Крах системы

В голове у Рери развернулась такая бездна, что он вообще ни о чём не мог думать. Когда он летел домой, бросив всё, наплевав на условности и расписания, он даже не мог бы сказать, что именно им движет, — просто в какой-то момент тело взяло верх над разумом, и всё, что осталось от него, — это зверь, идущий по следу. Он искал мужа буквально по запаху, а когда наконец нашёл, прижал к себе, когда вдохнул его полной грудью, он показался ему не просто приятным, а чем-то божественным, от чего хотелось зарыться в него с головой. Он был готов упиваться чужими феромонами бесконечно, которые раньше заставляли его морщиться и отворачиваться, — и в какой-то краткий, почти незаметный миг, когда его собственное сознание, ещё цеплявшееся за обрывки контроля, попыталось пробиться сквозь пелену, он вдруг осёкся. — Так быть не должно, — мелькнула мысль. Ну не может быть после всего, что между ними было — вернее, чего между ними никогда не было. Но стоило критическому мышлению расслабиться на долю секунды и дать этой мысли уйти, как в нос снова ударили тонкие, горьковатые феромоны мужа, но сейчас они казались ему слаще любых духов. Альфу окончательно накрыло с головой. Одним резким резким он перевернул Флинса и заставил его подняться на четвереньки. Широкие ладони легли на острые, выступающие тазовые косточки омеги, сжали их до новой порции багровых следов, фиксируя, не давая даже шевельнуться без его на то воли. Флинс, всё ещё молчащий и не проронивший ни звука с минуты, как муж ворвался в гостиную, судорожно вцепился пальцами в смятые простыни и опустил голову, чувствуя, как по позвоночнику пробегает знакомая, холодная дрожь, что всегда предшествовала их близости, но сейчас к ней примешивалось что-то смутное и тревожное. Рери пристроился сзади и на несколько долгих, мучительных секунд замер, просто глядя на эту беззащитную, открывшуюся ему спину с выступающими позвонками. Он провёл ладонью вдоль позвоночника — от шеи до крестца, — и жест этот, совершенно не свойственный ему прежде, был полон такой странной, почти исследовательской жадности, что Флинс невольно вздрогнул, не понимая, что пугает его больше: привычная грубость или эта внезапная, пугающая внимательность. А затем альфа, не давая себе больше ни секунды на размышления, одним сильным до самого основания движением вошёл. Из горла омеги вырвался первый звук. Сдавленный, приглушённый вскрик, который он тут же закусил губами, не желая доставлять мужу даже такого удовлетворения. Рери двигался в нём размашисто, а каждый толчок отдавался в теле омеге горячей, растекающейся по жилам волной, в которой боль странным, почти непостижимым образом смешивалась с чем-то иным. Альфа наклонился ниже, почти лёг на него сверху, накрывая своим телом, как одеялом, и его сбитое дыхание обжигало омеге затылок. Он продолжал вбиваться в это податливое тело с ритмичностью прибоя, и его пальцы, до этого сжимавшие бёдра Флинса почти до синяков, теперь скользнули выше по рёбрам, не в силах насытиться прикосновением. И в каждом его голодном рывке читалось уже не просто утоление физиологической нужды, а неконтролируемая одержимость процессом, которую он так долго отрицал и теперь та, вырвавшись на свободу, грозила поглотить их обоих без остатка. Когда напряжение внизу живота начало скапливаться, сгущаясь до опасной, болезненной точки, за которой уже не остаётся ничего, кроме слепой, всепоглощающей вспышки, Рери вдруг, сам не зная зачем, стал оттягивать развязку. Он замедлился, сбивая собственный ритм, и сквозь туман, застилавший сознание, принялся рассматривать омегу под собой с расфокусированной пристальностью, пусть и картинка перед глазами плыла, дрожала, распадалась на фрагменты, но всё же собиралась в нечто цельное. Бледная спина, выгнутая неестественно и покорно. Выступающие позвонки, похожие на нитку жемчуга под тонкой, почти прозрачной кожей. Острые лопатки, что дрожали мелкой дрожью, словно крылья. И где-то в самой глубине его отравленного сознания что-то глухо, настойчиво, неправильно болело. Альфа, сам не контролируя этого процесса, стал выделять феромоны иного рода. Такого он никогда раньше не испытывал и тем более не транслировал вовне. Это был пряный, обволакивающий феромоны обладания. Флинс, распластанный под ним, мгновенно почувствовал разницу и забился, словно рыба, выброшенная на лёд, пытаясь вывернуться и сбежать из этой внезапно сгустившейся, изменившей свой оттенок атмосферы. Рери инстинктивно стал окутывать его своим запахом, опутывать с головы до ног, запечатывать в невидимый кокон. Это был феромоновый душ, та самая процедура, о которой всего несколько дней назад толковал врач, но из-за полной, абсолютной неясности сознания альфа не контролировал природу того, что делал. Его феромоны, призванные исцелять, успокаивать, защищать, сейчас ощущались как тысячи тончайших, раскалённых иглы, которые вонзались в обнажённое тело омеги, проникали под кожу, добирались до самых внутренностей и заставляли каждую клетку кричать от боли и отторжения. Из глаз Флинса хлынули слёзы, застилавшие взор и капавшие на простыни, а воздуха вдруг стало катастрофически не хватать. Лёгкие горели, горло сжимал спазм, и он дёргался всё резче и отчаяннее, выгибаясь в чужих руках. Из горла его, помимо воли, стали вырываться болезненные, сдавленные всхлипы и рваные, судорожные вздохи, хотя он чуть ли не поклялся себе никогда не издавать в их во время секса с этим человеком. Но эта агония отчего-то подействовали на Рери совершенно не так, как можно было ожидать. Альфа, добившись от омеги хоть какой-то реакции — пусть и такой мучительной и болезненной, но всё же реакции, живого, неподдельного отклика, — будто сорвался с последнего удерживающего его тормоза. Он ускорился, вбиваясь в изломанное тело с утроенной, совершенно нечеловеческой силой, и вскоре, с низким, грудным, похожим на стон рыком, кончил в самое нутро, словно ставя точку в конце долгого, изнурительного предложения. Разум стало отпускать. Рери, оставаясь в омеге, всё ещё не размыкая объятий и прижимаясь грудью к его взмокшей спине, блаженно прикрыл глаза, ощущая, как всё тело наконец отпускает. Мышцы, сведённые судорогой, разжимаются, дыхание выравнивается, туман перед глазами рассеивается, а в голову, так долго бывшую вместилищем одной лишь пустоты и жажды, возвращается ясность, которая теперь, после всего случившегося, была ещё хуже, потому что вместе с ней возвращалась память обо всём, что он только что сделал, а от неё некуда было бежать. Флинс, всё ещё дрожащий и не до конца понимающий, что именно сейчас произошло — что за странная перемена случилась с его мужем посреди близости, — медленно, через силу обернулся. Движение это далось ему с трудом: каждая мышца ныла, суставы протестовали, а низ живота налился тупой, распирающей болью, какая всегда оставалась после. Он приоткрыл рот, собираясь спросить, но не успел. Рери резко отдёрнуло от него, словно его парализовало током, а прикосновение к телу омеги теперь, когда пелена схлынула, причиняло ему физическую, непереносимую боль. Он вышел из Флинса и, поспешно, почти суетливо убрав с себя следы их близости, не проронив ни слова, даже не взглянув на мужа, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась с деликатным щелчком Он остался один. Несколько минут он просто лежал, не шевелясь, глядя в потолок и ощущая, как по телу расползается ломота. Внизу всё болело, саднило, горело, и он чувствовал, как по внутренней стороне бёдер, смешиваясь с собственной смазкой, медленно стекает тёплая, вязкая, впитывающаяся в безнадёжно испорченные простыни, чужая сперма. Ему следовало бы встать, дойти до ванной, смыть с себя всё — запах, боль, унижение, — но сил не было даже на то, чтобы просто приподняться на локте. Он аккуратно, почти по-стариковски опустился на бок, подтянул колени к груди и закрыл глаза, ведомый лишь одним-единственным, почти животным инстинктом: в ближайшее время его никто не потревожит, Рери не вернётся, слуги не войдут без зова, и можно провалиться в сон. Но рука, уже занёсшаяся над краем покрывала, замерла в воздухе. Он ведь не у себя и лежит в спальне Рери, никогда прежде не доступной ему спальне, — и оставаться здесь было решительно невозможно. Но и позвать кого-то он тоже не мог. Ему было стыдно. Стыдно так, как не было, наверное, никогда в жизни, — не за сам акт, не за то, что муж снова взял его без спроса и без ласки, а за то, что он оказался здесь и не знает, что делать дальше. Обычно всё это происходило на его территории, куда Рери являлся, как в отхожее место, и так же быстро уходил, а он потом сам, стиснув зубы, принимал ванну, пока слуги молча и деловито меняли постель. Это было привычно и обжито, как его личное, выстраданное унижение, у которого имелся свой ритуал и свой порядок. Он судорожно перебирал варианты, и каждый из них был хуже предыдущего. Встать и дойти до своей комнаты через весь дом, оставляя за собой следы на ковровых дорожках? Невозможно — его могут увидеть, и тогда стыд станет уже невыносимым. Позвать дворецкого и попросить проводить его? Но одно дело, когда старик забирал его из спальни Рери после близости, а сейчас это вызвало бы слишком много вопросов. К тому же раз к Рери вернулась ясность сознания — а судя по тому, как резко и брезгливо он отшатнулся, она точно вернулась, — то он будет в ярости, если запах омеги останется в его комнате. Эта мысль — о муже, который, возможно, уже сейчас стоит где-то за дверью и мрачно осознаёт, что натворил, — заставила Флинса судорожно приподняться на локтях. Голова закружилась, низ живота прострелило болью, и он, не удержавшись, снова рухнул на подушку. Веки наливались свинцом, сознание уплывало, тело, предавшее его столько раз за эти дни, сейчас отказывалось подчиняться вовсе, — и омега, загнанный в ловушку между стыдом, страхом и изнеможением, просто замер так, полулежа, не в силах что-либо предпринять. Когда Флинс наконец сгрёб себя с постели он оставался обнажённым, и прохладный воздух спальни, коснувшийся разгорячённой, влажной кожи, заставил его поёжиться, покрываясь мурашками с головы до пят. Он стоял, нетвёрдо покачиваясь на ослабевших ногах, одной рукой придерживаясь за резную стойку кровати, и пытался собраться с мыслями, которых, впрочем, не было. В этот момент дверь снова распахнулась, и в комнату стремительно вернулся Рери. В руках он держал махровый халат и полотенце, и выражение его лица было всё тем же — мрачным, почти озлобленным, со складкой меж бровей, какая всегда появлялась у него, когда он делал нечто, чего делать категорически не желал. Он небрежно швырнул всё это на край кровати рядом с супругом, и жест этот был полон такого раздражения, будто существование Флинса в этой комнате представляло для него неразрешимую, почти оскорбительную проблему. Омега внешне не выдал ни единой эмоции, но где-то в глубине души, в тёмном уголке, куда он годами сгребал всё, что не мог или не хотел показывать, что-то на секунду охнуло, сжалось, пропустило удар. Он перевёл дыхание и, не глядя на мужа, потянувшись за халатом, поинтересовался тихо, почти без интонации: — Что всё-таки происходит, Рери? — он осёкся, не договорив. Альфа раздражённо дёрнул плечом и бросил в ответ, не глядя на мужа, сверля взглядом стену где-то за его плечом: — Необязательно комментировать любые колебания, Флинс. Если ты не забыл, тебе нельзя тут находиться дольше положенного, а время это уже давно закончилось. Флинс фыркнул с безразличной насмешкой над тем, кто сам же притащил его в эту спальню, а теперь выставлял прочь, словно он сам сюда явился. — Можешь не переживать, — ответил он ровно, запахивая полы халата и затягивая пояс узлом, — желания здесь оставаться у меня нет ни малейшего. Он прошёл мимо мужа, держа спину неестественно прямо, хотя боль подкашивала, но он не позволял себе ни сгорбиться, ни замедлиться. Их фигуры оказались рядом, разделённые лишь несколькими сантиметрами прохладного воздуха, Рери снова уловил его запах, но теперь, после близости, когда феромоны смешались в единый, ни на что не похожий коктейль, он звучал пронзительно. Его тёмные, всё ещё слегка затуманенные глаза, удивлённо распахнулись. В горле мгновенно пересохло и рука его, помимо воли, сама собой поднеслась к губам, прижавшись к ним тыльной стороной. Он попытался схватить Флинса, дёрнувшись вперёд, выбросил руку, повинуясь тому же чувству, что совсем недавно гнало его через весь дом, но пальцы сомкнулись лишь на пустоте. Омега уже отошёл от него, превращая попытку прикосновения в обречённое движение, прорезавшее воздух. Флинс, уже стоя в дверях, обернулся и бросил на мужа взгляд. Он был таким безликим. Задержавшись на лице Рери ровно на секунду, он отвернулся и вышел, плотно притворив за собой дверь. После между супругами воцарилась естественная атмосфера отстранённости, в которой они привыкли существовать все эти годы. Никто из них не делал попыток заговорить о том, что произошло, не искал встреч и не зыбкого нейтралитета, что сам собой установился на следующее же утро, будто дом, уставший от их бесконечной войны, наконец принудил обоих к перемирию. Флинс не показывался на глаза альфе, передвигался по дому осторожно, прикидываясь тенью, заточенной в этих стенах. Завтраки и ужины он принимал у себя, а на редкие, осторожные расспросы дворецкого отвечал ровно и односложно: всё в порядке, ничего не нужно, да, чувствую себя лучше. К врачу он больше не обращался сам, но и за подавителями, к великому облегчению всех обитателей дома, тоже не тянулся, как всем казалось. Рери же погрузился в работу, не позволяя себе и секунды передышки. Он возвращался домой либо глубокой ночью, либо вовсе оставался в офисе, в личной комнате отдыха, которую прежде использовал от силы пару раз в год, а теперь, казалось, готов был прописать в ней постоянную регистрацию. На удивление всем — и дворецкому, и горничным, начинавшим подозревать, что хозяева окончательно друг друга не выносят, — воздух в особняке действительно перестал искрить тем изматывающим, фоновым напряжением, что висело в коридорах. Все обитатели дома с украдкой и суеверно выдыхали, не смея поверить в наступившую тишину и втайне ожидая, что она вот-вот оборвётся новой грозой. И только секретарь альфы чувствовал, что что-то изменилось не просто в расписании или в объёме задач, а в самой ткани реальности, которую он обслуживал: теперь к его обстоятельствам, помимо бесконечных контрактов, деловых встреч, сводок и отчётов, добавились ещё и круглосуточные донесения о том, что происходит с супругом председателя. И это было странно — не сам факт дополнительной нагрузки, а сама природа этой нагрузки. Человек, который годами выстраивал математические графики, сводил разрозненную информацию в чёткий, правильный, не допускающий двусмысленностей формат и оперировал сухими законами бизнеса и никогда, ни разу не позволял себе смешивать личное с профессиональным, — теперь вдобавок ко всему ковырялся в бесконечных медицинских справках омеги, изучая его историю болезни с дотошностью заправского диагноста. Он выискивал в этих документах то, чего сам, вероятно, не мог бы сформулировать словами, — закономерности, риски, возможные исходы, — и параллельно с этим курировал ситуацию в поместье так, словно от этого зависела ближайшая квартальная прибыль. Не сказать, чтобы это было ему не по силам — секретарь справлялся и не с таким, — но услышать от своего руководителя, человека, который, казалось, и думать забыл о существовании мужа за пределами феромоновой нужды, столь детальные и въедливые поручения впервые за долгие годы службы показалось ему довольно странным. Более того, председатель, всегда бывший образцом холодной и нечеловеческой сдержанности, теперь стал хронически раздражённым. Не вспышками, как раньше, а подспудным, постоянно тлеющим раздражением, которое прорывалось в каждом жесте или слове, в том, как он резко, не дослушав, обрывал подчинённых, как швырял на стол неподписанные бумаги, молчал в трубку телефона по несколько секунд, прежде чем бросить короткое «нет». А на все осторожные, взвешенные предложения записаться в клинику — ведь секретарь видел, что с начальником творится неладное и его состояние далеко от нормы даже по самым снисходительным меркам, — он получал лишь ментальную пощёчину, резкую. Что ж, он больше не настаивал. Но каждый раз, закрывая дверь в кабинет руководителя и возвращаясь к своему столу, заваленному бумагами, он позволял себе на краткий миг задуматься о том, что, кажется, наблюдает нечто, выходящее далеко за рамки. Жизнь, впрочем, текла по своим, давно заведённым и никому не подвластным правилам, не спрашивая у тех, кто в ней барахтался, готовы ли они к очередному повороту. В один из таких серых, бесцветных дней, Флинс сиротливо сидел на широком каменном подоконнике в галерее, выходившей окнами во внутренний двор. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками, прижавшись виском к холодному стеклу, и в этой позе было столько тихого, беспросветного отчаяния, что даже зимнее солнце, скупо сочившееся сквозь тучи, казалось, обходило его стороной. Им до тошноты владела апатия, а сам он желал только погрузиться в небытие. Недавно он планово обследовался в очередной раз, как требовала медицинская конструкция его пола. Врачи настаивали на регулярных осмотрах, потому что последствия аборта для его организма могли оказаться катастрофическими, и они хотели держать руку на пульсе. Он снова переваривал очередную порцию заключений, смысл которых сводился к одному: ты сломан, но мы попробуем тебя починить, хотя гарантий никаких. В этот момент, нарушив тишину почтительным, осторожным покашливанием, к нему подошёл дворецкий. Лицо старого слуги сегодня было напряжённым, почти встревоженным, и Флинс, едва взглянув на него, понял: новости будут не из приятных. — Молодой господин, — произнёс бета, и голос его, как всегда ровный, прозвучал сейчас с интонацией, с какой сообщают о неизбежном, — у вашего супруга начался гон. Омега устало вздохнул. Он посмотрел на верного подчинённого долгим, без эмоциональным взглядом, в котором не отражалось ровным счётом ничего, кроме бесконечной, изъездившей душу усталости, и, нехотя, стёк с тёплого, нагретого его собственным теплом подоконника. Ноги коснулись пола, и он на мгновение замер, прикрыв глаза, собираясь с силами. Поскольку запах во время гона доминантного альфы абсолютно необузданный, дикий, неподвластный никакому контролю, как и в принципе всё, что происходит с Рери в этот период, — Флинс, наученный горьким опытом, заранее подготовился. Он принял противозачаточные — на случай, если Рери всё же спровоцирует узел и тогда избежать последствий не удастся. Почему-то теперь всё, что касалось этого — беременности, возможности зачатия, самой темы наследника, — стало для него табуированным, запретным, запертым на семь замков, и он даже думать себе об этом запрещал, потому что от одной только мысли становилось настолько плохо, настолько невыносимо, что суицидальные мысли буквально заживо его разъедали, прогрызали в душе дыры, которые нечем и незачем было латать. Затянувшаяся апатия, в которой он пребывал последние недели, грозила вот-вот перерасти в самую настоящую, клиническую депрессию, и он прекрасно это осознавал, но осознание это лишь добавляло горечи, не меняя ровным счётом ничего. Раньше ясность в его существование вносил другой мужчина-любовник, с которым всё было просто и понятно. Он напоминал Флинсу о том, что к нему можно относиться нежно и имитировать полюбовную связь, даже если та оставляла после себя мутный, нечистый осадок. Но теперь, когда Рери взял его под плотный, негласный, но оттого не менее удушливый контроль, их встречи стали невозможны, а значит, и поддерживать иллюзию дальше не было никакого смысла. Даже сам омега прекрасно понимал, что пора заканчивать эту историю, пока она не вылезла ему поперёк рёбер и не разрушила те жалкие, ничтожные остатки репутации, которые у него ещё имелись. Всё это была пустая трата времени, которое так и не дало ему того тепла, за которым он слепо следовал. Догадываясь, что муж теперь активно за ним поглядывает, он не стал разрывать отношения по телефону, а попросил одну из помощниц передать короткую записку тому альфе. Ответа от той стороны ждать не обязательно, более того, нежелательно, но всё же через сутки ему вручили обратную связь: сложенный вдвое листок с единственной строкой, выведенной аккуратным почерком. «Хорошо, я тебя понял». Флинс прочитал, задержал взгляд на этих трёх словах, и ничего не почувствовал. Ему было не холодно, не жарко, и бумага, равнодушно скомканная, отправилась в урну, словно и не было за этими строчками нескольких месяцев чужого присутствия в его жизни. Теперь же, стоя посреди своей спальни и рассматривая пластинку с таблетками, что он прятал в глубине ящика с одеждой, подальше от вездесущих глаз дворецкого и тем более мужа, он задумчиво поджал губы. Вообще-то личный доктор, и те, что вели его в клинике, — наотрез запретили ему принимать что-либо, кроме витаминов и общеукрепляющих препаратов. В особенности то, что сказывалось на репродуктивной системе, — гормоны, подавители, противозачаточные, — всё это было под строжайшим, категорическим запретом, нарушать который значило бы рискнуть не просто здоровьем, а, возможно, самой жизнью. Конечно же это был врачебный интерес и правильные, выверенные медицинские показания, продиктованные исключительно заботой о его организме, но всё это так не вписывалось в его жизнь, что он почти не раздумывал, выщелкивая таблетки из блистера. Да и чего ему бояться теперь? Того, что из неправильного он станет неисправимым? Того, что и без того не функционирующее тело откажется служить ему окончательно? Он никому не нужен — ни мужу, который видит в нём лишь инструмент для сброса напряжения, ни любовнику, который так легко, так безразлично отпустил его тремя словами, ни даже самому себе. Бренное тело — всего лишь обуза и с каждым днём тащить её на себе становилось всё труднее. С этими мыслями, он принял всё, что считал необходимым, по давней, заведённой ещё в первые месяцы брака привычке, и спрятал препараты обратно в глубь ящика, под стопку сложенных рубашек. А затем, не дав себе больше ни секунды на размышления, вышел из комнаты. Проходя по коридору, опоясывающий центральный холл, Флинс невольно скосил взгляд вниз, где в распахнутых дверях парадного входа только что показалась фигура вернувшегося мужа. Рери стоял внизу, ещё не успевший снять верхней одежды, но даже это расстояние — целый пролёт лестницы и широкая мраморная пустота холла — не спасало. Стоило их взглядам пересечься всего на долю, как Флинса передёрнуло. Густой запах был направлен точно в него. Он прошил расстояние между ними за какую-то ничтожную долю мгновения, вонзился в обоняние, и Флинс, не помня себя, ускорил шаг, почти переходя на бегство, и вскоре скрылся из вида альфы за поворотом. Сердце в груди предательски дрожало застарелого годами страха, который он так и не сумел в себе перебороть. Он всегда боялся мужа в гоне, замешанным на горьком опыте и на памяти тела, которая, в отличие от души, ничего не забывала. В обычные дни Рери был отстранён — в гоне же его будто подменяли. В нём просыпались какие-то садистские наклонности, о существовании которых он сам, возможно, не подозревал в здравом уме, но они расцветали пышным, ядовитым цветом, стоило только гону взять верх. Он заставлял Флинса принимать его в максимально неудобных, унизительных, противоестественных позах, заламывал конечности до хруста в суставах, фиксировал так, что невозможно было поменять положение, чтобы избежать боли. И каждое такое соитие превращалось в многочасовую, изматывающую пытку, после которой омеге требовались дни, иногда недели, чтобы вернуться в нормальное состояние. Восстанавливаться после всегда было тяжело, потому что его вялая регенерация, как и всё в его организме, всегда заставляла желать лучшего. Синяки, оставленные пальцами мужа на бёдрах и запястьях, не сходили неделями, переливаясь всеми оттенками лилового и жёлтого, и слуги опускали глаза, делая вид, что не замечают. А у него даже осталось несколько шрамов после особенно жестоких гонов — тонкий, белёсый след на ключице, куда Рери однажды впился зубами, не контролируя себя; ещё один, на пояснице, оставленный ногтями, когда альфа слишком сильно вдавливал его в жёсткую поверхность. Торопливо минуя коридор за коридором и чувствуя, как вслед ему несётся давящая, удушливая волна запаха, он думал лишь об одном: выдержит ли на этот раз. Эту ситуацию и впрямь можно было назвать охотой, потому что Флинс, быстро сворачивая в лабиринте коридоров, чувствовал, как в голове от страха стучит так сильно и гулко, что боль отдавалась в висках и затылке. Сердце колотилось где-то у самого горла, дыхание сбивалось, и пока паника охватывала его, он непроизвольно выделял феромоны. Его собственный запах, подхлёстнутый страхом и инстинктом, расходился за его спиной тонким, но отчётливым шлейфом. Лёгкий и деликатный, как дымок дорогого, изысканного табака с горьковатой можжевеловой нотой, давал альфе безошибочную наводку. Рери мог бы найти его в любом случае, но теперь, когда омега сам, помимо воли, выстилал перед ним ароматную дорожку, он мог сделать это в разы быстрее, и где-то в глубине сознания Флинс это прекрасно понимал. Рери шёл стремительно, почти не ускоряя шага, он не позволял себе сорваться на бег и выдать то, что творилось внутри. Он старался не подавать вида, что его заводит, распаляет, пьянит эта своеобразная, невольная игра в догонялки, а от осознания, что омега всё равно придёт к нему в руки, даже если сейчас спешит прочь, он всё равно придёт туда, куда обязан, потому что так велит ему долг. Вокруг было так подозрительно, неестественно тихо, что каждый его шаг гулко отдавался в пустоте, и только дверь, мелькнувшая за поворотом и тихо закрывшаяся за чьей-то спиной, указала на то, что скоро уже ничто не будет мешать. Все ощущения буквально разрывали его изнутри, натягивая нервы до предела. Он чувствовал все запахи слишком ярко и каждый из них был тошнотворным, резким, вызывающим физическую боль. Но среди этого хаоса феромоны омеги, который не врывались в обоняние грубо, а скорее дразнили, раздражали чувствительные рецепторы с утончённой настойчивостью. Запах Флинса, соответствующий его рецессивности, был особенным — не сладким, не приторным или обволакивающим омежьим духом, от которого Рери воротило в обычной жизни. Он пах иначе: горькой полынью после дождя, тонкой, едва уловимой ментоловой свежестью, и эта холодная, элегантная горечь, от которой у любого другого альфы, наверное, сводило бы скулы от желания зарыться в неё с головой, у Рери вызывала сейчас странную, мучительную смесь отторжения и жажды. В нём всё горело в буквальном смысле, словно по жилам пустили расплавленный металл, и его феромоны исходили от него мощными, почти видимыми глазу потоками, ища жертву, чтобы подчинить. Но осознание, этой добычей во всём проклятом мире, на ком он сейчас сможет выместить бурю, станет именно омега, именно его собственный законный супруг, — как же это подливало масла в огонь. Всё его существо буквально металось и билось о рёбра изнутри, причиняя болезненные, электрические импульсы, что прошивали черепную коробку и всю нервную систему раскалёнными спицами, — и это проявлялось вовне агрессией и нестабильностью, от которых шарахались все вокруг. Дойдя до нужной комнаты, он рывком распахнул дверь и замер на пороге. Флинс стоял в центре комнаты, спиной к нему, но уже через плечо опасливо поглядывал на вошедшего. Его глаза выдавали, что пытается смириться с неизбежным. Альфа подошёл к нему и, чувствуя, как глаза затягивает та самая мутная поволока, на мгновение задумался. Голова болела страшно, просто невыносимо, и каждая клетка тела кричала о том, что Флинс выглядит донельзя необходимым, — и это ощущение, осознание собственной, унизительной нужды, вдруг ударило по его голове с новой силой, вызвав вспышку чисто механического, привычного отвращения. Он пытался вызвать его в себе — отвращение, брезгливость, — хватался за них, потому что они были привычны, понятны и, как ни странно, безопасны. Омега сначала ёжился от феромонов, которые давили на него со всех сторон, — он ощущал лёгкую, подступающую мигрень, что всегда начиналась у него в присутствии разгневанного или возбуждённого мужа, — но потом, пересилив себя, выпрямился и посмотрел на альфу в упор. Рери до сих пор ничего не сделал — просто стоял и смотрел, и в его взгляде творилось что-то, чему Флинс не мог подобрать определения. Омега вопросительно и одновременно удивлённо вскинул бровь, и в этом молчаливом жесте читался один-единственный вопрос. Было очевидно, что альфа с чем-то яростно борется у себя в голове и чем дольше длилась эта внутренняя схватка, тем хуже себя чувствовал омега, потому что находиться в одном помещении с доминантом в пике гона и не знать, что последует в следующую секунду, было сродни пытке. В какой-то момент, перекрывая шум крови в ушах, ушей Флинса настигла фраза, которую он точно не ожидал услышать сейчас от этого человека. — Уходи, ты мне не нужен. Голос Рери прозвучал глухо, сдавленно, словно каждое слово приходилось выталкивать из горла, преодолевая сопротивление всего организма, — и в этом голосе было столько же боли, сколько и злости. Глаза Флинса округлились. Он озадаченно, почти неверяще смерил мужа взглядом — с головы до ног, словно не понимая до конца смысла этих слов. Альфа гонит его прочь, когда феромоны, которые неконтролируемо атаковали каждую клетку омежьего тела, явно, откровенно, бесстыдно говорили о том, что альфой сейчас руководит самая что ни на есть откровенная, животная жажда. Что, чёрт возьми, вообще творится? Этот вопрос всплыл в их головах одновременно, хотя оба молчали и, кажется, хотели услышать ответ от другого. Тишина звенела. И всё же, поскольку омега стоял как вкопанный не в силах ни осмыслить, ни пошевелиться, а Рери, чьи нервы уже сдавали и рассудок трещал по швам, видел, что его слова не дают никакого результата, он грозно, утробно зашипел сквозь зубы и, резко развернувшись, вышел из помещения. Дверь за ним грохнула так, что стёкла в окнах дрогнули, и по позвоночнику Флинса, одиноко стоявшего посреди пустой комнаты, пропитанной чужими феромонами и собственным недоумением, пробежал холод. Внутри у Рери всё дрожало, будто ему вкололи сверх дозу чистого адреналина, и теперь каждая клетка вибрировала на запредельной, невыносимой частоте. Он не мог найти себе места или успокоиться, не мог даже просто усидеть — его тело требовало действия, от чего он только что отказался. В этой адской, выворачивающей наизнанку смеси из жажды, ярости и самоотрицания он был похож на загнанного в угол зверя, который вот-вот начнёт крушить всё вокруг. Но самое странное. пугающее заключалось в том, как он теперь видел Флинса. Его образ не просто стоял перед глазами, а буквально впечатался в сетчатку, и омега на фоне всего этого мрака, словно выделялся, светился, сиял лёгким, тихим внутренним светом, которого Рери никогда раньше не замечал и существование которого сейчас казалось ему почти непереносимым откровением. И в тот самый момент, когда сознание, всё ещё цеплявшееся за остатки контроля, попыталось ухватиться за этот образ и осмыслить его, голову прострелила такая мощная, такая ослепляющая вспышка боли, что альфа невольно издал глухой, сдавленный стон и прижал пальцы ко лбу, пытаясь хоть как-то унять эту пытку. Он вызвал своего личного врача в поместье немедленно, нечленораздельно бросив распоряжение в трубку, не потрудившись ничего объяснять. Флинс, уже успевший вернуться к себе и всё ещё пребывавший в странном, взвинченном, полуоглушённом состоянии, увидел этого альфу, когда тот торопливо пересёк лестницу. Омега удивился, но лишь коротко поздоровался, провожая врача долгим, задумчивым взглядом, в котором читался всё тот же, не находивший ответа вопрос. Врач зашёл в личную спальню Рери и замер на пороге, мгновенно оценивая обстановку. Альфа был уже по пояс обнажён. Рубашка отброшена прочь, брюки расстёгнуты и кожа блестела от испарины, потому что ему было жарко, душно, невыносимо, и воздух в комнате, густой и спёртый, казалось, можно было резать ножом. Доктор спешно провёл осмотр — пульс, давление, зрачки, — но всё, впрочем, было и так налицо, написано крупными, пылающими буквами взмокшего, сведённого судорогой тела. Классический мощный, ничем не сдерживаемый гон. Ничего тут не попишешь, но тогда вставал вопрос, который врач, поколебавшись, всё же решился задать: почему альфа вновь упрямится и строит из себя невесть что, почему буквально уничтожает себя, отказываясь от близости с омегой? Ответ, который он получил, оказался не менее странным, чем весь этот вечер. — Вколи мне острое снотворное, немедленно — потребовал Рери тоном, нетерпящим обсуждений. Опасный препарат, способный погрузить тело на несколько суток в искусственную кому, — вырубить сознание, остановить время, заморозить гон вместе со всеми его мучительными, невыносимыми проявлениями. Врач и стоявший рядом, вызванный на подмогу дворецкий непонимающе переглянулись, впервые видят хозяина в таком беспросветном, саморазрушительном отчаянии. И стоило Рери заметить это замешательство на лице врача, как он взбесился и буквально прокричал, срывая голос до хрипа, чтобы тот выполнил его требование. Но старший альфа — опытный, многое повидавший, лечивший ещё отца Рери и помнивший его самого ребёнком, — всё же попытался обратиться к здравому смыслу, к тонкой ниточке рассудка, что ещё оставалась в этом горячечном, истерзанном теле. — Вещество крайне токсично, это буквально искусственные тиски над разумом, грубое, варварское вмешательство, которое никоим образом полноценно не заменит физический акт. Это всё равно что тушить пожар бензином. Рери попытался надавить на него с помощью феромонов, хотя по его выстраданному убеждению, это было признаком биомусора, дешёвого позёрства, которое без феромонов и их подавляющей мощи ничего из себя не представляет. И вот он снова этим пользуется, но сейчас выбора не оставалось — или ему казалось, что не оставалось, — он выпустил эту силу человека, стоявшего перед ним. Врач почувствовал, как его прошибает холодный пот и собственное сердце начинает сбиваться с ритма. Он побледнел, но выстоял, произнося, чуть запнувшись, но всё ещё твёрдо: — Господин, прошу вас, успокойтесь. Выслушайте меня. Поскольку вы являетесь доминантом, дозировка должна быть значительно выше — структура вашего организма развита сильнее и куда более устойчива к внешним регуляторам. То, что усыпило бы обычного человека на несколько суток, вас едва ли продержит и несколько часов, а увеличивать концентрацию — значит рисковать уже не просто здоровьем, а жизнью. Вы это понимаете? Но Рери уже не хотел слышать ничего. Он схватил врача за грудки, рванул на себя так, что затрещала ткань халата, и, сверкая своими страшными, лихорадочно блестевшими глазами, в которых не осталось ничего человеческого, опасно прошептал прямо в лицо, так что дыхание обожгло старику щёку: — Ты сделаешь то, что от тебя просят, иначе отсюда никто не выйдет живым. Ты меня услышал? Дворецкий, вжавшийся в стену, затаил дыхание. Врач, всё же, очень медленно кивнул, понимая, что выбора у него и впрямь не осталось.