Точка невозврата

На следующий день я все же дошла до зала. Про спортивный костюм я снова забыла, но это было не важно. Домашние брюки и футболка вполне соответствовали. Главное кроссовки. А они  у меня были. Я переоделась в условно спортивное и вышла в гостиную. Виктор сразу поднялся с кресла. - Я собираюсь в спортзал, -  объявила я,-  Только сегодня можно без этого светопреставления, как в прошлый раз? - Валерия Андреевна, - ровно ответил Виктор,-  У меня протокол. - Ясно,-  разочарованно выдохнула я и направилась к двери. Виктор приложил карточку-ключ и распахнул тяжелую створку передо мной. Двое из ларца уже стояли рядом с лифтом. Цирк на выезде просто. Я почувствовала, как меня затапливает раздражение. В лифте мы ехали в полном молчании. «Двое из ларца» замерли по обе стороны от меня, глядя строго перед собой, а Виктор возвышался чуть позади, транслируя невозмутимость китайской стены. Я смотрела на свое отражение в глянцевой панели - домашние брюки, простая футболка, волосы завязаны в тугой узел. Максимально далеко от гламурных девиц, которые обычно приходят сюда делать селфи. Но мне было плевать. Мне нужно было выжечь физической усталостью всё то, что со мной происходило. Когда двери лифта открылись на шестьдесят первом этаже, сцена из прошлого визита повторилась с пугающей точностью. Зал был заполнен наполовину. Утренние посетители - респектабельные мужчины и ухоженные женщины - лениво крутили педали и тягали железо. Но стоило моей процессии пересечь порог, как атмосфера изменилась. Охранники рассредоточились мгновенно. Вежливо, но непреклонно они начали оттеснять людей от крайних беговых дорожек, освобождая вокруг меня невидимый, но осязаемый пятиметровый барьер безопасности. Кто-то недовольно поморщился, кто-то проводил меня заинтересованным взглядом, пытаясь угадать, чья я охраняемая пассия, раз ради меня двигают завсегдатаев элитного клуба. Меня изнутри обожгло стыдом и злостью. «Не содержанка, говоришь? Ну-ну», — ехидно шепнул внутренний голос. Я упрямо проигнорировала эти взгляды. Подошла к беговой дорожке у самого панорамного окна, швырнула на панель полотенце и нажала «Старт». Наушников у меня снова не было - они остались в той, прошлой жизни, до шантажа и золотой клетки. И этот вакуум без музыки делал всё только хуже. Обычно ритмичный бит помогает отключить голову, но сегодня мне предстояло бежать в тишине. Один на один со своим собственным сознанием. Дорожка зашумела, полотно двинулось под подошвами кроссовок. Я выставила скорость повыше и пошла на шаг, давая мышцам разогреться, а потом перешла на бег. Взгляд сам собой упал на Москву, расстилающейся внизу. Отсюда, с шестьдесят первого этажа, город казался игрушечным, замерзшим и чужим. По стеклу лениво ползли серые осенние тучи. Я бежала вперед, глядя на эту ледяную бесконечность, и с каждым толчком ног пыталась убежать от мыслей, которые со вчерашнего вечера разрывали мне мозг. Перед глазами сплошной кинолентой крутилась спальня. Его руки. Мое мгновенное, позорное предательство собственного разума, когда я просто перестала сопротивляться. Мой собственный голос, хрипло выкрикивающий «Дима» в темноту... «Дима...» — я зло задышала через нос, прибавляя скорость на панели. Полотно под ногами завертелось быстрее. Но сильнее всего меня мучило не это. Меня выжигала его финальная, неоконченная фраза. «Я удерживаю тебя. Потому что ты моя. Потому что без тебя я...» Почему он замолчал? Что он хотел сказать дальше? Наш «договор» трещал по швам, и мы оба это знали. Он выстроил вокруг меня стены, приставил охрану, лишил связи, но вчера ночью в его голосе прозвучало что-то настолько обнаженное, от чего у меня до сих пор переворачивалось всё внутри. И этот его страх перед собственной слабостью пугал меня сильнее, чем вся его власть. Сердце стучало в бешеном ритме, дыхание перехватывало, футболка уже промокла от пота. Шаг, еще шаг, еще толчок. Я бежала так, словно если я остановлюсь, этот стеклянный мир Москва-Сити окончательно раздавит меня. За моей спиной, у входа в зону кардио, тенью стоял Виктор. Из-за шума тренажера и собственного тяжелого дыхания я не сразу услышала, что у него зазвонил телефон. Начальник охраны поднес трубку к уху, выслушал короткую команду, бросил тихое «Понял» и направился прямо ко мне. Я уже не бежала, я летела. Ноги двигались на автопилоте, легкие горели огнем, а перед глазами от бешеного темпа и усталости начали плыть легкие круги. Желание выжечь, выплеснуть из себя всю эту душную, липкую реальность пентхауса превратилось в какую-то маниакальную цель. Еще минуту. Еще две. Только бы заглушить мысли. Тень Виктора выросла справа от тренажера внезапно. Он не стал дожидаться, пока я поверну голову. Его массивная рука с короткими, аккуратно подстриженными ногтями уверенно легла на панель управления беговой дорожки и решительно нажала на красную кнопку «стоп». Полотно под моими ногами начало стремительно замедляться. - Ты что творишь? - тяжело, со свистом дыша, выдохнула я. От неожиданной остановки голова пошла кругом, сердце испуганно и больно заколотилось в самые ребра. Я ухватилась влажными ладонями за поручни, едва удерживая равновесие. Изнутри моментально поднялась волна удушливой злости. - Валерия Андреевна, тренировка окончена, - ровно, без единой эмоции на лице произнес Виктор. Он уже убрал руку в карман брюк и смотрел на меня сверху вниз своим привычным взглядом-камерой. - Я сама решу, когда она окончена! - огрызнулась я, пытаясь восстановить дыхание. - Ты теперь еще и моим пульсом командовать будешь? - Не я, - спокойно парировал начальник охраны, даже не моргнув от моего резкого тона. - Дмитрий Александрович звонил. Приказал снять вас с дорожки. Вы бегаете в высоком темпе уже сорок минут. Учитывая, что у вас еще вчера была температура за тридцать восемь, это прямое нарушение медицинских предписаний. Я замерла, уставившись на него. Злость внутри на секунду сменилась ступором, а потом вспыхнула с новой, утроенной силой. - Он звонил? Из офиса? Чтобы проверить, сколько минут я бегаю? - мой голос сорвался на хрип. - Он совсем там свихнулся со своим контролем?! Виктор на мое возмущение никак не отреагировал. Он просто сделал полшага назад, освобождая мне пространство, чтобы я могла сойти с тренажера. - Распоряжение шефа: вернуть вас в пентхаус, проследить, чтобы вы выпили восстанавливающий коктейль и пообедали. Пожалуйста, Валерия Андреевна. Не усложняйте. «Не усложняйте» на языке Виктора означало одно: если я сейчас упрусь, меня отсюда унесут на руках под прицелом десятка чужих любопытных глаз. Киняев не шутил, когда говорил, что горничная и охрана докладывают ему о каждом моем шаге. Но осознание того, что Деррик сидит на своих бесконечных совещаниях, ворочает миллиардами, но при этом держит руку на пульсе моей изоляции, пугало. Он не просто запер меня. Он опутал меня этой невидимой паутиной наблюдения так плотно, что мне не оставалось воздуха. Я сорвала с панели полотенце, с силой вытерла шею и лицо. Спорить с Виктором было бесполезно - он всего лишь исполнительный механизм, идеальный инструмент в руках своего хозяина. - Ублюдок, - тихо, одними губами прошептала я, имея в виду вовсе не начальника охраны. - На выход, Валерия Андреевна, - спокойно повторил Виктор, делая знак «двоим из ларца» приготовиться. Они снова выстроились идеальным конвоем. Я шла между ними обратно к лифту, чувствуя, как мышцы на ногах начинают приятно и тяжело подрагивать от усталости. Физически я своего добилась - тело было опустошено. Но ментально... ментально Киняев снова победил, даже не присутствуя в комнате. Он достал меня и на шестьдесят первом этаже.

***

Вечером рабовладелец вернулся. Я лежала на кровати и читала какую-то книгу из его бесконечной библиотеки, стараясь сосредоточиться на строчках. Когда открылась дверь спальни, я даже не подняла голову. Знала, что это он - горничная деликатно постучала бы, Виктор без разрешения никогда бы не вошел. Дверь с ноги и без стука мог открыть только хозяин пентхауза. Он подошел к кровати и глухим, тяжелым звуком бросил мне под ноги длинный одежный чехол. Я медленно перевела на него взгляд. - И что это? - спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально равнодушно. Носком босой ноги я чуть отодвинула чехол от себя. - Открой и сама увидишь, - ответил он, пристально глядя на меня. Он ловил мою реакцию, выискивал малейшую трещину в моей броне. И то, что он видел, ему явно не нравилось. Киняев слегка сдвинул брови, в глазах полыхнуло опасное недовольство. - Это обязательно? - я продолжала смотреть на него, не двигаясь с места. - Да, - последовал короткий, обрубающий любые споры ответ. Я медленно отложила книгу, дотянулась до чехла и дернула замок. Молния сухо разошлась, мгновенно обнажая дивный, шелковистый мех цвета топленого молока. Тот самый эксклюзив, о котором днем растерянно лепетала администратор бутика. Сердце с размаху стукнулось в ребра и пропустило удар. Я судорожно сжала пальцы в кулак, подавляя безумное, инстинктивное желание погрузить ладонь в это мягкое тепло. Я знала: Киняев следит за каждым моим мимолетным движением. За каждым вдохом. Спектакль окончен. Не открывая чехол до конца - и так уже всё было понятно. Я хладнокровно откинулась обратно на подушки. Снова взяла книгу. Перевернула страницу. Сверху раздался его тяжелый, неровный выдох сквозь зубы. - И? - глухо выдавил он из себя. Я снова подняла на него глаза. - Что «и», Деррик? - спросила спокойно. - Тебе не нравится? - он опасно прищурился. Я видела, как каменной жесткостью напряглись его широкие плечи. - Нравится, - честно ответила я. Смысла врать и глупо отрицать очевидное не было. Шуба была безупречна. - Надень, - потребовал он, нахмурившись еще сильнее. - Не хочу, - я демонстративно отвернулась к окну. Действительно не хотела. Панически боялась, что если надену её, то не смогу сдержаться перед этой роскошью. Сломаюсь. Приму её. И окончательно разочаруюсь в самой себе, дав ему в руки железное, неопровержимое доказательство: меня всё-таки можно купить, вопрос был лишь в цене. А шуба была изумительна. Длинная, в пол, с капюшоном, удивительного необычного цвета. - Зато я хочу! - Киняев раздраженно повысил голос, шагнув вплотную к кровати и нависая надо мной как памятник. - Я хочу, чтобы ты её надела. Прямо сейчас. Я сжала челюсти до боли в зубах, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Сглотнула ком в горле и упрямо уставилась на него снизу вверх. -  Надевай, Лера, - в его голосе прозвучала угроза. - Зачем? – уперлась я. Видела, что сделала ему больно. И продолжала. Не знала зачем. - Я хочу увидеть тебя в ней, - ответил он сквозь зубы, с трудом сдерживая ярость. - Мне напомнить наш разговор, Лера? Да. Он это сделал. Снова. Цинично и безжалостно снова ударил, где больно, напоминая про Пашку и про то, кто здесь устанавливает правила. Рывком подняла подбородок, швырнула книгу на кровать и поднялась. Встала перед ним во весь рост, тяжело дыша. Нагнулась, одним движением полностью расстегнула молнию чехла и достала шубу. Мех послушно и мягко окутал мои пальцы, когда я продевала руки в рукава. Шуба оказалась тяжелой, длинной, в самый пол, с глубоким роскошным капюшоном. Она села идеально, словно вторая кожа, мгновенно согревая тело. Я застегнула верхнюю пуговицу и встала прямо перед ним. Замерла, упрямо глядя в его потемневшие, почти черные от нахлынувшего напряжения глаза. Молчала. Стояла перед ним, утопая в роскошном, невероятном мехе, но между нами как будто выросла глухая бетонная стена. Я смотрела на него в упор, ожидая чего угодно - триумфа, издевки, новой вспышки гнева. Чего угодно - что он начнет издеваться, скажет какую-нибудь гадость в своей манере, потребует, чтобы я крутилась перед ним, или снова начнет распускать руки, празднуя победу. Я внутренне приготовилась к новому раунду этой войны. Но то, что я увидела в его глазах, на секунду сбило меня с толку. Там не было победы. На долю секунды в глубине его застывшего взгляда промелькнуло что-то живое, темное и отчаянно злое. Словно я только что ударила его по лицу. Он смотрел на меня в этой шубе, и я видела, как желваки ходят на его скулах, а пальцы в карманах брюк сжались так, что ткань натянулась до предела. В этой его гробовой тишине было что-то пугающее, не поддающееся моей логике. Чего ему еще надо? Он заставил меня, я надела эту чертову шубу, его эго должно быть удовлетворено. Но Деррик молчал, и это глухое, злое напряжение, исходившее от него, заставляло меня внутренне сжиматься. Наконец он медленно сделал шаг назад, разрывая дистанцию. Его лицо стремительно каменело, возвращая себе привычное, выражение абсолютного контроля - та самая каменная маска, с которой он обычно отдавал приказы. - Да, - негромко, как-то пугающе тихо произнес он. Его голос совсем безлико. - Тебе действительно идет. Прекрасно выглядит. Он не подошел, не прикоснулся к меху, не попытался обнять. Он смотрел на меня так, словно между нами были километры колючей проволоки. Отстраненно, словно я резко перестала быть ему интересной. -  Зима в Москве холодная, - Деррик цинично усмехнулся. - Мне не нужно, чтобы  ты подхватила воспаление легких. Он развернулся на каблуках и молча, тяжелым шагом вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Я так и осталась стоять посреди комнаты, завернутая в этот невероятный, тяжелый мех. В голове был полный хаос. Я абсолютно не понимала, что сейчас произошло, почему он так резко остыл и ушел, оставив меня одну. Мех шубы обжигал плечи своим роскошным, мягким теплом, но внутри меня почему-то затрясло от самого настоящего, ледяного холода.

***

Рывком сбросив шубу с плеч, я не стала аккуратно расправлять ворс или нести её в гардеробную. Послушно повесить её на рейл означало бы сдаться, принять правила его игры и признать, что у моей гордости есть ценник. Вместо этого я просто перекинула её через спинку кресла. Тяжёлый, безумно дорогой мех послушно соскользнул на сиденье, заполнив собой всё пространство. В полумраке комнаты этот эксклюзивный оттенок топлёного молока выглядел чужеродным, безжизненным пятном. Я отошла на шаг, физически разрывая этот тактильный контакт, и вернулась на кровать. Залезла под одеяло прямо в домашних брюках и футболке, подтянув колени к груди. В голове по-прежнему был полный хаос, а по телу крупной волной шла нервная дрожь. Книга осталась лежать на кровати - строчки всё равно расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл. Читать в таком состоянии было невозможно. Я соскочила с кровати и начала мерить шагами просторную спальню. Туда и обратно. От панорамного окна к двери, от двери - к изножью постели. Меня откровенно, по-чёрному штырило, и это бесило больше всего. Сердце никак не хотело успокаиваться, в груди пекло от душного, лихорадочного беспокойства. Я остановилась посреди комнаты и зло уставилась на кресло. Шуба валялась там небрежной, безликой кучей дорогого меха, свесившись одним рукавом до самого паркета. Дурацкая, безумно дорогая и очень красивая. Я должна была чувствовать триумф. Я ведь упёрлась, я не дала себя купить, я заставила его отступить и уйти ни с чем! «Тогда почему тебе так паршиво, Лера?» — ядовито поинтересовался внутренний голос. Я запустила пальцы в волосы, с силой стягивая их на затылке, словно пыталась физически удержать разлетающиеся мысли. Я не понимала, что произошло. Этот его уход... он царапал меня изнутри, как ржавый гвоздь. Киняев не должен был так реагировать. Он безжалостный хищник, ублюдок, который держит меня на поводке из-за Пашки. Я ждала от него чего угодно, но только не этого глухого, почти человеческого взгляда, от которого у меня до сих пор мороз шёл по коже. В том, как он замолчал, как потемнели его глаза, было что-то... другое. Что-то, ломающее мою привычную оборону. И эта неизвестность пугала до чёртиков. Что это было? Новый виток его изощрённой игры? Способ психологического давления? Или я действительно только что... Я резко оборвала эту мысль. Нет. Нельзя думать в эту сторону. Мне плевать на его чувства, у него их вообще нет. Он шантажист. И мерзавец. Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на мигающие огни Москва-Сити. Город внизу казался чужим и ледяным, точно таким же, как этот пентхаус. Время шло, минуты складывались в часы, но в коридоре за дверью стояла мёртвая, звенящая тишина. Ну и где он? В кабинете? Или вообще свалил из дома? Я прислушалась. Тишина. Он не шёл. И это его отсутствие давило на сознание сильнее, чем если бы он стоял прямо за моей спиной. Я посмотрела на часы - почти десять. И где он? Какого хрена он не идет спать? В начале одиннадцатого в замке наконец повернулся ключ. Тихий, сухой щелчок лезвием резанул по нервам. Дверь открылась, и вошёл Дмитрий. Я мгновенно замерла у окна, внутренне подтягиваясь и готовясь к обороне. Но как только он переступил порог, вся моя взвинченность куда-то испарилась. На смену ей пришло странное, глухое успокоение: пришёл. Не свалил, не выкинул фокус, просто вернулся. Правда, выглядел он паршиво. Киняев казался совершенно вытряхнутым, будто из него вынули какой-то внутренний стержень, державший его весь день. Пиджака не было, ворот белой рубашки расстегнут, манжеты небрежно подвернуты. Когда он прошёл мимо меня вглубь комнаты, до меня долетел отчетливый, горьковатый запах дорогого алкоголя. Много алкоголя. Но Деррик держался на ногах идеально ровно - эта порода не умела шататься. Он даже не взглянул в сторону кресла, где безжизненной кучей меха валялась его роскошная шуба. Вообще не посмотрел на меня. Молча, с каким-то глухим механическим упрямством он начал раздеваться. Стянул рубашку, бросил на банкетку брюки. И... лёг в кровать в белье. Я ошеломленно наблюдала за этим. Каждую божью ночь, сколько я здесь находилась, он неизменно спал абсолютно голым - это была его привычка, его демонстративное хозяйское право чувствовать себя в этой постели свободно. А сейчас он впервые остался в трусах. Словно выстроил между нами дополнительную, глухую границу. Словно закрылся на все замки. Вот так значит… Он упал на свою половину кровати, сразу отвернувшись от меня, и натянул одеяло до самого подбородка. Эта его демонстративная отстраненность разозлила меня. Захотелось уколоть, вернуть его в привычное состояние агрессии - в пугающую, но такую понятную и предсказуемую войну. - Деррик, я кажется говорила тебе, - язвительно бросила я в темноту спальни, делая шаг к кровати. - Что ненавижу запах алкоголя? Киняев даже не пошевелился. Только плечи под одеялом едва заметно напряглись. - Отвали, Лера, - глухо, свистящим шёпотом донеслось от окна. Голос у него был сорванный и пустой. - Не сегодня. Я буквально задохнулась от возмущения, так и замерев на месте. Слово «отвали» вообще не росло в лексиконе лощеного, высокомерного Киняева. Он мог приказывать, уничтожать ледяным тоном, душить шантажом, но это простое, человеческое, злое «отвали»... Это был шок. Я постояла посреди комнаты, переваривая это. Ладно. Хрен с тобой. Стащила с себя домашние брюки, переодела спальную футболку и забралась под одеяло на свою половину. Легла на самый край, отвернувшись от него. Но спать я не могла. Сон не шёл. Прошло полчаса, глаза привыкли к темноте, а я лежала и физически, кожей чувствовала, что Деррик на той стороне кровати тоже не спит. От него исходило такое плотное, тяжёлое, звенящее напряжение, что оно, казалось, вибрировало в воздухе. Он лежал неподвижно, дышал медленно и глубоко, но это было не сонное дыхание. Это было дыхание человека, который заживо варится в собственных мыслях. Время перевалило за полночь. Тишина в пентхаусе стала невыносимой, удушающей. Меня снова начало лихорадить, но уже от какого-то глупого, необъяснимого страха перед этим его холодным безразличием. Лучше бы он орал и швырял предметы, ей богу. В конце концов я не выдержала. Наплевать на гордость. Если я сейчас не спрошу, эта неизвестность меня просто сожрёт. Я медленно, стараясь не шуметь, перевернулась на другой бок. Киняев лежал спиной ко мне. Я помедлила секунду, глядя на его широкое, неподвижное плечо. Сердце испуганно мазнуло по ребрам. Я протянула руку и осторожно, одними кончиками пальцев, дотронулась до его горячей кожи над краем одеяла. - Деррик... - тихо, почти беззвучно позвала я. Он не пошевелился. Делал вид, что спит, но я твердо знала - это не так. Напряжение между нами никуда не делось, оно просто затаилось. -Скажи мне, - я снова осторожно тронула его за плечо. - Что не так? Он медленно, словно нехотя, повернулся на спину, по-прежнему не глядя на меня. Я приподнялась на локте, пытаясь в густом полумраке спальни разглядеть выражение его лица, поймать хоть какую-то подсказку. Деррик молчал. Тишина тянулась, тяжелая и густая, но теперь в ней не было прежней ледяной угрозы. Вдруг он протянул руку, по-хозяйски, но без капли утренней агрессии обнял меня за плечо и крепко прижал к своему боку. - Всё так, Лера, - выдохнул он в темноту. Голос звучал бесконечно устало, без капли привычного высокомерия. - Всё так. Давай спать.