Точка невозврата

Утром я проснулась с ощущением, что сделала что-то не так. Злость на саму себя жгла изнутри, словно накануне совершила должностное преступление. Нахрена я полезла в его бумаги? Зачем облегчила ему жизнь? Он подловил меня на скуке и страсти к юриспруденции и я повелась, как последняя идиотка. Да еще и решила  проблему его корпорации, которая, к слову сказать, была не маленькая. Он обыграл меня, а я это даже не сразу поняла. И новую тактику успешно обкатал и проблему «Глобал Кинтек» снял. Ловко, ничего не скажешь. Я посмотрела на папку, которую он вчера не забрал. Вспомнила свои вчерашние ощущения – привычный профессиональный азарт, поиск решения. Хотелось закончить. Тем более, что там можно было очень красиво и тонко сыграть на собственной ошибке швейцарских юристов. Я вздохнула. Терпеть не могла незавершенных дел. Но надо это прекращать. И я ненавидела его за это. За то, что дал мне почувствовать себя снова, как прежде. До всего того кошмара, который со мной случился. А сейчас я была вынуждена отказаться от этого. И это было мучительно. Я вышла к завтраку, держа в руках папку с документами и аккумулируя в себе ненависть к Киняеву. Он уже сидел за столом. На этот раз он не смотрел в планшет, а ждал меня. Рядом на столе лежала новая, ещё две папки. Помощник сработал оперативно. Он был в рубашке цвета слоновой кости, без галстука, рукава закатаны. Выглядел моложе. Почти... счастливым. Вот именно поэтому я должна это остановить. - Доброе утро, Лера, - Деррик слегка улыбнулся. Он явно был окрылён вчерашним. - Твоя схема со швейцарцами уже в работе. Юристы в Лондоне кусают локти, что сами не додумались. А вот и продолжение, как я и обещал, - он пододвинул ко мне новую папку. — Здесь архивы по первому траншу. Я даже не взглянула на органайзеры. Села, сложила руки на груди и посмотрела на него мрачным взглядом. Холодным. Жестким. - Нет, - отрезала я и пододвинула к нему вчерашнюю папку. - Забирай. Киняев замер. Расслабленное выражение исчезло с его лица мгновенно, словно кто-то щелкнул выключателем. Пружина внутри него снова начала сжиматься. Я видела, как напряглись его плечи. Как потемнели глаза. - Нет? - Он медленно опустился обратно на свой стул, не отрывая от меня взгляда. - Что значит «нет»? - Именно то, что я сказала, - я откинулась на спинку стула, демонстрируя безразличие. - Нет. NO. Отрицание. Отказ. Слово, которое ты, очевидно, воспринимаешь плохо, но напрягись… - Лера... - Вчера я погорячилась, - сухо перебила я. - Мне было скучно. Сегодня мне тоже скучно, Деррик, но работать на тебя я больше не намерена. Забирай свои документы, свои папки и своих идиотов-юристов. Я в ваши корпоративные игры больше не играю. Я посмотрела на него прямо, жестко. Тишина повисла между нами. Тяжелая и напряженная. Он смотрел на меня долго, не двигаясь. Его пальцы медленно сжались в кулак на столе. Я видела, как побелели костяшки. Как дернулась жилка на шее. - Ты погорячилась, - повторил он медленно, словно пробуя эти слова на вкус. - Интересная формулировка. Он наклонился вперед, упираясь локтями в стол. - А вчера вечером, когда ты сидела на кровати, окруженная этими документами, с горящими глазами, когда объясняла мне схему – ты тоже «погорячилась»? Его голос стал жестче. - Когда я видел, как ты кайфуешь от работы, как возвращаешься к себе настоящей – это тоже было «погорячиться»? Удар попал в цель. Я почувствовала, как что-то сжалось в груди. - Именно, - ответила я холодно. -  Временное помрачение рассудка, ничего большего. Я наклонилась вперед, глядя ему в глаза. - Но, к счастью, утро – время ясности. И я вижу ситуацию такой, какая она есть. Ты использовал меня. И у тебя почти получилось. Я толкнула папки ближе к нему. - Но игра окончена, Деррик. Ищи себе другую дуру. Его лицо было маской. Абсолютно нечитаемой. Но я видела огонь в его глазах. Видела, как дрожат его руки от усилия сдержаться. - Другую дуру, - повторил он тихо. Слишком тихо. - Понятно. Он медленно встал. Отошел к панорамному окну, скрестил руки на груди. - Значит, вчера, когда ты показывала мне свою схему, когда твои глаза горели от азарта, когда ты объясняла каждую деталь – это все было «использование»? Он не смотрел на меня, но его голос стал громче, жестче. - Когда я дал тебе то, что нужно твоему мозгу, то, без чего ты здесь сходишь с ума – я тебя использовал?! Последние слова он почти выкрикнул. Резко развернулся, вернулся к столу, навис над ним, уперевшись ладонями в столешницу. Я не дрогнула. Продолжала смотреть на него холодно. - Да, - просто сказала я. - Именно это ты и сделал. Ты манипулятор, Деррик. Ты увидел мою слабость и надавил на нее. Посмотрела снизу вверх, не отступая. - Ты просто бросил в клетку интересную игрушку. Он рванулся ко мне, схватил за плечи, поднимая со стула. Его рука метнулась вперед, схватила меня за подбородок – жестко, больно, заставляя смотреть ему в глаза. - Ты хочешь знать правду? - прошипел он. - Да, я дал тебе эти документы, потому что знал, что твоему мозгу нужна работа. Знал, что ты сходишь с ума от безделья. Его пальцы сжались сильнее. - Но я не использовал тебя. Я дал тебе то, что ты хотела. То, что тебе нужно. - Как благородно, - прошипела я сквозь сжатые зубы. - Трогательно до слез. Альтруизм чистой воды. Сейчас расплачусь. Я вырвалась из его хватки, отступив на шаг. - Да вот только ты, Деррик, не альтруист ни в одном месте! И тебе и мне это отлично известно. Я сделала паузу. Усмехнулась – жестоко, желая ранить. - Знаешь, в чем твоя проблема, Деррик? Ты думаешь, что если дашь мне то, что я хочу, я забуду, почему я здесь. Забуду, что ты держишь меня силой. Что я здесь не по своей воле. Ты думаешь, что несколько часов работы над твоими документами сотрут тот факт, что ты – просто опасный одержимый маньяк, который не может пережить отказ. Что вся твоя «забота» – это просто попытка оправдать свою патологию. Его лицо исказилось. Я видела, как в его глазах вспыхнула чистая, неприкрытая ярость. - Замолчи, - прорычал он. - Или что? - Я подалась вперед, провоцируя. - Что ты придумаешь на этот раз? Сделала шаг ближе, глядя ему прямо в глаза. И проговорила медленно, отчетливо: - Да, вчера я повелась. Но утром я вспомнила, кто ты на самом деле. Ты – тот, кто держит меня здесь против моей воли. Тот, кто украл меня.  И никакие документы, никакое твое восхищение не изменят того факта, что я ненавижу тебя. Искренне. Всей душой. И каждый день здесь я ненавижу тебя все сильнее. Тишина. Абсолютная. Оглушающая. Он стоял неподвижно, глядя на меня. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания. Руки сжаты в кулаки. Лицо – маска сдерживаемой ярости. Но в глазах... в глазах я вдруг увидела что-то… боль? - Ненавидишь, - повторил он наконец. Его голос был мертвым. Пустым. - Всей душой. Он сделал шаг назад. Потом еще один. - Хорошо. Он повернулся к выходу, остановился у двери. Хотел сказать что-то, но передумал. Развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась стоять посреди столовой, впившись ногтями в ладони. Сердце колотилось. Дыхание было рваным. Руки дрожали. Я опустилась на стул, прижав руки к лицу.

***

Весь день прошел в удушающей, гулкой тишине. Я пыталась читать книги из его библиотеки, пыталась выходила на террасу, но мысли постоянно возвращались к папкам, которые остались лежать на столе. Я стояла на балконе,  у перил, до боли обняв себя руками за плечи. В свитшоте было холодно, мелкая дрожь била тело, но я упрямо заставляла себя дышать холодным воздухом и смотреть вниз, на Кутузовский проспект. Там, внизу, кипела жизнь, до безумия далекая от моей. И вдруг до меня донесся знакомый звук. Со стороны Арбата, разрезая плотный поток машин, на бешеной скорости неслись два черных внедорожника. Они шли в жесткой сцепке, завывая сиренами и слепя расступающийся поток яростными сине-красными вспышками мигалок. Водители нехотя расступались, а я ловила жесткое ощущение дежавю. Внутри у меня всё мгновенно перекрутилось и завязалось в тугой, болезненный узел. Дыхание перехватило, а в горле разлилась знакомая горечь. Точно такой же кортеж. Точно так же по Москве всегда летал Костенко, сминая под себя правила и чужие планы. Сердце заколотилось в ребра. На секунду мне показалось - глупо, безумно показалось, что машины сейчас притормозят у высотки Киняева.  Что Сергей всё-таки перевернул этот город. Но внедорожники, оглушительно воя, пронеслись мимо. Улетели по своим, гораздо более важным делам, оставив меня наедине с тяжелым, грязным выхлопом проспекта. Внутри все сжалось. Я закрыла глаза. Стиснула зубы. Развернулась и пошла прочь с террасы.  Вернулась в столовую и открыла новую папку. Черт с тобой, Киняев! Разложила документы прямо на обеденном столе. Села на стул, подогнув под себя ногу. Взяла в руки карандаш. Посмотрела в окно пару секунд. Я ненавидела себя за это. А может за то, что все это время ждала чего-то… Ждала…генерала… А пришел Киняев. И принес мне это. Я сделала глубокий, судорожный вдох и силой заставила себя опустить глаза в текст. Хватит. Контракты. Исковые заявления. Корпоративный спор холдинга «Глобал Кинтек». Сложный, многоуровневый, с двойным дном. Безумно запутанный. И сумасшедше, порочно интересный. Грифель карандаша с треском сломался о бумагу, когда я слишком сильно подчеркнула первую процессуальную нестыковку. Черт возьми. Я не должна была ему помогать. Каждая строчка, которую я анализировала, была кирпичиком в его благополучие. Но мой аналитический аппарат уже завелся, и остановить его было невозможно. Мозг жадно, со стоном изголодавшегося хищника, погружался в документы. Я перелистывала страницы, выискивая зацепки, просчитывая стратегию защиты, и с каждым абзацем физически чувствовала, как отпускает удушающий спазм в груди. Паника уходила, уступая место холодному, чистому рабочему трансу. Что я делаю? Деррик знал. Этот чертов манипулято просчитал меня до миллиметра. Он понял, что физические стены меня не убьют, а вот ментальный вакуум разорвет изнутри. Мне нужна была работа. Смысл. Цель. Задача. И он, переступив через собственное бешеное эго, принес мне её на блюдечке. Я не знала, что это говорило о нем. Какая бездна скрывалась за этой его извращенной, пугающей заботой. И я понятия не имела, что это говорило обо мне. О какой степени моего морального падения это свидетельствовало. Но я читала дело. Карандаш быстро летал по полям, фиксируя даты и суммы. Мой разум наконец-то был занят, в нем выстраивалась четкая, жесткая структура. И это извращенное спасение было в миллион раз лучше, чем до крови кусать губы, часами смотреть на равнодушную Москву и медленно сходить с ума, думая про Пашку, погибших ребят и Сергея, который так и не пришел.

***

К восьми я чувствовала себя выжатой, как лимон. В глазах уже двоилось от усталости, буквы расплывались и прыгали перед глазами. Я провела руками по лицу, убирая со лба волосы. В принципе, я закончила. Оставались мелкие правки, но это вполне были в состоянии сделать и бестолковые юристы «Глобал Кинтек». Я аккуратно сложила документы обратно в папки и оставила их на обеденном столе. Прошла в ванную, умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо усталое, но глаза горели. Да, черт подери, я была собой довольна. Но только в профессиональном плане. Уговаривала себя тем, что я закончила это дело, но больше не возьмусь ни за что. А сейчас надо было разгрузить мозг. Просто отключиться от всех мыслей. Я вернулась в его спальню и подошла к стереосистеме.  Перебрала диски, ища нужный - Rammstein - да, самое то. Моя медитация. Немецкий индастриал-метал успокаивал и прочищал мне мозги лучше, чем что-либо. Я выбрала альбом. Поставила диск, взяла пульт и включила на полную громкость, как любила. «Du hast» по обыкновению упорядочил мысли, разложил все в голове по полочкам. Убрал все лишнее. Я стояла у окна, слушала грохот из динамиков, вибрацию звуковых волн, проходящих сквозь тело, и чувствовала, как успокаиваюсь. Наполняюсь энергией. Тяжёлые гитарные риффы били по нервам, заглушая тревогу, вину и злость. Послышались первые аккорды «Deutschland» - моей любимой композиции. Я глубоко вздохнула, ощущая энергию музыки, проходящую через меня. Закрыла глаза, позволяя звуку полностью заполнить пространство. И вдруг ощутила ладони на своих плечах. Я вздрогнула - резко, всем телом. По коже пробежали мурашки - холодные, электрические. Я не обернулась. Замерла, как животное, почуявшее хищника. Надо же …Насколько нужно было оглохнуть от музыки и собственных мыслей, чтобы не услышать, как открылась тяжелая дверь, как он вошел? . В темнеющем стекле, поверх огней Кутузовского проспекта, проступило его отражение. Он стоял за мной - силуэт тёмный, напряжённый. Я ощущала его присутствие всей спиной - жар его тела, исходящее от него напряжение. Из динамиков гремел Rammstein. Я чувствовала его возбуждение - оно било волнами, густыми и тяжёлыми. Это было почти осязаемо - то, как его коротило от желания. Его руки медленно скользнули вниз - от плеч по рукам. Прикосновение было лёгким, почти благоговейным, но я чувствовала дрожь в его пальцах. Деррик шагнул еще ближе, сокращая дистанцию, зарылся лицом мне в волосы у самого затылка и шумно, судорожно втянул в себя воздух. Запахло его парфюмом - горьким, цитрусово-древесным, смешанным с чистым адреналином. Я ощутила его губы на своей шее - горячие, влажные. Он провёл ими по коже, и волна жара прокатилась по телу. Нет. Остановись. Сейчас же. Я отстранилась - резко, решительно - и развернулась к нему лицом, упираясь ладонями в его грудь. Он выглядел… пугающе. Свет из гостиной падал сбоку, очерчивая резкие скулы. Серые глаза потемнели до состояния грозового неба, зрачки расширились, почти полностью перекрыв радужку. Дыхание было сбитым, рваным, рубашка на груди ходила ходуном. Лицо казалось бледным, а на губах застыла странная полуулыбка - вымученная, болезненная, какая бывает у людей перед прыжком в бездну. Он был на грани. На самом краю своего титанического самоконтроля. - Что за манера подкрадываться ко мне? - прошипела я, но голос сорвался на выдохе. - Лера, - выдохнул он, глядя на меня потемневшими глазами. - Сейчас… просто заткнись…Пожалуйста… Его голос был хриплым, срывающимся. В нём была мольба и приказ одновременно. - Иди нахрен, Деррик, - я отступила от него на шаг, но уперлась спиной в стекло. Он смотрел на меня так, словно я была единственным ориентиром в его персональном аду. Его руки сжались в кулаки, разжались. Он боролся с собой - я видела это по напряжённым плечам, по дрожи в теле. Он посмотрел на меня, прищурился. А потом плотину сорвало. Он сделал шаг вперёд - быстрый, решительный - подхватил меня на руки и понёс на кровать. На его кровать… Внутри включился запоздалый сирены набат. Только не это. - Отпусти! - я изо всех сил толкнула его в грудь, ладонями ощущая бешеный, стук его сердца. Бесполезно. он был сильнее. Гораздо сильнее. Деррик опустил меня на матрас - не швырнул, но прижал так настойчиво, что из легких выбило воздух. Кровать глубоко просела. Я попыталась увернуться, уйти в сторону, но он мгновенно навис сверху, намертво заблокировав любые пути к бегству. Упёрся ладонями в кровать по обе стороны от меня, возвышаясь на вытянутых руках. Из динамиков грохотал Rammstein - Till Lindemann рокотал что-то на немецком, и эта музыка была слишком громкой, и одновременно слишком интимной для того, что происходило. Страха не было. Совсем. Только адреналин. И что-то ещё - что-то тёмное, пульсирующее где-то в глубине живота. Он смотрел на меня в упор, сверху вниз - жадно, , с каким-то яростным отчаянием. Тяжело дышал, и я видела, как вздымается его грудь, как напряжены мышцы рук. Я смотрела на него снизу вверх - на его лицо, искажённое желанием и чем-то ещё. Болью, может быть. - Деррик? - я выдавила из себя усмешку, но голос звучал хрипло. - И что дальше? Это был вызов. Пальцы веером на минном поле. Я сознательно дергала тигра за усы, проверяя, где предел его самоообладания. А может, просто пыталась вернуть себе контроль над ситуацией хотя бы через слова. - Скажи по-другому, - вдруг хрипло, едва слышно попросил он. Склонился ниже, почти касаясь моим губ своими. Не приказал. Почти молил. Его голос дрогнул на последнем слове, и я увидела в его глазах что-то, от чего внутри всё сжалось. Страсть. Уязвимость. Отчаяние. - Как? - спросила я, хотя уже догадывалась. - Ты знаешь, - он опустил голову, зарываясь губами в ложбинку над ключицей. Провел по коже - медленно, влажно, оставляя обжигающий след. Меня затрясло. Не знаю от чего - от адреналина, от ненависти к нему или от чего-то ещё. Волна жара прокатилась по телу, и я почувствовала, как мои соски напряглись под тонкой тканью свитшота. - Скажи, Лера, - просил он, и его губы скользнули ниже, к ключице. Я чувствовала на коже его горячее дыхание. Мурашки волнами пробегали от затылка, разбегаясь по всему телу. - Деррик… - Не так, Лера, не так, - почти застонал он мне в ключицу, и его ладонь жестким, горячим скольжением нырнула под подол свитшота, коснулась голой кожи на талии. Я вздрогнула - резко, всем телом. Его ладонь была горячей, пальцы дрожали. - Дима?.. - нерешительно, едва слышно выдохнула я в грохот музыки. Имя вырвалось само - тихое, почти беззвучное. Но он услышал. Он застонал мне в волосы - низко, гортанно. Звук был полон такого облегчения, такой болезненной благодарности, что у меня перехватило дыхание. Он приподнялся надо мной, смотря мне в глаза. Его лицо было так близко, что я видела  искры в его потемневших глазах, видела, как дрожат его ресницы. А в следующий миг он накрыл мои губы своими. Поцелуй был голодным, отчаянным. Его губы требовали, захватывали. Я почувствовала вкус его рта - горький кофе, что-то ещё, сильное, мужское, что-то тёмное и опьяняющее. Я почему-то не сопротивлялась, хоть и понимала - он враг. Мой похититель. Тот, кто разрушил мою жизнь. Но моё тело не слушалось разума. Когда его язык коснулся моего, я непроизвольно приоткрыла рот, впуская его глубже, растворяясь в этом горячем ритме. Пальцы, которые секунду назад упирались в его грудь, судорожно вцепились в ткань его рубашки, притягивая ближе. Что ты делаешь, Лера? Останови это. Останови! Но я не могла. Или не хотела. Граница между «не могу» и «не хочу» стиралась с каждой секундой. Его рука поднялась выше под свитшотом, накрывая грудь, и я предательски, непроизвольно выгнулась навстречу его ладони. Он застонал прямо мне в губы, и этот звук пробежал по моей коже огнём и отозвался острой, тянущей судорогой где-то между бедер. Он оторвался от моих губ, только чтобы стянуть с меня свитшот. Я подняла руки, помогая ему - почему я помогаю ему? - и ткань скользнула вверх, обнажая кожу. Холодный воздух коснулся разгорячённого тела, и я вздрогнула. Он замер, глядя на меня - на моё тело, на кружевное бельё, которое он сам выбрал. - Боже, - выдохнул он. - Ты… Лера, ты… Он не закончил. Просто наклонился и коснулся губами моей ключицы, спустился ниже. Его рот был горячим, влажным. Он целовал каждый сантиметр кожи - жадно, почти благоговейно, словно боялся, что я исчезну. Его рука расстегнула застёжку бюстгальтера - уверенно, быстро. Ткань соскользнула, и я осталась обнажённой под его взглядом. Он замер, глядя на меня. В его глазах было столько жажды, столько тёмного восхищения, что я почувствовала жар, разливающийся по щекам. - Ты прекрасна, - прошептал он. - Идеальна. Когда его губы перекрыли мой сосок, а язык резко очертил его контур, я сдавленно, хрипло вскрикнула. Электрический разряд удовольствия прошил позвоночник до самого копчика. Я инстинктивно запустила пальцы в его короткие, жесткие волосы, но уже не отталкивая - прижимая его к себе еще сильнее. Ты сошла с ума. Ты предаёшь Сергея. Ты предаёшь себя. Но мысли растворялись в тумане ощущений. Его язык, его губы, его руки - всё сливалось в один непрерывный поток удовольствия, который захлёстывал с головой и неумолимо тащил на дно. Он расстегнул мои брюки, стянул их вместе с бельём. Я лежала перед ним обнажённая, уязвимая. Он смотрел на меня так, словно я была произведением искусства. А потом быстро, нервно стянул свою рубашку. Я видела его тело - мускулистое, натренированное, покрытое тонким слоем пота. Он расстегнул брюки, избавился от них, и я увидела, как сильно он хочет меня. Он вернулся, наваливаясь на меня всем своим весом, от которого сладко заныли ребра. Его ладонь скользнула между моих коленей, уверенно разводя бёдра в стороны, и нашла то место, где я была предательски, до предела готова к нему. - Лера, - он выдохнул это мне в самые губы, ловя мое рваное дыхание. - Скажи, что ты хочешь этого. Посмотри на меня и скажи. Я не ответила. Просто притянула его к себе, намертво обхватывая его шею руками и яростно, отчаянно, до боли впиваясь в его губы. И он вошёл в меня - медленно, растягивая эту сладкую, невыносимую пытку, давая моему телу принять его. Я застонала в его губы - от боли, от удовольствия, от чего-то ещё, чему не было имени. Он замер внутри меня, глядя в упор. Ждал, пока я привыкну, пока встречная волна поднимет меня к нему. Его глаза были совсем близко - темные, шальные. А потом он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждое движение было выверенным. Он не терял контроля - он вел эту партию, следя за каждой тенью удовольствия на моём лице. За каждым моим судорожным вздохом, за тем, как закидывается моя голова, как пальцы до крови царапают его лопатки. - Лера… - шептал он, вжимаясь в мои губы, забирая мои стоны. - Моя. Слышишь? Только моя. Я не отвечала. Не могла. Могла только цепляться за него, за его плечи, за его спину. Могла только двигаться навстречу, в такт с ним, подаваясь бёдрами, принимая его глубже. Ритм резко сорвался. Его хваленый контроль полетел к чертям. Он больше не был холодным миллиардером - он был мужчиной, теряющим рассудок от желания. . - Дима, - вырвалось у меня, и я сама не знала, зачем произнесла это имя. Но он услышал. И что-то сломалось в нём окончательно. Он застонал - низко, почти рычанием. Толчки стали жестче, быстрее, сокрушительнее. Его рука скользнула вниз, между наших тел, , где мы соединялись, нажимая на самую чувствительную, пульсирующую точку. И меня сорвало. Внезапно, с оглушительным внутренним взрывом. Мир перед глазами лопнул ослепительно-белой вспышкой, спина выгнулась дугой, а из горла вырвался долгий, кричащий стон. Он продержался еще всего три мощных, слепых толчка. Я почувствовала, как его тело судорожно натянулось, как он до хруста сжал меня в объятиях и с хриплым, животным рыком, как стонал мое имя мне в волосы. Позже мы лежали, переплетенные руками и ногами, мокрые от пота и тяжело дышащие. Rammstein все еще гремел из динамиков, но теперь эта агрессивная музыка казалась издевательской, чужой, словно играла на пепелище. Дима перекатился на бок, утягивая меня за собой, намертво прижимая спиной к своей груди. Его рука тяжелым замком легла мне на талию, фиксируя добычу. Он зарылся лицом в мои влажные пряди. - Лера, - прошептал он. - Только моя. Я не ответила. Лежала неподвижно, глядя в темноту. Его дыхание постепенно замедлялось, становясь глубоким и ровным. Он уснул почти мгновенно - так засыпает человек, который наконец получил то, чего жаждал. А я лежала в темноте рядом с ним, чувствуя тяжесть его руки на своей талии. И не могла пошевелиться. Что я наделала? Шок накатывал волнами - холодными, беспощадными. Я лежала в постели с человеком, которого ненавидела. С тем, кто украл меня, разрушил мою жизнь. И я отдалась ему. Добровольно. Без сопротивления. Почему? Почему я не убила его, когда он прикоснулся ко мне? Почему не разнесла этот чёртов пентхаус, как обещала? Почему просто… сдалась? Мои руки лежали неподвижно. Я могла бы дотянуться до прикроватной лампы. Разбить её. Использовать осколок. Перерезать ему горло, пока он спит, беззащитный, уткнувшись мне в висок. Всего одно движение - и этот кошмар закончится. Но я не двигалась. Потому что… что? Потому что моё тело всё ещё хранило память о его прикосновениях. Где-то в глубине души я понимала: это был мой выбор. Осознанный или нет, продиктованный вспышкой адреналина или глубинным одиночеством этих одиннадцати дней, но - мой. Я не была жертвой, которую принудили. Я разделила с ним эту ярость. Внутри упрямо заныло. Сергей… Каждое воспоминание о нем сейчас отзывалось тупой, фантомной болью. Я предала его? Да. Предала ту прежнюю жизнь, где всё было правильно и понятно. Я предала того, кого любила. Предала себя. Предала всё, во что верила. И самое страшное - часть меня не жалела об этом. Часть меня всё ещё чувствовала тепло тела Деррика, всё ещё помнила, как он смотрел на меня, как шептал моё имя. Эта темная, сумасшедшая часть меня все еще грелась о его сильное плечо, все еще помнила этот невозможный, гортанный стон, когда я назвала его Димой. Ненависть поднялась волной - горячей, едкой. К нему. К себе. Ко всей этой ситуации. Я ненавидела его сейчас ещё сильнее. Ненавидела за то, что он заставил меня почувствовать это. За то, что моё тело предало меня. За то, что он лежал сейчас рядом, спокойный, довольный, а я разрывалась на части. Слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться. Просто лежала, глядя в темноту, слушая его ровное дыхание. Rammstein замолчал. Диск закончился. В комнате повисла оглушительная, ватная тишина - мертвая, стерильная пустота, какая бывает после катастрофы. Слышно было только, как за панорамным стеклом шумит далекий, равнодушный город. Его рука на моей талии весила тонну и казалась тяжёлой, как кандалы. Ты проиграла, Лера. Полностью. Окончательно. Я закрыла глаза, но сон не шёл. Могли только мысли - тёмные, разъедающие. О том, кем я была еще две недели назад. Во что я превратилась сегодня. Наша общая позорная тайна. И он это знает. И я это знаю. И мир вокруг нас уже никогда, ни при каких обстоятельствах не станет прежним.