа. Его тёмные, пронизывающие глаза. То, как он помогал ей. То, как он смотрел на неё. Но эти образы ускользали, таяли, как дым. Вместо них перед глазами вставали другие картины — Волан-де-Морт, стоящий над телом Гарри. Его палочка, направленная на Гермиону. Рон, лежащий неподвижно. Хогвартс, охваченный огнём. Мир, который погибнет по её вине. «Из-за меня, — подумала она. — Из-за того, что я не убежала. Из-за того, что мой отец продал меня этому монстру. Из-за того, что я родилась». Слёзы всё-таки потекли — тихие, горячие, бессильные. Она не могла их остановить. Не могла стереть. Не могла сделать ничего, кроме как лежать и смотреть, как её жизнь утекает в чужое горло. «Я не хочу умирать, — прошептала она мысленно. — Я не хочу, чтобы он победил. Я не хочу, чтобы они все умерли». Но мир становился всё темнее. Голос Волан-де-Морта звучал всё дальше. И последнее, что она увидела, прежде чем провалиться в пустоту, — это его маленькие глаза, наполняющиеся ярким лиловым светом.