Крах системы

Два дня, вернее, две бесконечные, слипшиеся в один сплошной, мутный поток вереницы часов, в которых день не отличался от ночи, Флинс провёл в пограничном, непереносимом состоянии, когда единственным осознанным желанием и кристально ясной, пульсирующей в висках мыслью было решительно, бесповоротно сдохнуть и прекратить наконец эту затянувшуюся муку. Его и без того истощённое тело, теперь словно решило обрушить на него все невыплаченные долги разом: температура скакала, то взмывая до отметки, когда зубы начинали выбивать дробь, а пальцы леденели, то обрушиваясь вниз так стремительно, что простыни за какие-то полчаса становились мокрыми насквозь. Он то проваливался в беспамятство, полное обрывочных, бессвязных видений, в которых чужие лица, стены, голоса сливались в один непрекращающийся, удушающий хоровод, — то выныривал обратно и тогда из горла вырывались тихие, сбитые стоны, похожие скорее на скулёж, а по щекам текли слёзы, которых он даже не замечал, не чувствовал, не мог ни остановить, ни объяснить. Слуги суетились вокруг него беспрестанно, меняя компрессы, поправляя одеяло, поднося к пересохшим губам воду, которую он почти не мог глотать и она вытекала обратно по подбородку, смешиваясь с испариной. Странно, беспокойство за него, которого он никогда не знал в собственной семье, было довольным непонятным ощущением. Врач же дежурил в его спальне почти безотлучно, то и дело подходя к постели, чтобы проверить пульс, заглянуть в зрачки, вслушаться в сбитое, неровное дыхание и нахмуриться в очередной раз, делая какие-то пометки в своём блокноте с потёртым кожаным переплётом. Он, оценивая состояние, настойчиво повторял, что так дальше продолжаться не может, организм слишком слаб и необходима госпитализация. На третий день Флинса наконец стало понемногу отпускать. Лихорадка отступила до сносной отметки, глаза уже могли фокусироваться на предметах, а мысли перестали быть бессвязным, рваным крошевом. Омега, собрав все силы, что ещё оставались в его распоряжении, а вернее, одолжив их у самой вселенной, сумел сделать несколько глотков куриного бульона, принесённого заботливой кухаркой. Бульон был лёгким, золотистым, но организм, изголодавшийся настолько, что разучился принимать пищу, отверг его почти сразу, и спустя каких-то четверть часа Флинса вывернуло наизнанку в мучительном спазме, не оставившем в желудке ничего, кроме горечи и знакомого железистого привкуса, от которого холодело внутри. Врач, наблюдавший эту сцену, лишь тяжело вздохнул и в который уже раз, теперь уже с оттенком отчаяния, принялся твердить о том, что госпитализироваться необходимо немедленно, пока не стало хуже. Однако Флинс, удивительным образом цепляясь за жизнь с упрямством, наотрез отказывался. Это было продиктовано даже не разумом, а чисто болезненными капризами и иррациональным сопротивлением всему, что требуют от тебя другие. Вывезти же супруга хозяина дома без его собственного согласия считалось прямым нарушением закона и границ, и врач, при всём своём желании спасти пациента, не мог на это пойти — слишком легко было бы при большом желании засудить такой поступок, списав его на похищение или превышение полномочий. Рери же, разумеется, был недоступен, как и его секретарь, — линии оказались постоянно заняты другими важными абонентами, и дозвониться до них не представлялось возможным, сколько ни пытайся. Доктор, впрочем, со своей главной задачей справился. Самый острый и опасный пик миновал. Теперь единственное, что требовалось Флинсу, — это нормальное, постепенное питание и абсолютное, непроницаемое спокойствие, никакого стресса, встрясок и эмоциональных бурь, которые могли бы снова подкосить организм. — Вы никогда не прибегали к процедуре феромонового душа? — словно бы невзначай сказал мужчина, слегка поджимая губы. — Её полезность коллосальна и практически незаменимая. Один партнёр окутывает другого всем своим запахом, позволяя феромонам мягко, ненавязчиво обволакивать тело. Это невероятно положительно сказывается на иммунной системе, помогает восстановиться после тяжёлых потрясений, ускоряет заживление тканей и вообще творит с организмом то, что трудно переоценить. Польза напрямую зависит от чувства любви и её глубины между партнерами.Тогда вместе с феромонами выделяется особый компонент, биохимический маркер привязанности и доверия, который помогает в десятки раз лучше, превращая простое физическое воздействие в почти целительное таинство. Флинс выслушал всё это, лёжа на спине и глядя в потолок, и лишь слабо, едва заметно кивнул, понимая, что все эти слова не более чем сотрясение воздуха, пустая, хоть и красиво обставленная теория, не имеющая к его реальной жизни ни малейшего касательства. Откуда в их доме взяться взаимным чувствам и этому особому компоненту, если его муж даже прикасаться к нему без крайней нужды не желал, а уж окутывать его своим запахом добровольно и подавно бы не стал? Доктор между тем, прекрасно осведомлённый обо всём случившемся с Флинсом, после долгой, тяжёлой паузы добавил ещё кое-что. — Также Вам категорически запрещено принимать подавители в следующую течку. Не должно быть ни единой попытки вмешаться в естественный ход цикла. Течку необходимо провести с мужем, как бы ни была эта мысль неприятна или даже невыносима для обоих, если Вы хоть сколько-нибудь заинтересованы в собственном здоровье и в том, чтобы в будущем попытаться завести детей, когда организм оправится и наберёт силы. А для этого — продолжил он, глядя на пациента сверху вниз, — для этого нужно для начала стабилизировать динамику циклов и восстановить нормальный, здоровый феромоновый фон, который за годы подавления превратился в бледную тень того, чем должен быть. Без этого не будет ни беременности, ни здоровья. Каждое слово ложилось на душу свинцом — не потому, что он не понимал правоты врача, как раз наоборот, и от этого понимания некуда было деться. Ему предлагали путь к спасению, но он пролегал через единственного человека, который спасением для него никогда не был и, судя по всему, никогда не станет. *** Ближе к вечеру, когда суматоха в главном офисе наконец улеглась, схлынув подобно отливу и оставив после себя лишь редкие, запоздалые звонки иприглушённый гул кондиционеров, Рери позволил себе лишний вздох и откинулся в кресле, ощущая, как позвоночник наконец-то распрямляется после многочасового напряжённого изгиба над бумагами. День, как обычно, пролетел стремительно, сожрав отведённые ему, и теперь, сидя в опустевшем кабинете, рассеянно глядя на панораму вечернего города за окном, он не мог отделаться от смутного, подтачивающего изнутри чувства неудовлетворённости. Сделать хотелось больше, охватить хотелось шире, разгрести хотелось глубже, а в сухом остатке выходило, что он опять не дотянул до собственной, им же самим установленной планки. Либо у него завышенные ожидания от самого себя, либо его продуктивность действительно падает, причём падает незаметно. Секретарь, бесшумно материализовавшись у стола положил перед ним несколько листов, отпечатанных на безупречно белой бумаге, и коротко доложил, что это завтрашние срочные дела. Рери скользнул взглядом по строкам, выхватывая отдельные фразы и фамилии, и невольно усмехнулся. — Если это всё срочно, — лениво, почти рассеянно подумал он, переворачивая страницу, — то что же тогда считается второстепенным? Этого второстепенного ещё в двадцать раз больше, надо полагать, и оно просто ждёт своего часа, чтобы стать завтрашним срочным. Он пробежался по строкам ещё раз, уже более прицельно. — Господин Рери, — добавил секретарь, переждав, пока начальник закончит беглый просмотр, и в его голосе проскользнула осторожная, почти извиняющаяся нота, — дворецкий передал, что ваш супруг наконец-то пришёл в себя. Однако есть он по-прежнему отказывается. Альфа медленно, тяжело прикрыл глаза и несколько секунд сидел так, чувствуя, как в его жизни, до недавнего времени такой упорядоченной и расчерченной по линеечке, появляется всё больше и больше проблем буквально из воздуха. Что случилось с его омегой, что был раньше тише воды, ниже травы, и не доставлял ровным счётом никаких хлопот сверх необходимого минимума? Всё же было так хорошо — отвратительно, безнадёжно, тошнотворно, но при этом хорошо в смысле предсказуемости и порядка: никто никого не трогал, не лез в чужие дела, не занимался ерундой, и каждый жил своей собственной, параллельной жизнью, изредка пересекаясь в тех точках, где этого требовала проклятая физиология. Ну бегал омега себе куда-то там, встречался с кем-то на стороне, ну ради бога — Рери ни разу за всё то время, пока эта связь длилась, не препятствовал, предоставив тому полную, абсолютную свободу распоряжаться собой так, как тому заблагорассудится. А теперь Флинс будто совсем потерял границы дозволенного, перешагнув невидимую черту, за которой его поведение стало создавать проблемы уже не только ему самому, но и Рери, и их общему положению в обществе, всему хрупкому, тщательно выстроенному равновесию, которое альфа оберегал годами. Если Флинс так выражал свой протест, и вся эта голодовка и изнурительное, болезненное саморазрушение было проделано ему назло, чтобы досадить, то тогда омега попросту идиот, законченный, беспросветный дурак, который не понимает элементарной логики. В первую очередь он вредит себе самому — методично, упорно, с каким-то почти садистским усердием загоняя собственное тело яму, из которой его потом придётся вытаскивать, тратя время, силы и нервы, и прежде всего — его, Рери, нервы. Душа альфы от этой голодовки не расплавится, сердце его не дрогнет, совесть не проснётся, — у него просто прибавится головной боли от осознания, что теперь со всем этим нужно что-то делать, как-то разбираться и принимать меры. К слову, мелькнула вдруг мысль, почти непрошеная, заставшая его врасплох своей неожиданностью: почему-то о муже в последнее время он думает уж слишком много, даже подозрительно много для человека, который годами прекрасно обходился без этих мыслей. Раньше Флинс существовал где-то на периферии сознания, как существует в доме давно не используемая комната, — вроде бы она есть, числится за ней какая-то функция, но заходить туда нет ни нужды, ни желания. А теперь этот проклятый омега лез в мысли постоянно, навязчиво, отказываясь уходить из головы даже тогда, когда альфа пытался сосредоточиться на цифрах, контрактах, переговорах, — и это раздражало, сбивало с толку, ломало привычную внутреннюю механику. Вероятно, подумал он, прищурившись и машинально потирая висок кончиками пальцев, всё дело в приближающемся гоне. Физиология вновь брала своё, заставляя его чувствовать себя в шкуре альфы с особенной, почти животной остротой. Организм, предчувствуя скорую вспышку, уже сейчас начинал фокусироваться на единственном доступном объекте, игнорируя и омегафобию, и многолетний холод, — от этого осознания Рери сделалось одновременно и противно, и тревожно, и странно, потому что в этой тревоге, кажется, было что-то, выходящее за рамки простого неудобства. Вернувшись в особняк, когда за окнами уже сгустились густые, сиреневые сумерки, а воздух в холле был всё так же неподвижен и прохладен, Рери, не задерживаясь ни на секунду, не отдавая обычных вечерних распоряжений и даже не сняв перчаток, первым делом направился к супругу. Он шёл стремительно, размашисто, и каблуки его ботинок впечатывались в паркет с глухой силой решимостью. Секретарь, едва поспевая за ним и ощущая всеми фибрами души, что с председателем сегодня творится нечто определённо неладное — уж слишком рваным и напряжённым был его шаг, попытался было осторожно заметить, что господин Флинс сейчас, наверняка, отдыхает после тяжёлых дней и что, возможно, не стоит тревожить больного столь поздним вторжением. Он произнёс это мягко, почти заискивающе, но стоило ему натолкнуться на пронзительный, полоснувший словно лезвие взгляд альфы, как слова застряли в горле, а ноги сами собой остановились, прирастая к полу. Альфа скрылся в лабиринте коридоров того крыла, где располагалась комната омеги, — и всякий раз, когда ему выпадала нужда проделать этот путь, он с каким-то кривым, почти брезгливым удивлением отмечал, насколько же далеко запрятана эта спальня. Она находилась словно бы на отшибе, в самом дальнем, редко посещаемом конце дома, и забрести сюда можно было разве что по ошибке, случайно перепутав поворот, но никак не по нужде или зову сердца — архитектурное выражение их брака, подумал бы кто-то склонный к метафорам, но Рери сейчас было не до них. Когда он, не потрудившись постучать, отворил дверь, его взгляду предстала та же картина, что, должно быть, не менялась здесь уже несколько дней: в кресле у кровати сидел врач и о чём-то настойчиво, вполголоса просил омегу, склонившись к самому его изголовью, — а Флинс, отвернувшись к стене, лежал с плотно закрытыми глазами, и единственным признаком того, что он вообще жив и слышит обращённую к нему речь, было чуть заметное, болезненное подрагивание век. Увидев господина председателя на пороге, доктор осёкся на полуслове, поспешно поднялся с кресла и, коротко поклонившись, двинулся к выходу, но перед тем, как перешагнуть порог, всё же позволил себе обернуться и негромко произнёс: — Больного не следует тревожить без крайней нужды. Впрочем, в его глазах, когда он это говорил, читалось ясное, почти смиренное понимание, что альфа поступит так, как решит в моменте, и что любые просьбы здесь, увы, только для ознакомления. Рери подошёл к той части кровати, где лежал омега, и остановился, глядя на него сверху вниз, — и первое, что он ощутил, едва приблизившись, была пустота. Всегда слабый и едва уловимый, но всё же существовавший запах Флинса, теперь казался настолько тонким и призрачным, словно таял в воздухе, не успев коснуться чужого обоняние. Омега на его присутствие отреагировал лишь тем, что слегка нахмурился и даже это микроскопическое движение явно стоило ему усилий. Рери понял, что это не более чем очевидная, непроизвольная реакция на агрессивные феромоны, которые клубились вокруг него тяжёлым, удушливым облаком, подавляя всё живое. — Что сказал врач? — спросил он как бы невзначай, почти небрежно, стараясь придать голосу обычную, прохладную интонацию, с какой он привык обращаться к мужу. В ответ ему была тишина. Флинс даже не шевельнулся, и его глаза, приоткрывшиеся на краткий миг, смотрели куда-то сквозь альфу. Он был так слаб, что даже сфокусировать взгляд на лице мужа, даже понять, что от него что-то требуют, было ему сейчас почти непосильной задачей. Рери стоял над ним, нависая тёмной скалой, и впервые, кажется, за весь их брак не знал, что делать дальше, — потому что перед ним был не строптивый, язвительный, вечно огрызающийся супруг, а почти невесомая, полупрозрачная тень, которая, казалось, могла растаять в любой момент. Молчание, повисшее в комнате после его вопроса, было осязаемой, плотной, почти материальной субстанцией, заполнившей всё пространство от стены до стены, и Рери, непривыкший к тому, чтобы его слова оставались без ответа, ощутил, как в груди снова начинает закипать знакомая, глухая ярость, что всегда подступала к горлу в присутствии этого омеги. Его феромоны волнами расходились по спальне, вдавливая в углы даже запах лекарств и делая воздух густым, спёртым, почти непригодным для дыхания. — Я задал тебе вопрос, Флинс, — произнёс он, и голос его, хоть и звучал по-прежнему ровно, имел опасный, рокочущий подтон. — Что сказал врач? Я не привык повторять дважды. Омега, не открывая глаз, едва шевельнул губами — и это движение было таким слабым и мучительно-замедленным, словно каждое слово приходилось. — Ты издеваешься надо мной? В голосе альфы явственно проступило раздражение, но под ним, глубже, уже ворочалось иное, куда более тёмное и неспокойное чувство. Ему хотелось немедленно покинуть эту комнату и вернуться в свой стерильный, предсказуемый кабинет, где всё подчинялось его воле, но что-то держало его на месте, вцепившись в плечи невидимыми когтями, и это что-то требовало ответа. Флинс, ощущая, как чужие феромоны стали давить беспощаднее, нахмурился ещё сильнее, почти до болезненной складки между бровей, и тихо произнёс: — Мои проблемы тебя не касаются, Рери, ни сейчас, ни потом. Так что нечего так трястись надо мной без всякой нужды. Ты прекрасно обходился без этого раньше — обойдёшься и теперь. Последние слова упали в тишину, точно камни в воду, и пошли кругами. Альфа, услышав их, не выдержал и низко, утробно, совершенно по-звериному рыкнул. Воздух вокруг него буквально зазвенел, натянувшись до предела, а феромоны сделались ещё гуще. — Прекращай это, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово выходило с видимым трудом. — Ты можешь сколько угодно играть в молчанку, но я всё равно узнаю, что сказал врач. От тебя, от него, от кого угодно — но узнаю. Так что прекращай этот бессмысленный, упрямый цирк и отвечай, пока я ещё спрашиваю непосредственно тебя. Или тебе отчаянно хочется, чтобы кто-то другой ковырялся в твоей жизни? Флинс медленно, через силу, повернул голову на подушке и встретил его прямой, горящий, почти невыносимый в своей интенсивности взгляд своим собственным. — Раз ты такой всемогущий, — прошептал он без тени дерзости и сарказма, ощущая бесконечную усталость, — почему бы тебе тогда не узнать это самому и не оставить меня наконец в покое? — Флинс, — произнёс Рери, и звук собственного имени, произнесённого этим низким, рокочущим голосом, заставил омегу вздрогнуть помимо воли. Воздух в комнате буквально заледенел . Давление усилилось стократно, и казалось, что омегу буквально душат, сдавливают горло невидимой, безжалостной рукой, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Это была почти забытая альфа-способность, которой Рери почти никогда не пользовался, потому, что считал её ниже своего достоинства, — но сейчас он и сам не заметил, как перешагнул черту. Флинс закашлялся и, понимая, что муж от него не отстанет, пока не добьётся своего, сдался. — Врач запретил мне принимать подавители, — выговорил он с трудом, не глядя на альфу. — Следующую течку я должен провести… естественно. Он не стал вдаваться в подробности дальше. Но даже того, что было сказано, хватило с лихвой. Очевидно, что омега должен быть с альфой и единственный кому позволено к нему прикасаться, стоит сейчас у его кровати и сверлит его взглядом, полным всего сразу — ярости, недоверия, странного, почти неуловимого смятения. Рери долго молчал, а его феромоны медленно, исподволь меняли оттенок — агрессия никуда не ушла, но к ней примешалось что-то ещё, что-то горькое и почти уязвимое. Он просто стоял и смотрел на мужа, словно ища на его лице ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Флинс, не выдержав этого тяжёлого, сверлящего, прожигающего насквозь взгляда, отвёл глаза и произнёс почти без выражения, словно зачитывая заранее заготовленный текст: — Тебе не стоит переживать на этот счёт. Оставь меня одного на пару дней либо я просто заменю один препарат на другой. Уровень токсичности от него чуть ниже, хотя вредность всё равно остаётся колоссальной. Но это лучше, чем… то, что предлагает врач. Он сознательно умолчал о главном, что такая замена может стать необратимым, фатальным ударом по организму, что его рецессивное тело, и без того едва справляющееся с нагрузками, может попросту не выдержать ещё одного химического вторжения. Умолчал, потому что умолять мужа сжалиться над ним он не собирался. Просить о милости того, кто никогда не проявлял к тебе даже простого уважения, было бы последней, самой унизительной ступенью падения, и эту ступень Флинс переступать не хотел. Рери выслушал его и вдруг, неожиданно даже для самого себя, спросил, и голос его прозвучал хрипло: — Почему же ты не вспомнил про своего любовника? При упоминании другого альфы, у Флинса вновь заломило в висках тупой, ноющей болью, какая всегда приходила вместе с запахом того мужчины, который, как выяснилось, вовсе не успокаивал, а лишь раздражали и без того воспалённую нервную систему. Он поднял на мужа мутные глаза и посмотрел на него долгим, красноречивым взглядом. — И это мне ещё говорят, что я издеваюсь... — выдохнулэ он почти беззвучно. — От тебя слышать такое странно. Рери вдруг ощутил себя тем, кем Флинс его, очевидно, считал, — непроходимым и безнадёжным, который годами не видел того, что лежало прямо перед его глазами. Омега не желая больше выдерживать этого разговора и пропитанного чужой агрессией воздуха, да и самого присутствия мужа, которое высасывало из него последние крохи сил, собрал всю свою волю в один короткий, почти физически ощутимый комок и с тихим, сдавленным стоном,перевернулся на другой бок. Движение потребовало от него такого напряжения, что перед глазами на несколько секунд поплыли тёмные круги, а в висках запульсировало с новой силой, но цель была достигнута. Теперь он не видел лица Рери и мог хотя бы притвориться, что остался один. Альфа, наблюдавший за этим жалким, почти детским манёвром, лишь хмыкнул и вышел из комнаты, притворив за собой дверь с подчёркнутой аккуратностью, какая выдавала в нём раздражение куда сильнее. Он направлялся в кабинет, и шаги его, гулко отдававшиеся в пустом вечернем коридоре, были по-прежнему стремительны и чеканны. Его ждали дела — вернее, не столько ждали, сколько он сам требовал от себя внимания к ним, цепляясь за привычную рутину как за единственный островок порядка в море внезапно нахлынувшего хаоса. Пара документов на подпись, отчёт из филиала, проект соглашения, которое следовало перечитать на свежую голову, — всё то, что ещё утром казалось важным и безотлагательным, теперь выглядело почти оскорбительно будничным и неуместным в свете того, что творилось в его доме и в его голове. Он опустился в кресло, потёр переносицу, отгоняя подступающую мигрень, и, не давая себе времени на дальнейшие размышления, потянулся к телефону. — Свяжись с врачом Флинса, — бросил он в трубку, едва на том конце ответили, и голос его звучал по-деловому, лишённым всякой личной заинтересованности. — Выдели время для встречи, чем раньше, тем лучше. Я хочу услышать полную картину от специалиста о состоянии мужа. Секретарь принял приказ и отключился, а Рери, помедлив, набрал внутренний номер и вызвал дворецкого. Старик явился с почтительностью, что и всегда, но в его глазах, когда он переступал порог кабинета, читалось настороженное, почти тревожное ожидание — он уже привык, что вызовы в этот час не сулят ничего хорошего. — С сегодняшнего дня ты следишь за супругом, — произнёс альфа, не утруждая себя предисловиями, и каждое слово выходило у него металлическим и не допускающим возражений. — Чтобы он ел и принимал то, что прописано врачом. В особенности — чтобы не вздумал лезть к тому, что запрещено. Дворецкий незаметно кивнул. Не то чтобы он переживал за него, подумал альфа, будто оправдываясь перед самим собой, и отвёл взгляд к окну, за которым уже совсем стемнело. Тут скорее палка о двух концах. Пусть их женили с политической выгодой, предназначенной вообще не для них, и они оба это прекрасно знают, но рано или поздно встанет вопрос о наследнике. Так устроен мир, и тут уж ничего не попишешь. И если омега ушатает свою репродуктивную систему в хлам — это ляжет тяжёлым грузом на плечи браку. Не с моральной точки зрения, конечно, а скорее с точки зрения социальных норм и того, что от них ожидают. Он продолжал этот внутренний монолог, всё ещё глядя в тёмное окно и видя в нём лишь собственное отражение со сведёнными к переносице бровями и вдруг ощутил, как всё это абсурдно утомительно. Господи, сколько же условностей и правил в этом мире и каждое из них абсолютно бессмысленно, выстроено на пустом месте, но все вокруг так свято их соблюдают, что уже и не замечают бредовости происходящего. А может быть, это он не от мира сего — со своей омегафобией, ненавистью к физиологии и безнадёжным неумением вписаться в те рамки, в которых все остальные существуют так легко и непринуждённо? Плевать. Он отпустил дворецкого коротким кивком и снова остался один в окружении бумаг, которые ещё предстояло разобрать, и в компании собственных мыслей, от которых, как он уже начинал подозревать, не спасали ни работа, ни привычное, годами отточенное безразличие. Где-то в дальнем крыле дома, его муж, свернувшись в позу зародыша, лежал лицом к стене, и Рери, как ни гнал от себя эту картину, всё равно видел её перед глазами. *** Ранний подъём — процедура, давно отточенная до автоматизма, не предполагающая ни нежностей, ни поблажек, — в то утро дал знать о себе с такой силой, что Рери, еле разлепив глаза, понял, что день не задался, ещё не успев начаться. Мигрень, что последние дни лишь намёком пульсировала где-то на задворках сознания, теперь развернулась в полную мощь. Она ввинчивалась в виски раскалёнными свёрлами, а перед глазами плавал особенный, ватный туман, какой бывает только при сильнейшем феромоновом дисбалансе. Ни о каком офисе и речи идти не могло и сама мысль о том, чтобы сейчас взяться за работу, казалась издевательством над здравым смыслом. Раздражительность, его вечная, ненавистная спутница в такие дни, буквально выливалась из него, отравляя воздух вокруг ещё до того, как он успевал произнести хоть слово. Чёртовы феромоны и сущность, которая буквально выворачивала внутренности, заставляла подчиняться животным, плевавшим на его волю. Он лежал неестественно долго для себя в постели, хотя привык вскакивать с рассветом, закинув руку на глаза и прислушиваясь к тому, как в груди копится, пока что, микро-хаус Когда служанка внесла поднос с завтраком и маленькую, звякнувшую о фарфор пиалу с препаратом, Рери, не убирая руки с глаз, глухо поинтересовался: — Какое сейчас у Флинса состояние? Голос его прозвучал хрипло, сдавленно, и служанка, не ожидавшая вопроса, обращённого лично к ней, на секунду замешкалась, прежде чем ответить: — Господин Флинс по-прежнему переживает не самые лучшие времена, но сейчас его состояние немного получше, чем вчера. Врач говорит, что кризис миновал, и теперь всё зависит от питания и покоя. Ответ его не устроил и он отправил служанку обратно коротким «благодарю» и, когда дверь за ней закрылась, сел на постели, придвинул к себе пиалу с препаратом, который выписал ему личный врач на случаи, когда получить разрядку естественным путём решительно невозможно, — и проглотил содержимое одним глотком, даже не поморщившись. Препарат не утилизировал бурю внутри — он лишь притуплял её, сглаживал острые углы, оттягивал неизбежное, давая организму отсрочку, за которую потом приходилось платить вдвойне. Но сейчас выбирать не приходилось. Однако следующие дни прошли совсем не так легко, как он планировал. Рери буквально терроризировал всех вокруг просто потому, что сам не мог спокойно существовать в собственном теле, и все остальные, волей судьбы оказавшиеся поблизости, невольно попадали под ту широкую, удушливую волну, что расходилась от него во все стороны. Приближающийся гон лишь усугублял и без того невыносимую картину. Запах случайных омег на улице, в холле офиса, даже в ресторане, куда он имел неосторожность заглянуть на деловой обед, вгонял его в бешенство, какого он не испытывал никогда прежде, — не просто раздражал, а буквально выводил из равновесия, заставляя челюсти сжиматься до скрежета, а пальцы до побелевших костяшек. Подчинённых он гонял по рабочим делам в разы яростнее обычного, и бедолаги, бледнея от одного звука его приближающихся шагов, чуть ли не ночевали на работе, стараясь выполнить все требования председателя до того, как он успеет дать новые, ещё более невыполнимые. Дом тоже не был убежищем. Там творилась та же бесовщина, только в иной, более тихой и гнетущей форме. Флинс восстанавливался невыносимо медленно и это вызывало у Рери лишь тупое, почти физически ощутимое чувство безнадёжности, с которым он не умел и не хотел бороться. Омега по-прежнему игнорировал приёмы пищи скорее по привычке, выработанной годами, — и каждый раз, когда дворецкий докладывал, что поднос вновь вернулся на кухню почти нетронутым, у Рери внутри что-то тяжело, обречённо обрывалось. Иногда, по ночам, когда мигрень становилась особенно невыносимой, а препараты переставали помогать, он боролся с желанием просто пойти к Флинсу и наконец-то вернуться в нормальный ритм жизни, прекратить эту затянувшуюся, выматывающую агонию, дать своему телу то, чего оно требовало с такой настойчивостью. Но он держался из последних сил, стискивая зубы и убеждая себя, что ещё не окончательный зверь и может контролировать это, хотя собственное состояние уже начинало подкашивать и его. И в какой-то день — он потом даже не мог вспомнить, что именно послужило последней каплей, какой пустяк, косой взгляд или случайный запах переломили его волю, — Рери не выдержал. Он сорвался с места посреди рабочего дня, схватил пиджак и вышел так, что подчинённые шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Уже в машине альфа дал секретарю единственное, короткое распоряжение: всем — максимальное количество задач, которые должны быть выполнены к его возвращению, и ни одной секундой раньше, и чтобы никто не смел его отвлекать ни под каким предлогом. Машина летела к поместью, а Рери глядя на дорогу невидящим взором, ощущал, как внутри, под рёбрами, разрастается неконтролируемая волна, которую он так долго пытался запрудить, — вся уже плотина трещала по швам, грозя обрушиться и затопить всё вокруг, а прежде всего — того единственного человека, который, сам того не желая, стал средоточием всей этой бури. Флинс нашёлся в гостиной, выходившей окнами в зимний сад, где он обыкновенно никогда не бывал, предпочитая держаться своего крыла, — и, облачённый в мягкий домашний халат, укутанный в плед до подбородка, он сидел в глубоком кресле у камина и тихо, почти задушевно разговаривал с поваром. Грузный мужчина с натруженными руками и бесконечно добрыми, выцветшими от жара печей глазами, стоял перед ним навытяжку, сжимая в пальцах лист меню, и слёзно умолял его дать хоть какие-то указания — намёк, слово или тень идеи о том, что молодой господин сочтёт возможным съесть хотя бы на треть. Омега долго думал — не капризно или желания помучить, а на самом деле медитативно погружаясь в себя, прислушиваясь к тому, что говорит его отвыкшее от нормальной еды тело, — и в эти минуты сосредоточенного, непривычного самоисследования в нём проступало что-то почти забытое. Он взвешивал варианты, советовался с шефом вполголоса, рассказывал — удивительно подробно и вдумчиво, — чего бы ему сейчас хотелось, хотя, если быть до конца откровенным, единственным его настоящим желанием было не запихивать в себя еду, а тихо, безболезненно повеситься где-нибудь в тишине. Он перечислял, какие продукты вызывают у него отвращение конкретно в данный промежуток времени, какие текстуры кажутся невыносимыми, а какие, наоборот, пробуждают смутные, почти стёртые воспоминания о том, что когда-то он, кажется, даже получал от еды удовольствие. И по мере того как он говорил, вовлекаясь в этот странный диалог с поваром, который кивал, запоминал и делал пометки на полях своего меню, его всё ещё бледное и осунувшееся, лицо начало меняться, наливаться тонкой, едва уловимой жизнью. Оттенок кожи стал чуть теплее, тени под глазами чуть менее глубокими, и в самом рисунке его запаха прорезалась нечто спокойное. Посреди этого хрупкого, драгоценного мгновения, когда Флинс впервые за долгое время был не жертвой, не умирающим, а просто человеком, в комнату как смерчь, влетел альфа. Дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену, и вместе с альфой в гостиную хлынули его феромоны. Он заполнял собой атмосферу мгновенно и без остатка, его дикая неконтролируемая аура, казалось, гудела и вибрировала на инфразвуковых частотах, что заставляют дрожать пламя в камине и стекло в окнах. Флинс побледнел мгновенно. Вся проклюнувшаяся жизнь схлынула разом, оставив после себя восковую, мертвенную бледность и обострившиеся до болезненности черты. Он инстинктивно сжался в кресле, а его собственный запах, дрогнул, попытался отступить, спрятаться, но отступать было некуда, потому что альфа уже приближался. Рери двигался стремительно, неумолимо, не сводя с омеги горящего, почти безумного взгляда, и его феромоны были в разы интенсивнее и жёстче, чем в их последнюю встречу. Сам альфа, казалось, даже не пытался их контролировать — он дал им полную волю, позволил им заполонить всё вокруг, и в этом было что-то одновременно и угрожающее, и отчаянное, словно он сам уже не мог справиться с силой, которую выпустил на свободу. Повар, побледнев, застыл, не смея ни шелохнуться. Он был бетой и не мог в полной мере ощутить всю мощь чужой ауры, но даже того, что доходило до его притуплённого восприятия, хватало, чтобы сердце зашлось в панике, а руки задрожали, выронив помятое меню. Рери, однако, даже не взглянул в его сторону — его мир в этот момент сузился до одной-единственной фигуры, сжавшейся в кресле, и запаха, который манил и бесил его одновременно. Не проронив ни слова, он рывком наклонился и подхватил Флинса на руки. Омега не сопротивлялся и лишь голова его безвольно запрокинулась, а бледные и тонкие пальцы судорожно вцепились в ткань пиджака, не то пытаясь оттолкнуться, не то просто ища точку опоры в этом внезапно закружившемся, закачавшемся мире. Рери развернулся и понёс его прочь из гостиной. Прислуга, попадавшаяся им в коридорах, опуская глаза, потому что зрелище это было слишком личным, и пугающим, чтобы на него можно было смотреть без содрогания. Что удивительно, он принёс его в свою спальню — и сам Рери, чьё сознание было сейчас затуманено пеленой, что гнала его через весь дом, даже не сразу заметил, что двери, распахнувшиеся перед ним, были дверями его собственной комнаты, а не той далёкой, запрятанной комнаты омеги, куда он обыкновенно являлся исключительно по нужде и откуда уходил немедленно, когда она была утолена. Эта мысль мелькнула где-то на краю сознания, почти посторонняя, но он не стал её распространять или задерживать на ней внимание, потому что сейчас в приоритете было совсем другое, что жгло его изнутри, не давая дышать. Омега не подавал признаков жизни всё то время, что альфа нёс его через анфиладу коридоров, — не шевелился, только слабое, неровное дыхание, сбивавшееся всякий раз, когда чужие феромоны накатывали особенно сильной, удушливой волной, выдавало, что он не теряет нить сознания. Единственное, за что он сейчас был благодарен, так это за то, что муж не явился к нему раньше, когда тело было совсем уж готовым рассыпаться от малейшего толчка. Он бы попросту не вынес этого напора, звериной мощи, и всё закончилось бы не просто болью, а чем-то куда более страшным и непоправимым. Теперь же тело, пусть и дрожащее от малейшего напряжения, хотя бы немного окрепло, но, кажется, именно за это ему сейчас и предстояло невольно поплатиться, потому что Рери явно не собирался ждать ни секундой дольше. Альфа действовал стремительно и лихорадочно. Он раздел Флинса быстро и без церемоний — халат полетел на пол, шёлковая ткань затрещала по швам, не выдержав грубого рывка, — и, не тратя времени на дальнейшие детали, скинул с себя пиджак, рубашку, оставшись в одних лишь брюках, и в этот самый момент их взгляды вдруг пересеклись. Омега, распростёртый на чужой постели, совершенно обнажённый и до жути беззащитный, встретил его глаза — и то, что он в них увидел, заставило его замереть. Рери смотрел на него как-то странно, совсем не так, как обычно. В его горячем, почти обжигающем взгляде плескалось что-то новое, чему Флинс не мог подобрать названия, — он словно увидел в нём то, чего не было раньше, или то, что было всегда, но что он упорно отказывался замечать все эти годы. Омега, однако, на это странное, почти пугающее выражение никак не отреагировал — он был слишком слаб, измотан и опустошён, чтобы искать в потемневших глазах мужа какой-то скрытый смысл, и потому просто списал всё на то, что супруг сейчас в тисках собственного катаклизма, вероятно, видит всё под совершенно иным, искажённым углом, не имеющим ничего общего с реальностью. В следующее мгновение Рери буквально накинулся на него всей своей массой и силой, что копилась в нём, вдавливая омегу в матрас с такой неистовой, отчаянной жадностью, что у Флинса на миг перехватило дыхание. Ему стало неловко до жгучего румянца на щеках, — от такого напора и внезапной близости, от того, что муж, который годами брезговал даже просто находиться с ним в одной комнате, сейчас прижимал его к себе так крепко. Альфа жадно, почти исступлённо нюхал его шею, зарываясь носом в ямку за ухом, в ложбинку у ключиц, в то место, где под тонкой кожей бился слабый, испуганный пульс, — и издавал низкие, грудные, вибрирующие рычащие звуки, в которых не было ни проблеска человеческого сознания, кроме потребности. Его руки сжимали тело Флинса — плечи, талию, бёдра, — с такой силой, что на бледной коже почти сразу начинали проступать багровые следы, и в каждом движении и судорожном, голодном касании читалась жажда, какой Рери никогда не позволял себе прежде. Флинс, чувствуя, как его собственное сознание начинает перегружаться, попытался сначала уворачиваться от этих настойчивых, вездесущих касаний. Он слабо отворачивал голову, упирался ладонями в горячую, влажную от испарины грудь мужа, пробовал отодвинуться, но любые его попытки грубо прерывались. Рери не принимал отказа и в конце концов омега оказался намертво зафиксированным, распятым на смятых простынях, без возможности даже шевельнуться, не то что вырваться. И в безвыходной позе, чувствуя, как чужое сердце колотится где-то прямо над его собственным, а дыхание обжигает шею, Флинс с пронзительной ясностью понял, что это не будет похоже ни на одну из тех, что были между ними прежде.