Точка невозврата

Утром я открыла глаза уже понимая, что я снова лежу щекой на его груди. Твою ж мать… Как это получается то? Но…я не отстранилась. Сейчас, после мыслей о Пашке… мне просто нужен был кто-то рядом. Я уже не плакала. Просто лежала, слушая, как бьется его сердце и думала про брата. Это было слишком мучительно, слишком больно. Его рука медленно двигалась по моим волосам - вверх-вниз.  Он не спал. Я чувствовала это по его дыханию - слишком ровному, слишком сознательному. Молчал. Не говорил ничего. Просто гладил мои волосы. И это было... правильно. Именно это мне сейчас было нужно. Не слова. Не вопросы. Не его обычная игра. Просто тепло живого тела рядом. Его пальцы скользнули к моему плечу. Остановились. Я почувствовала вопрос в этом касании - он спрашивал, не говоря ни слова. Я не ответила словами. Просто не отстранилась. Этого было достаточно. Он повернулся ко мне - медленно, осторожно. Его рука скользнула по моей спине, притягивая ближе. Его губы коснулись моего лба, совсем едва, как дыхание. Я закрыла глаза. Просто ощущения. Просто тело. Просто сейчас. Его губы спустились к виску. К щеке. Он целовал меня медленно, почти нежно, без привычного напора, без борьбы за власть. Просто касался - как будто я была чем-то хрупким, что можно сломать. Я не думала о Сергее. Не думала о том, что это неправильно, что это ошибка, что завтра я снова буду ненавидеть себя снова. Я думала о Пашке и о том, что мне нужно было почувствовать себя живой. Прямо сейчас. Любым способом. Его рука скользнула под футболку, и я вздрогнула - не от страха, а от того, что его кожа была такой горячей. Такой реальной. - Лера, - прошептал он. Мое имя в его устах звучало иначе. Не как оружие. Не как вызов. Просто - мое имя. Я подняла голову, нашла его губы. Он ответил сразу - но без обычной жесткости. Целовал меня медленно, глубоко, как будто никуда не торопился. Как будто у нас было все время мира. Его руки были повсюду, но осторожно, внимательно. Он чувствовал мой настрой. Чувствовал, что сейчас все иначе. Что сегодня нет войны. Что я с ним потому что мне нужно было просто... это. Просто тепло. Просто близость. Просто ощущение того, что ты существуешь. Пусть и с ним. Он стянул с меня футболку медленно, не торопясь. Смотрел на меня в сером утреннем свете так, что у меня перехватило дыхание. В его глазах не было торжества. Только темная, всепоглощающая нежная страсть. Не смотри так, - хотела сказать я. Но промолчала. Его губы скользнули по моей шее, к ключицам, ниже. Медленно. Я выгнулась, зарываясь пальцами в его волосы. - Смотри на меня, - прошептал он, поднимая голову. Я смотрела. И не смогла отвести взгляд. Он раздвинул коленом мои ноги. Я не сопротивлялась, просто смотрела на него. Хотела чувствовать. Хоть что-то. Он вошёл в меня медленно, размеренно, целиком, до конца, и я вздохнула, почувствовав, как он заполняет меня, растягивает, давит своим весом на эту боль, на это горе, погружая меня в ощущения. Начал двигаться – не быстро, не жестоко, а с какой-то странной нежностью, которая была совсем ему не свойственна. Его руки держали мою лицо, большие пальцы поглаживали мои щеки, его лоб прижался к моему, и мы дышали одним воздухом. Он двигался медленно. Глубоко. Бережно - слово, которое совершенно не вязалось с тем, кем он был. Это вообще было не про него. Жестокий, одержимый, опасный человек - и эта невыносимая нежность сейчас. Я не сражалась. Просто принимала. Просто чувствовала. Его тепло, его вес, его дыхание на своей коже. Думала о Пашке. О том, что где-то там, в этом огромном городе, мой брат, возможно, уже не существует. О том, что жизнь ломается в самых неожиданных местах. О том, что мне сейчас нужно просто помнить, что я живая. Его рука нашла мою, пальцы переплелись. – Я здесь, – шептал он. – Я здесь, слышишь? С тобой. Я чувствовала каждый его толчок, каждое его движение, и это было... хорошо. Или нет, не хорошо – это было необходимо. Это заполняло пустоту, которую оставила новость о Пашке. Это было единственное, что спасало меня от падения в полную темноту. Я обхватила его спину ногами, притянула его ближе, глубже, и его дыхание сорвалось в стон. Он двигался сильнее, но всё ещё с этой странной нежностью – его полная противоположность, этот жесткий, холодный, иногда просто жестокий человек, вдруг становился для меня мягким, заботливым, нежным. Моё тело отвечало ему – волны наслаждения накатывали, внутри всё напрягалось, сжималось, требовало разрядки. Я выгибалась ему навстречу, пока боль от горя не смешалась с болью наслаждения, пока я не потеряла себя полностью в его движениях, в его теле, в нём. Он вбился глубоко, замер, и я чувствовала, как его тело дрожало над моим, его стоны были низкие, рвущие, животные. Я сжимала его внутри себя, чувствуя каждую пульсацию, каждую волну, и это наконец отпустило и меня – волна наслаждения захлестнула, и я закричала "Дима", впиваясь ногтями в его спину. Мы лежали так в тишине, сплетённые, его вес давил на меня, вес реальности, вес этого момента, вес его присутствия. Его рука на моем животе. Его дыхание выравнивалось медленно. Я смотрела в потолок и думала. Это просто физиология. Вот что это такое. Стресс, горе, потребность в близости - стандартная реакция организма. Ничего личного. Ничего, что меняло бы расстановку сил между нами. Просто секс. Просто физиология. Ему нужно было – это видно, он был возбужден, утреннее явление, известная вещь. А мне... мне просто нужно было хоть что-то чувствовать. Отвлечься. Но постепенно туман рассеялся, и я вернулась к себе. К мыслям о Пашке. К боли, которая никуда не делась, только притворялась уходящей. Деррик пошевелился. Его губы коснулись моего виска - мягко, почти нежно. Я почувствовала в этом жесте что-то большее, чем просто послевкусие. Что-то, что мне совсем не нравилось. Он думал, что что-то изменилось. Нет. - Не надо, - сказала я ровно. Он поднял голову. Посмотрел на меня. - Лера... - Я серьезно. - Я убрала его руку с живота, мягко, но однозначно. - Не придумывай себе лишнего. В его глазах что-то дрогнуло. Быстро. Почти незаметно. Его лицо дёрнулось – боль пронзила его, я знала, потому что видела, как он её спрятал, как закрыл лицо маской. Машинально. Привычно. Как всегда. - Это было просто... мне нужно было сейчас. Вот и все. -Я встретила его взгляд ровно, без злости, без вызова. Просто констатация факта. - Не обманывай себя, что это что-то значит. Тишина. Он смотрел на меня несколько секунд. Я видела, как он берет себя в руки - как холод медленно возвращается в его взгляд, заменяя то, что там только что было. Как захлопывается что-то внутри него. Он не сказал ни слова. Просто сел, провел руками по волосам. Потом поднялся с кровати, встал спиной ко мне. Я видела след от моих ногтей – розовые полосы на его коже, новые поверх старых. Память об этом моменте. Начал одеваться - методично, спокойно, как каждое утро. Брюки. Рубашка. Каждое движение выверенное, без лишней суеты. Он не позволил себе ни одного лишнего жеста. Ни одного взгляда в мою сторону. Я наблюдала за ним, чувствуя что-то неприятное в груди. Не сожаление. Нет. Просто... что-то. Он взял пиджак с кресла. Направился к двери. Остановился на пороге, не оборачиваясь. - Завтрак в девять, - сказал он спокойно, и его голос был ровным, пустым, отстранённым. И вышел. Дверь закрылась тихо. Я осталась лежать на смятых простынях, глядя в потолок. Его тепло еще не успело остыть на подушке рядом. Я думала о Пашке. И старалась не думать о том выражении в его глазах - том, которое появилось на секунду, когда я его осадила. И которое он спрятал так быстро, что я почти поверила, что не увидела. Почти.

***

В спальне он больше не появился. Я долго стояла у панорамного окна, завернувшись в простыню, и смотрела на просыпающийся город. Внутри было… пусто и непонятно. Он даже не обернулся, когда говорил про завтрак. Просто ушел. Это почему-то зацепило. Даже заставило почувствовать что-то… странное. Сожаление? Разочарование? Я судорожно выдохнула, отгоняя наваждение. Это просто… контракт. Ничего больше. Оделась в привычный домашний костюм и вышла в столовую. Он, как обычно, зависал в планшете, прихлебывая кофе. Безупречный, собранный, словно и не было утренней дрожи его тела под моими пальцами. Увидев меня, Деррик отложил планшет и откинулся на спинку стула. Смотрел пристально, в упор, и молчал. В его серых глазах снова царила привычная вечная мерзлота. Я молча села напротив. Горничная тут же подскочила налить мне чай. Я сосредоточенно следовала глазами за её движениями, кожей ощущая его тяжелый, давящий взгляд. Потом он взял со стола телефон, быстро набрал короткий номер. - Зайди, - коротко бросил в трубку и отключился. Я посмотрела на него, изо всех сил удерживая маску безразличия. Кого еще он там вызвал? Надеюсь, не Бориса, чтобы снова накачать меня реланиумом. Через минуту в столовую бесшумно вошел светловолосый мужчина лет тридцати в идеально сидящем черном костюме. Высокий, широкоплечий, со непроницаемым лицом и абсолютно холодным, сканирующим взглядом профессионала. - Лера, - Деррик едва заметно кивнул в сторону вошедшего. - Это Виктор. Я с недоумением перевела взгляд на мужчину, потом обратно на Киняева. Виктор. Победитель, значит, почему то пришло в голову. Я мысленно хмыкнула: Деррик определенно обладал извращенным чувством юмора, раз держал на побегушках человека с таким именем. - «Алиса – это пудинг, пудинг – это Алиса»,  -  продекламировала я с издевкой, -  И что я должна из этого понять? - Это начальник твоей личной охраны, - пояснил Киняев, не обращая внимания на мой сарказм. - Начальник? - переспросила я, нахмурившись. - Над кем? - Будет еще двое, - спокойно ответил он. - Деррик, ты долбанулся окончательно? - я недоверчиво подалась вперед. - Нахрена ты притащил сюда троих цепных псов? Куда я, по-твоему, могу деться из этого чертова пентхауса? Через окно выйти? Он посмотрел на меня тяжелым, немигающим взглядом. - Они будут сопровождать тебя везде. В город ты, конечно, не выйдешь, - на его губах мелькнула жесткая усмешка. - С твоими талантами устраивать цирк на ровном месте и неутомимым желанием сбежать - это исключено. Но в пределах комплекса гулять можешь. - Виктор, это Валерия Андреевна. Твой объект. Характер скверный, предупреждаю сразу, впрочем, инструкции ты уже получил, - негромко, но с нажимом сказал Деррик, поворачиваясь к мужчине.- Отвечаешь головой. Затем Киняев снова посмотрел на меня, и его голос стал ровным, словно он зачитывал пункты официального договора. Ну, или приговора. Как посмотреть. - Спортзал на шестьдесят первом этаже, рестораны в комплексе, закрытый кинозал, торговый центр внизу, парк на территории комплекса. И, пожалуйста, Лера, будь благоразумна. Никаких контактов. Ни с кем. Будешь ходить в кольце охраны. Попытаешься сделать глупость, заговорить с кем-то, попросить телефон или передать записку - периметр сожмётся обратно до этой комнаты. Навсегда. Поняла? - Нет, черт подери, не поняла! - воскликнула я, чувствуя, как внутри снова закипает ярость. - Что ты устраиваешь? Что это за цирк?! - Цирк, моя дорогая, ты устроила несколько дней назад, когда напилась йода, - он холодно прищурился. - А это просто необходимые меры безопасности. - Твою мать, Деррик, а почему их не десять? Не сто? - я окончательно разозлилась, сжимая кулаки. - Денег не хватило? Киняев проигнорировал мой выпад и снова перевел взгляд на замершего у двери мужчину. - Если что-то с ней случится - ответишь жизнью. Но в остальном - ты в полном распоряжении Валерии Андреевны. - Лера, - Деррик повернулся ко мне, запустил руку в карман брюк и достал черную банковскую карту. Медленно положил её на полированное дерево стола и двумя пальцами подтолкнул ко мне. - Это твое. На текущие расходы. Мне вдруг стало нечем дышать. Воздух в столовой словно превратился в лед. Я судорожно сглотнула подступивший к горлу горький ком. Что это? Расчет за утро? За то, что я не оттолкнула его в постели? Внутри всё перевернулось от глухой, удушливой мерзости. Я с тихим стуком поставила чашку с чаем обратно на блюдце и ледяным взглядом полоснула его по лицу. Аппетит пропал напрочь. - Лера, что опять не так? - нахмурился Киняев, мгновенно поймав мою реакцию. Его брови сошлись у переносицы. - Нет, всё так, - я насмешливо покачала головой, хотя пальцы дрожали от дикого желания схватить этот чай и выплеснуть ему в физиономию. - Администрация сменила мне условия содержания? Перевели со строгого режима на облегченный, с правом выезда за пределы учреждения? Я так понимаю, я заслужила сахарок за свое хорошее поведение, да, Деррик? Каков мой гонорар за сегодняшнее утро? Или это стразу за три…ммм… эпизода? Хотелось бы узнать расценки. На будущее. Чтобы понимать, насколько усердно мне нужно... «хорошо себя вести», чтобы отрабатывать содержание. Лицо Киняева на мгновение окаменело. В столовой воцарилась такая удушливая тишина, что было слышно, как за панорамным окном шуршит октябрьский дождь. До него дошло. Не сразу, но дошло, куда именно я сейчас ударила. Его челюсть судорожно дернулась. В серых глазах на секунду полыхнуло что-то настолько яростное и одновременно уязвленное, что я едва не отшатнулась. - Дура, - глухо выдохнул он. Деррик с грохотом швырнул свою чашку на блюдце, расплескав черный кофе по белоснежной скатерти, и резко встал, едва не перевернув стул. Одним рывком сдернул пиджак со спинки, развернулся и стремительным, тяжелым шагом вышел из столовой. Виктор остался стоять у дверей, как гранитное изваяние. Он даже бровью не повел во время нашей безобразной сцены. Я смотрела на расплывающееся по скатерти темное кофейное пятно и понятия не имела, что мне теперь со всем этим делать. Жизнь превращалась в какой-то изощренный кошмар. Я медленно поднялась из-за стола. - Валерия Андреевна, - негромко произнес Виктор, тут же идеально отыграв мое движение корпусом. Голос у него был под стать внешности - сухой, дисциплинированный. - Какие будут распоряжения? Я устало потерла виски. Мне было совсем не до него. -Это какой-то театр абсурда… - вырвалось у меня помимо воли. Я проигнорировала вопрос и прошла мимо охранника в спальню. Я вернулась в комнату, чувствуя, как стены пентхауса начинают медленно сжиматься вокруг меня. Внутри всё горело от злости и унижения, а в висках настойчиво стучала кровь. Мне нужно было деть куда-то эту дикую, разрушительную энергию. Срочно. Иначе я просто начну крушить этот безупречный интерьер. И раз уж мой домашний арест смягчили правом на контролируемые прогулки, надо было пользоваться, пока он не передумал. Киняев стал каким-то непредсказуемым. Я не знала, что ему стукнет в голову в следующий раз. Итак, что он там перечислил? Я напрягла память. Парк, торговый центр, спортзал… Пробежка в парке была бы идеальной, но октябрь диктовал свои условия. У меня банально не было подходящей одежды. Ладно, спортзал тоже подойдет. Бег под Раммштайн - вот что всегда было моей медитацией. Идеальным методом вправлять мозги самой себе. Но реальность внесла свои жесткие коррективы: возможности привычно нацепить наушники и врубить тяжелые, яростные риффы, чтобы они вымели из головы весь этот ментальный мусор, у меня не было. Придется бежать в тишине. Наедине с мыслями о Пашке, Деррике и собственной глупости. Спортивного костюма у меня, разумеется, тоже не было. Киняев позаботился о шелковом белье, но не подумал о кроссовках, когда набивал для меня этот шкаф. Я зло перебрала вещи на вешалках. Дорогого барахла много, но всё ни о чем. Нахрена, спрашивается, мне вот этот чудесный костюм цвета чайной розы? Развлекать его за совместным завтраком? Поморщившись, я натянула привычные брюки от домашнего костюма, только другого - темно-бордового, и обычную футболку. Обуви для спорта не нашлось в принципе -  десяток пар модельных туфель на шпильках разной длины и стильные тапочки, в которых я ходила по пентхаусу. Но мне было плевать. На беговой дорожке разберусь. Сниму чертовы тапки и побегу босиком, если понадобится. Я глубоко вдохнула, усмехнулась, глядя на себя в зеркале, и толкнула дверь спальни. В гостиной, словно деталь дорогой мебели, застыл Виктор. При моем появлении он мгновенно подобрался, сканируя меня взглядом с головы до ног. Оценил мой импровизированный «спортивный костюм», но лицо его осталось непроницаемым. - Я иду в спортзал, - сухо сообщила я, останавливаясь в паре метров от него. Виктор коротко, едва заметно кивнул. Поднес два пальца к уху, слегка прижав едва заметный микрофон. - Объект выдвигается в зал. Приготовиться, - его голос прозвучал тихо, безжизненно, как команда компьютерной программы. Да, объект. Охраняемый, мать его, объект. Не более. - Руки за спину? - мрачно уточнила я, в упор глядя на него. - Валерия Андреевна! - в его сухом голосе впервые прозвучал явный упрек. - Это не конвой, а охрана. - От кого? - я прищурилась. Он не ответил, хотя я была уверена, что четкие инструкции на любой мой выпад ему точно даны. Мужчина просто сделал приглашающий жест в сторону выхода. Шагнул к массивной входной двери и приложил к электронному сенсору карточку-ключ. Дверь тихо щелкнула, открываясь. Да, блин. У него ключ есть. У меня - нет. Так охрана или все-таки конвой? Вопрос риторический. Мы вышли в просторный, залитый светом прихожий холл, совмещенный с лифтовой зоной. И тут я замерла. У дверей лифта уже дежурили еще двое. Тоже в черных костюмах. Тоже широкоплечие, стриженые, только темноволосые, в отличии от своего блондина-начальника. Ребят, подобных этим я видела в Службе Немедленного Реагирования ФСБ у Костенко, но у этих двоих были лица, на которых, кажется, при рождении выжгли запрет на любые человеческие эмоции. При виде меня они синхронно сделали полшага назад, рассредоточиваясь так, чтобы я оказалась ровно по центру. Пространство вокруг меня замкнулось. Виктор приложил карточку-ключ к сенсору. С тихим шелестом двери лифта разъехались в стороны. Вся наша процессия зашла внутрь. Он встал чуть впереди, закрывая меня спиной от дверей, двое других прикрывали фланги. Безумие какое-то. Я стояла посреди этого зеркального, сияющего хромом куба в своих домашних стильных брюках и тапочках, и чувствовала себя полной, законченной идиоткой. Абсурд ситуации зашкаливал настолько, что мне на секунду захотелось истерически расхохотаться. Я еду в кольце охраны на шестьдесят первый этаж побегать на дорожке. Лифт мягко тронулся вниз. Гнетущее молчание конвоиров начало раздражать. - Раз уж нам предстоит проводить вместе так много времени, может, хоть представитесь? - я вскинула брови, переводя взгляд с одного охранника на другого, - Как вас зовут-то? Тишина. Лифт продолжал бесшумно скользить вниз, цифры на табло сменялись одна за другой. Охранники даже глазом не моргнули. Ни одна жилка не дрогнула на их каменных лицах. Они смотрели строго перед собой, словно меня здесь вообще не было. Я повернулась к Виктору: - Как мне их называть? - Никак, - последовал короткий ответ,-   Валерия Андреевна, если что-то надо, вы обращаетесь только ко мне. - Потрясающе, - пробормотала я, скрестив руки на груди и отворачиваясь к зеркальной стене. - Двое из ларца, одинаковых с лица. Просто блеск. Виктор впереди едва заметно качнул головой, но не обернулся. В этот момент мне показалось, что всё происходящее - какой-то затянувшийся, дурацкий сон. Это не могло происходить со мной. Это не я спала утром с чудовищем, которое пыталось казаться нежным, не у меня пропал брат, которого ранили в перестрелке на конференции по атомной энергетике, и не меня сейчас везли под конвоем в  фитнес-клуб Москва-Сити. Это было похоже на низкопробное кино – смесь триллера и дешевой мелодрамы. Зеркальные двери лифта разъехались, и перед нами открылся роскошный, залитый панорамным светом холл шестьдесят первого этажа. Две длинноногие девушки-администраторы на ресепшен при виде нашей процессии вытянулись в струнку, а их дежурные глянцевые улыбки мгновенно стали испуганно-почтительными. Персонал определенно предупредили. Имя Киняева в «Сити» открывало любые двери и парализовало любую волю. Никаких браслетов, никаких карточек у меня не спросили. Виктор лишь коротко мазнул взглядом по старшей из девушек, и та быстро закивала, вбивая что-то в компьютер. Я шла к зоне кардиотренажеров совершенно спокойно. Плевать на домашние брюки, плевать на отсутствие кроссовок. Я смотрела строго вперед, мимо роскошных панорамных окон, за которыми расстилалась туманная осенняя Москва. Но Киняев не был бы собой, если бы всё прошло тихо и он не устроил бы из всего этого клоунаду. Зона беговых дорожек была заполнена наполовину - пара топ-менеджеров в наушниках и ухоженная девушка в дизайнерском спортивном топе лениво шагали в гору. Я выбрала себе крайний тренажер у самого стекла. Пока я шла к нему, двое темноволосых «киборгов» бесшумно, но стремительно выдвинулись вперед. Они не устраивали скандала. Всё было сделано на высшем уровне заграничных спецслужб. Один из них подошел к мужчине на соседней дорожке, второй - к девушке. Несколько тихих, вежливых слов, едва заметный жест в сторону администратора, который уже бежал к ним с извиняющимся видом, - и люди, недоуменно и раздраженно косясь на меня, начали переходить на противоположный конец зала. Вокруг моей дорожки образовался стерильный вакуум. Мертвая зона радиусом в пять метров. Идиотизм…Невыносимая, лютая дичь. В этот момент я понимала, что чувствует обезьяна в зоопарке за толстым стеклом с табличкой «За барьер не заходить!». Я подошла к дорожке, сбросила свои пушистые тапочки, оставшись в одних носках на черном резиновом полотне, и решительно нажала кнопку «Старт». Виктор и его люди тут же рассредоточились, перекрывая все подходы к кардиозоне. Они встали спиной ко мне, лицом к залу, превратившись в живой монолитный забор. Полотно под моими ногами пришло в движение. Я начала прибавлять скорость. Быстрее. Еще быстрее. Бежать в носках было адски неудобно. Без наушников не получалось сосредоточится на беге. Я пыталась концентрироваться на Москве, раскинувшейся за огромным панорамным окном. Но тут у Виктора зазвонил телефон. - Да, Дмитрий Александрович,-  немедленно ответил он.  – В спортзале. Все в рабочем режиме. Твою ж мать. Охренеть, конечно. Киняев теперь постоянно будет вот так звонить и выяснять, чем я занимаюсь? Окончательно рехнулся, точно. Нет, бегать было невозможно. Совершенно. Вместо того, чтобы упорядочить мысли – в голове был полный хаос. Киняев превратил свое послабление к домашнему заключению в полный фарс. Я раздраженно выключила дорожку. Киборги напряглись. - Домой,-  коротко сказала я, не пробыв в зале и десяти минут. Настроение упало до нуля. Накатила даже какая-то апатия. Сцепив зубы я прошла мимо ресепшн, с которого на меня смотрели две пары круглых, как у сов, глаз. Но мне было плевать. Сейчас хотелось забиться в угол и просто сидеть. Мы вернулись в пентхауз, двое остались в холле, Виктор зашел за мной внутрь. Я не оборачиваясь на него, прошла в спальню. Разделась, на ходу роняя вещи прямо на пол и прошла в душ. Встала под горячие струи воды и неожиданно для самой себя заплакала. Без рыданий, просто слезы потекли вместе с водой. Это был чистый выплеск напряжения, скопившегося еще со смерти Сергея, которое внезапно вырвалось наружу. Всё, что происходило потом, казалось каким-то диким, невероятным бредом. Генерал, Припять, Пашка… Киняев - как последний гвоздь в крышку моего гроба. И выхода я пока не видела. Совсем. Из спальни я больше не выходила. Не было смысла, без нормальной спортивной одежды спортзал был бесмысленен. Парк тоже. Повторения сегодняшнего цирка я не хотела. И чужой человек в гостиной напрягал. Парадокс – Киняев решил дать мне больше свободы, а по факту сузил мою клетку до размеров спальни. Ближе к обеду деликатно постучала горничная, спросила про обед. - Я не буду, - ответила я, даже не поворачивая к ней голову. Она ничего не ответила, просто вышла. Я продолжала лежать. Смотрела в потолок. И, казалось, ни о чем не думала даже.