Крах системы

Рери замер и время вокруг него на секунду остановилось. Воздух в кабинете сделался плотным и вязким, как патока. Он мучительно переваривал сказанное, пытаясь уложить услышанное рациональные рамки, в которых существовал всю свою сознательную жизнь. Запечатление — как явление, о котором пишут в учебниках феромонологии как о редчайшем, исключительном феномене, — своего рода биологический замок, который организм альфы сам намертво защёлкивает на одном омеге. Это глубочайшая, необратимая нейроферомонная связь, при которой все системы альфы перенастраиваются на конкретного партнёра, — и отныне только его запах приносит облегчение, близость унимает тревогу и присутствие ощущается как правильное, необходимое, жизненно важное. Чужие феромоны при этом становятся не просто неприятными, а буквально невыносимыми, вызывая физическое отторжение вплоть до тошноты и головокружения. Запечатлённый альфа не может ни желать, ни даже помыслить о ком-то другом, так как его природа отныне принадлежат только одному человеку, нравится это альфе или нет. То, что в обычном мире считается величайшим подарком судьбы, благословением, знаком истинной, предначертанной свыше любви, — в их случае оборачивалось злой шуткой. Хотя, нет, катастрофой. Потому что как, скажите на милость, как он теперь должен существовать с этим знанием, что его собственное тело предало его окончательно, приковав к человеку, которого он годами отталкивал? — В Ваш гон это проявилось особенно ярко, — продолжал врач, видя, что Рери молчит, расценивая это как позволение продолжать.. — Та сцена, когда Вас обнаружили у господина Флинса. Вы не помните этого, я так полагаю? — Я ничего не помню, — глухо отозвался Рери. — И он мне ничего не говорил об этом. — Неудивительно. Вы были в откатном состоянии. Обычно альфы заявляют права на омег, в то время как Вы защищали потенциального партнёра, прогоняя всех других. Обычно это ведёт к последующему спариванию, но Вы начали неосознанно использовать феромновый душ, тем самым подтверждая, что выбранный омега для Вас носит значение не просто добычи, ведь, формально, единственная потребность игнорировалась. Это поведение, абсолютно нетипичное для пика, но совершенно характерное для запечатлённого в критической фазе. Рери слушал, и с каждым словом внутри него закипало. — Возможно, Вы замечали повышенную чувствительность к запаху господина Флинса. Нарастающую тревогу при его отсутствии, сужение феромонового восприятия, физическую потребность в контакте, не обязательно сексуальном, — просто в близости, в прикосновении. Рери приходил в ярость, потому что симптомы абсолютно совпадали. Всё то, что он ощущал последние полтора месяца и отказывался признавать, — всё это укладывалось в стройную картину, которая не оставляла места для сомнений. — Более того, — добавил старший альфа, и в его голосе прорезалась мягкая интонация, с какой врачи сообщают самые трудные части диагноза, — в запечатлении, как таковом, нет ничего страшного. Это просто биологический механизм. Признак глубокой, прочной связи. Но есть одна вещь, которую вы должны понимать: запечатление не берётся из воздуха. Оно не случается просто так, на пустом месте. Это всегда следствие чувств запечатлевшегося, возможно, даже не осознаваемых им самим. И вот тут Рери сорвался. Он стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула и жалобно звякнула компьютерная мышь и вскочил с кресла, сверкая глазами. — Хватит. — рявкнул он, и его рык, эхом прокатился по кабинету. — Полнейший бред. Но врач, повидавший на своём веку и не такие вспышки, не отшатнулся и не опустил глаз. Он просто стоял и смотрел на своего пациента с печалью, от которой Рери хотелось провалиться сквозь землю. Старший альфа покачал головой, от чего Рери, даже в своём взвинченном, состоянии, невольно осёкся. Чужая капризность в некоторые моменты сковывала врача по рукам и ногам, делая почти невозможным то, что он должен был делать. И всё же он не отступил. — Господин, — заговорил он, — позвольте напомнить один факт, о котором вы, кажется, предпочитаете забывать. Вы страдаете омегафобией. Клинически подтверждённой в вашей медицинской карте с подросткового возраста. При такой патологии организм альфы в любом случае будет отторгать омег. Их запах, феромоны, сама их природа вызывают у Вас реакцию, близкую к аллергической. В норме альфы с омегафобией строят отношения с альфами или бетами, а то, что вы женились на омеге, — он чуть повысил голос, не давая Рери перебить, — это не показатель отсутствия болезни. Это стечение обстоятельств, давление семьи, политическая необходимость. Что угодно, но не доказательство того, что вы способны переносить омег. Рери, уже готовившийся в очередной раз прогнать своего врача, застыл. Так и замер с приоткрытым ртом, не успев выплюнуть заготовленную ядовитую фразу. — И ещё одно, — продолжал старший альфа, — я хочу, чтобы вы подумали вот о чём. Неужели вы никогда не задумывались над тем, как вообще можете сбрасывать феромоновый застой с омегой — и не просто с омегой, а с рецессивным, чей феромоновый фон априори не может заглушить ничего? Его запах настолько слаб, что его едва улавливают даже приборы, не то что обычные альфы. Как, по-вашему, это работает? Почему ваш организм не просто принимает его, а годами использует как единственно возможный источник разрядки? Вы никогда не задавались этим вопросом? Рери молчал. Он стоял, вцепившись пальцами в край стола, и в его голове, только что полыхавшей яростью, теперь звенела пустота, которая всегда приходит вместе с крушением давно устоявшихся истин. А ведь правда. Он никогда не задумывался — почему. Почему он, с его диагнозом, мог прикасаться к Флинсу. Почему его организм не отторгал этого конкретного омегу с той же силой, с какой отторгал всех прочих, давая поблажки. Разрядка, пусть не идеально, с ним работала, тогда как по всем законам медицины и физиологии не должна была работать вовсе. Он застыл. Голая истина, которую он годами отказывался замечать, теперь стояла перед ним неопровержимая. И от неё некуда было бежать. Видя, что смысл наконец стал доходить до альфы, врач прикрыл глаза. Он не любил спорить или вступать в конфликты, не любил быть тем, кто приносит дурные вести, но наступила та самая крайняя мера, когда молчать было уже не просто непрофессионально, а преступно. Он выдохнул, потёр усталые, покрасневшие от недосыпа глаза и опустился на стул напротив, давая себе и собеседнику минуту передышки. Каждое слово падало в его сознание, как камень в тёмную воду, и круги от этих падений расходились, накладывались, сталкивались, создавая разрушительную рябь. Теперь весь его мир оказался сконцентрирован на Флинсе. И в конечном итоге, что бы он ни делал, как бы ни сопротивлялся, он всё равно вернётся к нему. Врач дал несколько общих рекомендаций. Поговорить с омегой, для начала. Не пренебрегать разрядкой, потому что теперь она была не вопросом удобства, а вопросом выживания. И через неделю прийти к нему на консультацию вдвоём, чтобы полностью сменить курс лечения. Пусть и старший альфа выдвинул запечатление как зыбкую теорию, — хотя эта мысль жила в нём ещё задолго до сегодняшнего разговора, — он просто надеялся, что сам альфа со временем осознает природу своего влечения и сам разберётся в расположении дел. Но время шло, а ничего не менялось. Во-первых, ему всегда казалось, что Рери не испытывает ничего к своему мужу — ровно как и сам омега в ответ, — поэтому допустить запечатление без самого главного фактора попросту невозможно. Такие вещи лучше всего осознавать самостоятельно и желательно принять, потому что отторжение очевидного, вызовет разрушительные последствия, которые потом будет не остановить. Эта семья никогда не давала ему покоя — здесь всё буквально рушилось на ровном месте, и он слишком часто чувствовал себя бессильным наблюдателем при затянувшейся катастрофе. Оставшись один, Рери полностью потерялся в том новом, что теперь заполняло его изнутри. Он будто начал жить заново, но это новое рождение было как перелом кости, которая срослась неправильно и теперь должна быть сломана снова, чтобы зажить как следует. Мысли метались, сталкивались, разбивались на осколки, но одно он решил точно — Флинсу ни в коем случае нельзя знать об этом. Может, его врач ошибся — и с ним случилось всё, что угодно, только не это, — хотя эти мысли, даже в его собственной голове, звучали до смешного жалко. Взгляд его судорожно заметался по комнате — стол, бумаги, тёмный экран ноутбука, шкафы, стены, — ища точку опоры, и не находил. Альфа медленно, словно подкошенный, обперся на столешницу. *** Ровно через семь, выпавших из реальности дней, в течение которых он существовал как в тумане, Рери явился на приём. Тот самый кабинет, пропитанный запахом антисептика, встретил его всё той же стерильной прохладой, но сегодня альфе казалось, что стены здесь стали теснее, словно сдвинулись на шаг ближе, чтобы подслушать приговор. Старший альфа за это время проделал титаническую работу. Он перекопал всю его историю болезни от самых первых записей до последних анализов, снятых во время самого гона. Он поднял архивы, проследил каждый скачок, всплеск и аномальный показатель начиная с четырнадцати лет, когда у Рери проявился вторичный признак доминантного альфы,, что сразу выделил его среди сверстников и предопределил дальнейшую жизнь. Сидя напротив своего пациента и разложив перед ним веером распечатки, графики, снимки, он был мрачен и сосредоточен. — Поскольку вы являетесь представителем доминантных альф, — он решил не медлить, раз вырвал Рери посреди рабочего дня, — это значит, что в запечатлённом состоянии ваша сущность будет требовать в разы больше омега-феромонов, чем у обычного альфы. Сама структура вашего организма отличается от стандартной — у вас иной метаболизм, нейрогуморальная регуляция и плотность рецепторов. Он помолчал, давая словам осесть, и продолжил: — Пренебрегать разрядками в вашем случае теперь категорически запрещено — Я подчеркну это особо. Дальнейшее воздержание может довести вас до летального исхода. Вы должны понимать это предельно ясно: организм больше не прощает того, что прощал раньше. Игнорирование его потребностей теперь — вопрос не дискомфорта, а выживания. Рери сидел, не шевелясь, и слушал. Лицо его было бледным и застывшим, как гипсовая маска. — И, — добавил врач, и теперь его голос смягчился, стал почти сочувственным, — теперь вы будете очень сильно зависимы от состояния самого омеги. Запечатлённый партнёр испытывает энную часть тех эмоций, что переживает тот, на ком он запечатлился — чистая биохимия. Если вашему супругу плохо — вам будет плохо. Если он в стрессе — ваш организм тоже войдёт в стресс. Если он болеет — ваше тело станет уязвимее для болезней. Вы буквально не сможете существовать отдельно от него, поэтому следить за ним, заботиться о нём — это вопрос вашего собственного здоровья и жизни. *** Домой Рери вернулся уже в неприятном, граничащем с отчаянием состоянии. Ему откровенно не нравилось то, что ему говорили и дело было даже не в самих медицинских фактах, какими бы пугающими они ни были. Дело было в том, во что эти факты складывались. Жить теперь в таком состоянии для него это было сродни маленькой смерти прежнего себя. Он был независим, самодостаточен, закрыт от мира бронёй холодного безразличия. Мало того, что сам омега… У них ведь были очень тяжёлые отношения, теперь этот человек буквально стал всей его жизнью. Но самое интересное и горькое заключалось в том, что страдать будет только, поскольку Флинс ответно на нём не запечатлился. В этой связи, баланс сил был нарушен окончательно и бесповоротно. Омега мог уйти — по крайней мере, теоретически. Продолжить жить своей жизнью, не чувствуя той невидимой цепи, что теперь намертво приковала Рери к нему, а значит, все мучения, бесконечный, изнурительный марафон потребностей, зависимостей и страхов лягут на плечи только одного из них. Того, кто когда-то считал себя неуязвимым и теперь даже не знал, как посмотреть в глаза собственному мужу. Вот, видимо, за то, что когда-то альфа смог допустить мысль о подобном положении, он теперь и расплачивался. Жизнь, никогда не отличавшаяся милосердием, подкинула говна на вентилятор и поставила его на место омеги который всегда оказывался в проигрыше без какой-либо поддержки и справлялся со всем в одиночку, без надежды на понимание. Вот такое вот отзеркаливание, бьющее наотмашь. Флинс всё это время продолжал не попадаться ему на глаза. Он скользил по дому тенью, выбирая для своих перемещений те часы, когда альфа либо отсутствовал, либо запирался в кабинете, — и вообще предпочитал теперь даже со слугами не контактировать, сведя всё общение к коротким, сухим фразам и запискам, оставляемым на подносе. Он наглухо закрылся ото всех. Или так было всегда? Рери уже не понимал, знает ли он своего супруга хотя бы на четверть. Как он живёт, что делает, о чём думает, чего хочет? У него в голове засел один и тот же, заезженный образ: Флинс всегда несчастен, либо его просто нету, либо он шляется где-то со своим любовником, — и этот убогий плоский образ, как картонная декорация, был всем, что он мог о нём вспомнить. Головная боль переросла уже в хроническую, став постоянным, изматывающим фоном, от которого не спасали ни препараты, ни работа. Ему было тяжело существовать, просыпаться, дышать и таскать на плечах эту новую ношу, о которой никто, кроме врача, не знал. И в один из дней предполагаемая дата визита выпала у него из головы напрочь. Просто растворилась в том хаосе, что творился теперь в его мыслях и чувствах. Если бы дворецкий ему об этом не напомнил, то, наверное, было бы и хорошо — одной проблемой меньше, — но старый слуга явился к нему тем же вечером в спальню, когда Рери листал планшет с какими-то бесконечными графиками, параллельно названивая секретарю и пытаясь удержать расползавшуюся по швам деловую империю. — Господин, — произнёс дворецкий, почтительно склонив голову, — послезавтра ожидается приём у четы Эвериджей. Вы готовы, или нужна какая-то помощь со сборами? Костюм, подарок для новорождённого, машина? Рери до боли закусил губу и на несколько секунд прикрыл глаза, пережидая очередной, особенно резкий приступ пульсации в висках. — Позови ко мне Флинса, — бросил он отрывисто. — Сейчас. Дворецкий помедлил. — Господин Флинс уже спит. Он удалился к себе больше часа назад. — Тогда разбуди его и приведи сюда, — устало бросил альфа. Дворецкий, не позволив себе ни тени удивления, поклонился и исчез за дверью. Они так и не пришли к единому решению, что делать с этим проклятым приглашением. Забавно, мелькнула где-то на периферии сознания мысль: теперь у них появился такой пункт, как «единое решение». Раньше каждый решал сам за себя, вернее, Рерирешал, а Флинс просто подчинялся или не подчинялся, но в любом случае это никого не волновало. Жизнь действительно менялась и альфа не знал, радоваться этому или ужасаться. Что ж, как оказалось, омега не спал и пришёл довольно быстро — дверь отворилась всего через несколько минут, и на пороге возник Флинс. Вид у него был слегка сонный, но не заспанный — скорее, тронутый мягкой, рассеянной негой. Волосы его были влажными после недавней ванны, завивались на концах тёмными, блестящими колечками и оставляли на воротнике халата крошечные, быстро темнеющие капли. Кожа, чуть разгорячённая после воды, казалась почти прозрачной, подсвеченной изнутри мягким, персиковым румянцем, а полуприкрытые глаза сейчас смотрели ярко, настороженно, словно у судного зверька. Рери молча на него смотрел. и ощущал, как внутри неотвратимо разгорается возбуждение, от которого перехватывало дыхание и хотелось просто протянуть руку. Он впервые в жизни хотел мужа просто так. Это снова чёртовы феромоны? Уже не разберёшься, что правда, а что ложь, где заканчивается запечатление и начинается он сам. Однако его запах стал стремительно окутывать омегу, заполнять пространство между ними теплом и жаждой. Флинс, безмолвно стоявший у двери и безучастно прикидывавшийся мебелью, на это безмолвное вторжение отреагировал лишь тем, что раздражённо, почти устало произнёс: — Если тебе нечего сказать, то, можно считать, что я просто проведал тебя перед сном. Я могу идти к себе. Альфа вообще занятый собственными мыслями и странным, незнакомым чувством, — уже и забыть успел, зачем позвал его. Конечно, Флинс уловил колебания феромонов, но раз альфа в последнее время отказывался от близости, гнал его прочь, то и навязываться он не станет. Не дождётся. Рери отложил планшет на кровать — техника глухо стукнулась о покрывало, — поднялся и подошёл к омеге, стараясь сохранять дистанцию, которая, впрочем, всё равно казалась преступно маленькой. Всё-таки, наверное, ему стоило остаться на кровати, потому что Флинс пах слишком хорошо — так многогранно, что аж внутри всё зазудела, и каждая клетка тела требовала сократить это расстояние до нуля. — Приём послезавтра, — напомнил он, и голос его, к собственному удивлению, прозвучал ровно. — Ты не забыл? Флинс безучастно пожал плечами: — Я помню. Тогда альфа замолчал, пристально вглядываясь в его бледноватое лицо. Он положил руки ему чуть ниже плеч, фиксируя, словно боялся, что омега сейчас ускользнёт. Оказавшись в этих неожиданных, необъяснимых тисках, Флинс удивлённо, почти насмешливо выгнул бровь, но не отшатнулся. Он хотел уйти. Рери чувствовал это и от этого всё тело начинало ломить, словно сама возможность разлуки причиняла физическую боль. — Ты должен быть готов в назначенный срок, — произнёс он, заполняя пространство словами — Отказываться уже поздно. На последнем слове он совсем охрип. Омега покосился на него, кажется, хотел что-то сказать, но в последний момент передумал, лишь поджал губы и отвёл глаза. — Что-то не так? — спросил Рери, сам не зная зачем, просто чтобы удержать его ещё на минуту. Флинс помолчал, а затем без всякого выражения произнёс: — Повему ты ведёшь себя странно в последнее время? Вопрос были вполне логичным и правильным, и Рери, услышав его, на мгновение замер, словно его застали за чем-то постыдным. Их выстроенная годами, уродливая, жестокая, но хотя бы предсказуемая, система крушилась на глазах, и как быть с этим дальше, было решительно непонятно. Если внешне в омеге ничего не изменилось, то не стоило обманываться и насчёт его души. Уж кто-кто, а Флинс точно не забудет ту ночь, когда альфа проспал на полу у его кровати. Тех плотных, обволакивающих, нежных до странности феромонов, что оставил на нём Рери — всё это не сходило с него ещё несколько дней, хотя омега отчаянно, до красноты на коже, тёрся мочалкой, пытаясь смыть с себя чужой запах, но тот не уходил. Он был в разы настойчивее, чем если бы они провели несколько ночей вместе в обычной близости, и Флинс всё равно чувствовал его повсюду — на подушке, на одежде, на собственных руках. Омега ясно понимал: с Рери творится что-то непонятное. Но его, как всегда, никто не собирался посвящать в курс дела — он был последним, кому сообщали новости, особенно если эти новости касались его самого. И раз уж сейчас у него появился шанс, послушать объяснения, то он воспользуется этой возможностью. Он имеет на это право. Альфа на мгновение удивился. Его дрогнули, глаза на долю секунды распахнулись шире, а потом он вдруг как-то облегчённо, радостно выдохнул, словно с плеч упал невидимый груз. — Я думал отложить это на потом, — сбито сказал альфа. — Но раз ты сам спросил то, наверное, стоит сделать это прямо сейчас. И, не дав омеге опомниться, он решительно потащил его в сторону кровати. Флинс растерянно охнул и рассеянно переспросил, не веря собственным ушам: — Сейчас? Но Рери уже навис над ним, заслоняя собой свет лампы, и его чуть дрожащий пальцы распахнули полы халата, скользнули по плечам, груди, рёбрам. Всё произошло так быстро и неожиданно, что у Флинса закружилась голова, и он уже зажмурился, когда с пола, куда свалился забытый планшет, раздалась резкая, настойчивая трель входящегозвонка. Рери замер, а потом тихо, сквозь зубы, грязно и так искренне выругался, что омега невольно приоткрыл рот от удивления. Вовремя же ему решил позвонить секретарь. Альфа, тяжело дыша, слез с него — и тот остался лежать, озадаченно хлопая глазами и совершенно теряя нить логики происходящего. Только что он готовился к неожиданной близости, а теперь его муж уже стоял у кровати, подняв планшет с пола, и разглядывал какие-то графики, которые транслировал ему несчастный, ни о чём не подозревающий бета. Флинс, приходя в себя, стал потихоньку коситься в сторону двери, прикидывая, успеет ли он выскользнуть, пока альфа занят, но Рери, не отрывая взгляда от экрана, вдруг выпустил планшет из одной руки, наклонился и крепко схватил его за лодыжку. Пальцы сомкнулись на косточке и Флинс, дёрнувшись, понял, что побег отменяется. Через секунду альфа, коротко бросив в трубку «позже», сбросил звонок и отложил устройство. Вся та буря, что вспыхнула в нём секунду назад, зауныла и схлынула, оставив после себя вязкость. В воздухе пронеслось острое разочарование, Рери, сидя на кровати и закрывая лицо руками, провёл ладонями по щекам, словно пытался стереть с себя то, что только что едва не случилось. Затем он упёрся локтями в колени и посмотрел сквозь пальцы куда-то в пол. Это уже какое-то сумасшествие. Омега, всё ещё лежавший на постели, не знал, что ему делать. Он замер мёртвым грузом, не решаясь ничего делать, лишь грудь его вздымалась и опускалась в неровном, сбитом ритме. Наверное, у мужа завал на работе. Учитывая последние обстоятельства, то это было очень правдоподобно, поэтому удивляться, на его взгляд, нечему. Он вскользь знал о делах мужа. В самом начале брака, когда ещё теплилась надежда на хоть какое-то сближение, он интересовался его работой, задавал вопросы, пытался понять. С тех пор минула целая вечность. Рери резко встал, от этого Флинс вздрогнул, и отрывисто бросил: — Оставайся здесь. Жди меня. Альфа вышел на балкон, прилагавшийся к спальне, и, закурил. Холодный ночной воздух обжёг лицо и лёгкие, смешиваясь с едким дымом. Рери стоял, опершись на перила, и смотрел в темноту, расчерченную далёкими огнями города, но не видел ничего. Мысли выстроились в безжадостную, чеканную очередь. Не просто влечение или нужда, пожизненная связь, о которой пишут в романах и которой в реальной жизни не бывает — во всяком случае, не с такими, как он. Как это вообще могло случиться? Ему сказали, что запечатление всегда следствие чувств. Но какие, чёрт возьми, чувства он мог испытывать к Флинсу всё это время, если сам не знал о них? Он затянулся — дым обжёг горло, — и продолжил думать, уже спокойнее, почти цинично. Теперь он навечно привязан человеку, который не отвечает ему взаимностью и, возможно, никогда не ответит. Флинс свободен, а он — раб, собственного тела, которое теперь будет выжигать изнутри, если он не получит того, что ему нужно. И самое смешное, что он даже не может никому об этом рассказать. Банально стыдно. Он курил, пока сигарета не истлела до фильтра, а затем закурил вторую, продолжая стоять в темноте и пережёвывать одну и ту же, заезженную мысль: как ему теперь жить? Как смотреть на омегу, который ни о чём не догадывается? Как прикасаться к нему, зная, что каждое прикосновение — это потребность, которую он никогда не сможет насытить полностью? Его отсутствие затянулось, холод пробирался под ткань, остужая разгорячённое тело. Когда он наконец вернулся в спальню, дыша морозом и табаком, омега уже спал. Флинс уснул, свернувшись на самом краю кровати. Халат его так и остался распахнутым, открывая тонкую ключицу со старым шрамом, и Рери, глядя на эту картину, вдруг почувствовал, как внутри болезненно переворачивается. Он просто опустился рядом, не касаясь, и долго сидел в темноте, глядя на спящего мужа и пытаясь понять, когда же всё стало настолько сложно. В эту ночь он не сомкнул нормально глаз. Сам факт присутствия Флинса в его постели, такой близкий и такой невозможный, перекрывал саму возможность сна. Ему панически было страшно, что он сделает что-то не так — невзначай толкнёт во сне, или прижмёт слишком сильно, или просто доставит омеге дискомфорт одним своим присутствием, — хотя Флинс, против обыкновения, проспал всю ночь в одной позе, даже не думая ворочаться. Он лежал тихо, как мышонок, и его дыхание было таким лёгким и неслышным, что Рери время от времени задерживал собственное, лишь бы удостовериться, что муж всё ещё рядом. И в какой-то момент — он сам не понял, как это вышло, — альфа осторожно притянул его к центру кровати. Ну, на всякий случай, чтобы он не свалился. Боже, они спят в одной кровати — и почему это ощущается так странно и неловко, словно он, Рери, впервые в жизни делит с кем-то постель? Альфа даже думать не хотел о том, что это его личная, заповедная территория, и появление Флинса в ней в последнее время происходит как-то подозрительно часто, с каким-то намёком на регулярность. Сначала та ночь, теперь эта. Что дальше? Омега хмыкнул во сне, когда альфа коснулся его, придвигая ближе, и повернулся на бок, лицом к нему. Его дыхание, тёплое и чуть сладковатое, коснулось щеки Рери, и альфа на мгновение замер, боясь спугнуть. Затем медленно, осторожно накрыл его как следует одеяло, хотя напряжение, сковавшее его тело, никуда не ушло. Стоило вновь осознать свою близость к этому телу, как внутренности сжались. Всё, он теперь озабоченное животное. Докатился. И как тут не сдуреть, когда вот этот вот человек, так выделяется на фоне мира, так невозможно сияет, будто святой на старом витраже? Под утро Рери смог забыться, часа на два, не больше, — и проснулся с ощущением, что его тело, против обыкновения, почти не протестует. Он встал, стараясь не разбудить, оделся быстро и тихо. Уже на пороге, понизив голос до шёпота, отдал слугам короткий, не терпящий возражений приказ: ни в коем случае не тревожить омегу, пока тот не проснётся сам. *** День пролетел в рабочей суматохе, которая хотя бы на время отвлекала от мыслей, ставших в последнее время невыносимо навязчивыми. Во-первых, секретарь ещё с утра выслал на почту подборку вариантов подарка для новорождённого — целую презентацию с фотографиями, описаниями и ценовыми категориями, — и в обеденный перерыв Рери, вместо того чтобы поесть, провёл почти час, хмурясь над экраном и перебирая эти бесконечные серебряные погремушки, персонализированные пледы и коллекционные игрушки ручной работы. Сегодня он вернулся домой довольно рано — ну, если считать, что девятый час вечера вообще может считаться для него ранним приездом. Первым делом, ещё не сняв пальто, он спросил у возникшего в холле дворецкого, где Флинс и что с ним. Дворецкий доложил, что молодой господин довольно долго не покидал комнаты и вышел оттуда совсем недавно — только к ужину, — и в душе у Рери что-то приятно отозвалось на это известие. Омега не сразу сорвался с места, не сбежал, едва проснувшись. Может быть, ему тоже было… хотя нет, не стоит додумывать за него. Дальше понеслась вереница домашних дел — просмотр корреспонденции, короткий звонок секретарю, уточнение деталей завтрашнего визита, — и время незаметно перевалило заполночь. Особняк затих. Омега тем временем бодрствовал. Выспавшись с таким запасом за прошлую ночь и большую часть дня, он теперь не мог сомкнуть глаз. Он стоял в своей гардеробной, куда ещё днём, по распоряжению дворецкого, стилисты доставили несколько тщательно подобранных образов для завтрашнего приёма. Вешалка была невелика, но каждый предмет на ней кричал о безупречном вкусе и баснословной стоимости. Приталенный, пепельно-серый костюм из тончайшей шерсти с едва заметным серебристым отливом — строгий, элегантный, идеально сидящий по фигуре. Рядом — более смелый вариант: удлинённый пиджак глубокого, бутылочно-зелёного цвета, расшитый по воротнику чёрным шёлком, и узкие брюки графитового оттенка. Чуть поодаль, на отдельном плечике, висела воздушная, почти невесомая водолазка из кашемира цвета топлёного молока и мягкий кардиган крупной вязки — вариант для тех, кто ценит комфорт выше парадного блеска. Завершали ансамбль несколько пар обуви — от классических оксфордов до замшевых лоферов, — и коробочка с запонками из белого золота. Флинс протянул руку и притронулся кончиками пальцев к ткани пепельного костюма. Материя была гладкой, прохладной, почти скользкой, — и от этого прикосновения по коже пробежал могильный холод. Внутри неприятно заныло подступающей к горлу тревогой, какую он всегда испытывал перед публичными выходами, но сегодня к ней примешивалось что-то ещё. Завтра ему придётся смотреть на чужого ребёнка. В другом конце дома, в своём кабинете, Рери оторвался от бумаг и настороженно перевёл взгляд на двери. За ними никого не было — он знал это точно, но где-то глубоко внутри прозвучал тревожный отголосок. Альфа нахмурился и долго сидел, не шевелясь, прежде чем вернуться к работе. *** В назначенное время Флинс уже стоял у парадного входа, выпрямившись неестественно прямо и сжимая в побелевших пальцах телефон, которым даже не пользовался, но как повод занять хоть чем-то дрожащие руки. Дворецкий, безмолвной тенью замерший у дверей, чуть склонил голову. Рери показался совсем скоро. Шаги раздались в коридоре раньше, чем он сам вышел на свет. Он был безупречен, как всегда: тёмно-синий костюм сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая широкий разворот плеч и бёдра. В этом строгом и сдержанном облачении, он казался высеченным из цельного куска ночного неба. — Машина готова, господа, — негромко доложил дворецкий, распахивая перед ними дверь. Дорога прошла в молчании. За окнами проплывали голые, припорошённые инеем аллеи, а затем показался и величественный, сияющий, словно сошедший со страниц архитектурного альбома, дом принимающей семьи. Мероприятие, раскинувшееся на его территории, было поистине королевским. Подъездная дорожка, выложенная светлым гравием, хрустевшим под колёсами дорогих автомобилей, была уставлена по обеим сторонам живыми деревцами в кадках — миниатюрными апельсинами и лаврами, украшенными золотыми лентами и крошечными, дрожащими на ветру фонариками. Парадное крыльцо утопало в растущих цветах, словно сама земля расступилась и вытолкнула наружу белоснежные гиацинты, нежно-розовые цикламены и бледно-лиловые орхидеи, собранные в каскадные композиции, ниспадавшие по мраморным ступеням. Это была очень дорогая технология, учитывая, что сейчас не сезон для таких флористических декораций. Воздух был пропитан их сладким, густым ароматом, смешанным с морозной свежестью и дорогими духами прибывавших гостей. Сквозь распахнутые настежь двери, у которых застыла охрана, виднелся огромный зал, залитый тёплым светом тысяч свечей в хрустальных канделябрах. Гирлянды из живого плюща и белых роз оплетали колонны, а где-то в глубине, невидимый глазу, струнный квартет выводил нежную, чуть печальную мелодию, что плыла над головами, смешиваясь с приглушённым гулом светских разговоров. Рери вышел из машины первым и, обойдя её, открыл дверцу для Флинса. Жест сейчас показался омеге чем-то неожиданно интимным. Альфа протянул ему руку и он, помедлив, вложил в неё свою. Омега был очень красив сегодня — в том самом пепельно-сером костюме, с бледным, чуть тронутым румянцем лицом и влажно блестевшими глазами,но слишком застывший и напряжённый, словно фарфоровая кукла, которую одно неловкое движение могло разбить вдребезги. Рери, взглянув на него, чуть дёрнул его на себя и, приобняв за талию, склонился к самому уху, заслоняя собой от чужих взглядов. — Всё нормально, — прошептал он, и его дыхание коснулось виска омеги. — Ты справишься. Он не сказал ему, что от него веет такой уж слишком явной растерянностью, что даже посторонние, наверное, уже косятся с любопытством. Вместо этого он просто слегка окутал его своим запахом. Флинс не уловил этих изменений, но для других разница стала очевидной. Теперь он пах не просто омегой, а тем, кого защищают и на кого заявлены права. Поза, в которой они замерли на мгновение была настолько нехарактерной для них обоих, что рядом немедленно засверкали вспышки камер. Фотографы, караулившие гостей у входа, защёлкали затворами, и Флинс невольно съёжился, прячась за супругом, утыкаясь лицом в его плечо. Но подошедший сопровождающий властно поднял руку, давая знак, что съёмка окончена, и фотографы, повинуясь, опустили камеры. И в этот самый миг из распахнутых дверей особняка, словно выпущенная на волю птица, вылетела старшая дочь семьи. Маленькая блондиночка лет восьми, в облаке воздушного, кремового платьица, с развевающимися за спиной лентами, она пронеслась мимо опешившего распорядителя и, едва Флинс показался из-за плеча мужа, с разбегу влетела в него, окутав его своими медовыми, искрящимися радостью феромонами. — Господин Флинс! Господин Флинс! — закричала она, прижимаясь щекой к его животу и совершенно игнорируя всех остальных. — Вы приехали! Я так скучала! Девочка действительно очень любила Флинса по неизвестным никому, даже ему самому, причинам. Эта улыбчивая, светлая, как весеннее утро, малышка, чьи кудри подпрыгивали при каждом движении, как совсем недавно выяснилось, была альфой. Её лёгкие, искрящиеся, с тёплой медовой сладостью феромоны, пусть и не могли ни в каком разе соперничать с тяжёлой, доминантной мощью Рери, но на эту невинную, детскую шалость альфа отреагировал куда сильнее, чем хотелось бы. Что-то внутри шевельнулось и напряглось, стоило только чужому, пусть и такому крошечному, альфе прикоснуться к его омеге. Глупо, но он ничего не мог с собой поделать и лишь молча, чуть прищурившись, наблюдал за этой сценой. Флинс, не замечая внутренней борьбы мужа, мягко улыбнулся девочке и аккуратно, едва касаясь, провёл ладонью по её волосам, стараясь не нарушить искусно уложенную причёску. На своевольный жест маленькой госпожи — всё-таки выпускать феромоны на посторонних, тем более на замужних омег, считалось дурным тоном, даже для ребёнка, — сопровождающий поспешно выступил вперёд и, сдержанно поклонившись, попросил её вести себя сдержаннее, а затем принёс супругам официальные извинения. — Ничего страшного не случилось, — ответил Флинс ровно. Но сердце его сжалось, когда девочка, ничуть не смутившись замечанием, схватила его за руку своей крошечной, горячей ладошкой и начала радостно, взахлёб рассказывать, что её младшая сестрёнка — такая милая, прекрасная и самая лучшая малышка на свете, и Флинс просто обязан с ней подружиться, непременно. Воздух вокруг омеги шелохнулся. Ребёнок ни в чём не виноват, он понимал это рассудком, повторял про себя снова и снова, — однако его взгляд будто замёрз и остекленел на мгновение. — Обязательно, — произнёс он тихо, и каждое слово далось ему с усилием, — всё будет… позже. Девочку поспешно увели, но та, упираясь и то и дело оглядываясь на Флинса через плечо, требовала обещания, что он непременно, обязательно подойдёт к ней позже, — и супруги наконец направились к хозяевам. Первая госпожа, дородная омега в переливающемся жемчужном платье, всплеснула руками при виде их и буквально рассыпалась в благодарностях. — О, наконец-то! — воскликнула она, подаваясь вперёд и заключая ладони Флинса в свои, унизанные перстнями. — Наконец-то я вижу вас, дорогой мой! Мы уж стали забывать, как вы прекрасно смотритесь вместе! Вы просто невыносимо редко стали появляться в свете, это решительно невозможно! Флинс ответил что-то нейтральное — дежурную любезность, приличествующую случаю, — а Рери, поддерживая светский тон, чуть склонил голову поинтересовался у хозяина дома, высокого альфы с благородной сединой на висках: — Хотелось бы поинтересоваться, в связи с пополнением : каково это быть окружённым столь прекрасными дамами? Не отягощает подобная эстетика? Первая госпожа, услышав это, кокетливо, захихикала: — Мой муж всем доволен, председатель, уверяю вас. Пусть только попробует сказать, что это не так. Хозяин дома, улыбнувшись мягкой, всепонимающей улыбкой, какая бывает только у людей, проживших в любви не один десяток лет, наклонился и нежно, почти благоговейно поцеловал свою омегу в висок. — По-другому и быть не может, — произнёс он просто, и в этих словах, лишённых всякой рисовки, было столько спокойной, непреложной правды, что у Флинса на мгновение перехватило дыхание. Они действительно выглядели по-настоящему счастливой парой — сродни уникальному, почти невероятному случаю, ведь если верить семейным хроникам, то женились они по любви. Возможно, конечно, всё это было фарсом, просто более искусным, чем тот, что разыгрывали они с Рери. Для общества они, классический брак двух благородных семей, но никто не знал, что творится в их доме, когда двери закрываются. Позже хозяева отошли приветствовать других гостей, и Рери с Флинсом также стали обмениваться фразами, любезностями, рукопожатиями с бесконечной чередой знакомых и полузнакомых лиц. Время шло, но пара бокалов шампанского, выпитых почти машинально, смогли немного расслабить омегу, и он даже стал посмеиваться на своеобразные, чуть старомодные шутки какого-то дядюшки Рери через три колена, с которым они столкнулись на фуршете. Вскоре началось знакомство с виновницей торжества, ради которой всё это и затевалось. Её торжественно вынесли в зал, ходетую в крошечные детские одежды нежнейшего цвета тиффани, который удивительным образом сочетался с прозрачной, аквамариновой голубизной её глазок. Малышка, лежавшая в украшенной лентами колыбельке, с любопытством разглядывала окружающих, переводя мутный, ещё не вполне сфокусированный взгляд с одного лица на другое. Взрослые омеги, столпившиеся вокруг, расплывались в нежностях — одни прижимали ладони к губам, другие украдкой смахивали слёзы умиления. Флинс старался не отводить взгляда от колыбельки, от этого крошечного, сопящего существа, и лицо его, обычно такое безучастное, сейчас казалось почти одухотворённым. Маленькая госпожа, пользуясь всеобщей суматохой, вихрем подлетела к Рери и Флинсу. Её щёки раскраснелись, ленты в волосах растрепались, и она, схватив альфу за рукав, стала слёзно, с бескомпромиссной настойчивостью, на какую способны только дети, умолять его отпустить господина Флинса с ней. Рери, наклонившись к девочке, спросил, предугадывая ответ: — А что будет, если я его не отпущу? Маленькая альфа посмотрела на него очень серьёзно, сдвинула светлые бровки, скрестила руки на груди и принялась демонстративно, нетерпеливо стучать ножкой в лакированной туфельке по паркету. Флинс, наблюдая за этой сценой, про себя подумал, что альфы — неважно, в каком теле и возрасте они сокрыты, — все до единого обладают этим непередаваемым, врождённым упрямством, от которого никуда не деться. Тогда омега предпринял попытку отстраниться от мужа, чтобы последовать за девочкой, но Рери, почувствовав это движение, сильнее прижал его к себе, обхватив рукой за талию. — Куда это ты собрался сбегать? — негромко сказал он. — Веди себя соответственно, — так же тихо, не разжимая губ, ответил омега. — А что же я такого сделал? — Рери посмотрел на него вопросительно, почти невинно, но в его глазах плясали лукавые искорки, каких Флинс не видел у него, кажется, ни разу. Однако маленькая альфа, не привыкшая к отказам и не желавшая ждать ни секундой дольше, с удивительной для её возраста решимостью всё же отвоевала Флинса у мужа — просто вцепилась в его руку и потянула за собой с такой силой, что омеге ничего не оставалось, кроме как подчиниться. И он пошёл за ней, чувствуя за спиной всё ещё тёплый, обволакивающий, ни на секунду не отпускающий взгляд Рери, который так и остался стоять посреди зала, глядя им вслед. Сначала омега просто стоял у колыбельки, не решаясь приблизиться, и смотрел. Малышка, укутанная в облако бирюзового кружева, лежала на спинке и таращилась на мир огромными, влажно блестевшими глазками. Её крошечные пальчики то сжимались в кулачки, то растопыривались, хватая пустоту, а губки, пухлые и чуть приоткрытые, то и дело складывались в забавную, беззубую улыбку, адресованную, казалось, лично ему. Флинс невольно залюбовался и в груди разлилось щемящее чувство. Подошедший отец малышки, заметив этот взгляд, тронул омегу за локоть. — Вы можете взять её на руки, господин Флинс. Она у нас обожает это их, кажется, вы ей уже понравились. — Нет, благодарю, — торопливо, почти испуганно ответил Флинс, отступая на полшага. — Лучше не стоит. Но на этих словах девочка, словно возмутившись тем, что её только что лишили потенциального внимания, вдруг зашевелила всеми своими конечностями разом — ножки в крошечных пинетках засучили, ручки взметнулись вверх, и она издала самый требовательный, настойчивый звук, на который способны только младенцы, ещё не умеющие говорить, но уже прекрасно знающие, чего хотят. Она целенаправленно тянулась к Флинсу и тот, словно заворожённый, сам не заметил, как потянулся к ней в ответ. Его длинные волосы свободно струились по плечам, и когда он склонился над колыбелькой, они упали вперёд прохладной стеной. Малышка немедленно, с победным гуканьем ухватилась за них и принялась радостно, на одной ноте издавать какие-то гортанные, певучие звуки. — Смотрите, смотрите! — закричала где-то рядом, буквально подпрыгивая от восторга, старшая девочка. — Я же говорила! Моей сестрёнке господин Флинс по душе пришёлся! Омега, уже не в силах сопротивляться этому безмолвному обаянию, осторожно поднял малышку на руки. Она оказалась удивительно лёгкой и в то же время такой живой и тёплой. Ребёнок, оказавшись в его объятиях, и не думал униматься: она продолжала играть с его волосами, пропуская пряди сквозь пальчики, дёргая их с той восхитительной, бессознательной бесцеремонностью и улыбалась, обращаясь исключительно к нему. На мгновение Флинс вообще потерялся в эмоциях, не зная, как реагировать, что чувствовать, куда девать этот внезапный, оглушительный, прилив нежности, смешанной с такой острой, такой безысходной тоской, что хотелось зажмуриться. Он даже не заметил, как возле него бесшумно, словно притянутый невидимой силой, возник Рери. Альфа стоял чуть поодаль, за его плечом, и смотрел не на малышку, а на омегу. Малышка же, заметив новое лицо, скосила на него свои глазки, на секунду задумалась, а потом выпятила нижнюю губу, сморщила носик и оглушительно, трогательно чихнула, чуть сжавшись в комочек, после чего вновь полностью проигнорировала альфу. Она была занята только Флинсом. — Моя персона явно не по душе второй маленькой госпоже, — саркастично, вполголоса заметил Рери, чуть склонив голову к плечу. Её родители, стоявшие тут же, искренне рассмеялись, а хозяин, обняв свою омегу за плечи, с улыбкой ответил. — Малышка просто разборчива и знает толк в людях. Но не успел смех утихнуть, как первая младшая хозяйка, что так ревностно охраняла своё право на Флинса, вдруг спросила звонко, на весь зал: — А когда вы привезёте своего ребёночка? Господин Флинс, ну когда? Мне так хочется уже с ним поиграть! В ту же секунду старшая омега, хозяйка дома, поддержала вопрос с настойчивостью, с какой старшие родственники обычно вторгаются в чужие жизни, не видя в этом ничего предосудительного. — А ведь и правда, господин Рери, — пропела она, обмахиваясь веером и наклоняясь чуть ближе, — не думали ли вы, что уже пора завести наследника? Вы прекрасная пара, и, уверена, ваш малыш был бы просто очарователен. Работаете ли вы над данным вопросом? Может быть, нужна помощь? Диалог явно стал сворачивать не в то русло. Феромоны Флинса сгустились, стали колючим и ледяным. Однако лицо терять было нельзя. Он переложил малышку обратно в колыбельку, хотя та, уже совершенно очарованная новым знакомым, продолжала играться с его пальцами, не желая расставаться. Омега на мгновение задержал дыхание, а затем, чуть наклонив голову и глядя куда-то поверх плеча хозяйки, ответил: — Такие вещи, увы, не всегда зависят от нашего желания. Но мы непременно сообщим вам, как только нам будет что вам рассказать. Супруги, к счастью, удовлетворились этим уклончивым ответом, хотя старшая омега добавила, чуть погрозив пальцем, чтобы они не затягивали с этим вопросом — всё-таки дело такое, сегодня всё идёт так, а завтра уже всё по-другому, и нужно ловить момент. Позже, когда официальная часть подошла к концу, началось торжество только для взрослых. Флинс, стараясь заглушить подступавшую к горлу печаль, резко повысил градус в алкоголе и довольно быстро опьянел. Он выстоял до конца вечера — держался прямо, улыбался, даже поддерживал светские разговоры, — хотя его глаза к полуночи стали совсем уже стеклянными, плывущими. Рери же принял трезвую позицию демонстративно, не притронувшись ни к чему крепче воды, позволив омеге отвести душу. Да и ощущая лёгкую, но неотвязную пульсацию в висках от феромонов чужих омег, которыми был наводнён зал, он не хотел смешивать это с алкоголем, чтобы не усугублять и без того шаткое равновесие. Вечер наконец подошёл к концу и гости стали разъезжаться, а самым дорогим и почётным гостям — в число которых, разумеется, вошли и они, — хозяева предложили остаться в гостевых спальнях. Однако Рери, коротко, но твёрдо отклонил это заманчивое предложение, сославшись на дела. Откровенно им двигало простое, почти животное нежелание находиться в этом оглушающем мареве чужих запахов ни минутой дольше необходимого. Как они попали домой, омега практически не помнил, но он впервые за очень долгое время ощутил странную, пьяную свободу. Когда они вошли в дом, то привычно разошлись по своим углам. Но Рери, у которого за этот вечер случилось слишком много сердечных провалов и тревожных, острых, сжимавших сердце моментов за состояние Флинса, не выдержал. Он дал омеге несколько минут, а затем бесшумно, почти двинулся по коридорам в его крыло. Он вошёл без стука и замер на пороге, словно его ударили под дых. Флинс сидел на краю кровати, только галстук его был сорван, рубашка расстёгнута у ворота, плечи опущены. Он сидел неподвижно, как изваяние, и по его лицу, капая на дорогую ткань пиджака, нескончаемым, безмолвным водопадом текли слёзы. Он не всхлипывал, не вздрагивал, не утирал их — просто позволял им течь, и от этого молчаливого, абсолютно неподвижного плача у Рери внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в бездну. Стараясь не делать из своего внезапного визита ничего удивительного, хотя что, спрашивается, могло быть неудивительного в том, что он стоит на пороге спальни мужа, с которым они годами едва разговаривали, — альфа кашлянул в кулак и всё же спросил: — Что случилось? Флинс, по-пьяному честный и беззащитный, не стал ни отнекиваться, ни врать. Он лишь криво усмехнулся и, не поднимая глаз, ответил: — Ты был прав. Не стоило мне никуда ехать. Внутри у него сейчас творилось что-то невыносимое. Весь этот вечер стал для него одной сплошной, затянувшейся пыткой. Каждый взгляд на колыбельку, детский смех, вопрос о наследнике вонзался в душу и проворачивался там, бередил незаживающую рану, которую он так старательно прятал даже от себя. А теперь, когда алкоголь смыл последние барьеры и тишина спальни обступила его со всех сторон, всё это прорвалось. Ему было так тяжело, как не было, наверное, никогда: не просто от одной конкретной потери, а от всего сразу, от всей своей жизни, которая, кажется, состояла из одних лишь потерь и унижений. Альфа подошёл к нему и сел рядом, поставив руки за спиной и опираясь о них. Он не касался омеги, но был так близко, что Флинс чувствовал тепло его тела. — Я видел твоего любовника сегодня, — произнёс Рери как бы невзначай, глядя куда-то в стену перед собой. — Он стоял в дальнем конце зала и сверлил тебя взглядом. Флинс на это и бровью не повёл. — Я разорвал нашу связь, — ответил он ровно и безразлично, и в его голосе не было ни сожаления, ни горечи. — Чему несказанно рад. Рери удивлённо, почти неверяще скосил на него взгляд: — Почему же? Пьяное состояние подточило границы, и Флинс заговорил легко, как никогда не говорил с ним прежде. — Ничего в нём примечательного нет, — пожал он плечами, и жест этот вышел смазанным. — Секс у нас был как секс. Не «вау», конечно, но и не самый плохой. Только мне сравнивать особо не с чем — Он осёкся, словно только сейчас осознав, что говорит, и закончил чуть тише: — Кроме как с тобой. И на этих словах, он стал раздеваться. Галстук валялся на полу; следом полетел пиджак, затем — неловко, путаясь в рукавах, — рубашка. Одежда летела во все стороны, и Рери, слегка шокированный, не сводил с него расширившихся глаз. — Видимо, не всё так плохо, — произнёс он, подбирая слова, — раз ты так активно сбегал к нему. Флинс лишь хмыкнул на это и наконец замер, оставшись в одном белье. Полуобнажённый, бледный, с мокрыми от слёз дорожками на щеках, он стоял посреди комнаты, нетвёрдо покачиваясь, и смотрел на мужа с каким-то странным, нерешительным выражением. — Ты не собираешься уйти к себе? — спросил он наконец, и в его голосе не было ни вызова, ни просьбы — лишь усталость. Рери, рассматривая свои пальцы с преувеличенным вниманием, медленно, почти лениво переспросил: — Неужели ты меня прогоняешь? — Делай что хочешь, я устал. — закатив глаза, бросил омега. Он попытался залезть на кровать, уже поставив одно колено на матрас и готовый провалиться в сон и забытьё, — но неожиданно Рери, подавшись вперёд, схватил его за бёдра и одним плавным, сильным движением потянул на себя, вынуждая сесть на него. Если быть до конца честным, то Рери не пил ещё и потому, что внутри, под спудом контроля и вечной настороженности, знал: стоит алкоголю хоть немного распустить узду, и он набросится на омегу, едва они переступят порог дома. Эта мысль пульсировала на грани осознания весь вечер, пока он цедил ледяную воду и наблюдал за тем, как Флинс, раскрасневшийся и непривычно расслабленный, опрокидывает бокал за бокалом. Но даже трезвость его не спасла в итоге — она лишь отсрочила неизбежное, а теперь, когда омега сидел на нём верхом, тёплый и податливый, Рери понимал, что пропал окончательно. Ему нравился этот Флинс, без своих привычных масок и колючек. Нравился так, как не нравился, кажется, никто и никогда прежде. Не потому, что был красивее или доступнее обычного, а потому, что в эту минуту он был настоящим. Его бледное, заплаканное лицо, спутанные, влажные на концах волосы, рассыпавшиеся по голым плечам, его глаза смотрящие на него с пьяной прямотой, которой он никогда себе не позволял на трезвую голову, — всё это было так ново и оглушительно откровенно, что у альфы перехватывало дыхание. Он столько времени отказывался от возможности смотреть, касаться и теперь не мог понять, как был способен на такое беспросветное ослепление. Омега особо не выразил протеста, будто так и должно быть, послушно усевшись на него и даже, кажется, чуть расслабившись. Альфа, сам того не замечая, стал выделять успокаивающие феромоны, но в них сквозила лёгкая, едва уловимая перчинка, выдававшая его истинные мотивы этой близости. Он тоже стал играть с прядями его волос, пропуская сквозь пальцы прохладный, скользящий шёлк, и незаметно для себя вдруг понял: он отказывался от самого большого удовольствия в своей жизни столько времени, был так непроходимо, беспросветно слеп ко всему, что теперь это казалось почти преступлением. Пьяный Флинс, которому надоело это меланхоличное действие , стал нетерпеливо ёрзать на нём, пару раз проезжаясь по чужому паху с бессознательной неловкостью, от которой у Рери по позвоночнику пробегали электрические удары. Альфа опустил ладонь на его бедро и настойчиво зафиксировал, пресекая дальнейшие поползновения. Тогда Флинс, опершись локтями на его грудь и положив лицо на сложенные руки, как ни в чём не бывало поинтересовался — тихо, почти заговорщицки: — Зачем ты пытаешься меня соблазнить? Он имел в виду, конечно, феромоны, которые всё-таки учуял. — Незачем искать виноватых в собственной похоти так откровенно. — его отрицание на этом и закончилось. Омега фыркнул: — Ты на себя слишком много берёшь. Моя похоть, знаешь ли, не настолько сильна, чтобы выдумывать то, чего нет. Тогда Рери, понимая, что именно сейчас, Флинс ответит ему правдой, задал провокационный вопрос: — Неужели я не заслуживаю, чтобы собственный муж хоть раз попытался меня соблазнить? Хоть раз, за всё это время? — Если ты не забыл, — начал Флинс, и голос его, пьяный и оттого особенно прямой, прозвучал с застарелой обидой, — ты уже однажды пресёк все мои попытки инициативности. Так что нечего теперь жаловаться, Рери. Ты сам всё выстроил и наладил так, как тебе удобно. Всех же всё устраивает. Рери осёкся. Он реально не помнил — как ни силился, как ни копался в памяти, — что же такого мог сказать Флинсу, когда тот ещё пытался, надеялся, ещё ходил за ним с робкими, обречёнными попытками наладить хоть какое-то подобие отношений. Слова, произнесённые на автомате,и оказывается, никуда не делись. Они вонзились в омегу, осели в нём на годы и теперь, спустя столько времени, всё ещё кровоточили. Удивительно было и другое, что Флинс вообще ещё помнил, что он говорил ему когда-то. Альфа на мгновение прикрыл глаза, прогоняя острое, колючее чувство — смесь стыда и бесполезного раскаяния, а затем решил сменить тактику. Спорить с пьяным омегой, выяснять, кто кому и что сказал было бессмысленно. Вместо этого он повёл плечами, чуть расслабляясь, и его ладони, всё это время лежавшие на бёдрах Флинса неподвижно, начали лениво поглаживать его бока сквозь тонкую ткань белья. — Ты прав, — произнёс он негромко без снисхождения с непривычной, чуть хрипловатой мягкостью. — Я был слепым, глухим, непроходимым дураком. Флинс молчал, но уголки его губ дрогнули, поползли вверх в кривоватой ухмылке. Он позволял себя гладить, не уворачивался, не отстранялся, даже чуть подался вперёд, подставляясь под эти осторожные прикосновения. — Я не ценил то, что у меня было, — продолжал альфа, и его пальцы скользнули выше, по рёбрам, лопаткам, очерчивая каждую косточку и изгиб, — не видел того, что было прямо перед глазами. — Хватит, — перебил его Флинс. Рери осёкся на полуслове. Омега, всё это время кивавший и слушавший, позволявший ему говорить все эти неуклюжие признания, вдруг опасно наклонился вперёд. Его лицо оказалось в считанных сантиметрах от лица альфы — такое близкое, что Рери видел каждую золотистую крапинку в глубине его глаз. Тёплое дыхание омеги, пахнущее шампанским, обдало его губы, и по спине пробежала дрожь. — Нет нужды уже распинаться, — прошептал Флинс в самые его губы, не касаясь, но так близко, что это «почти» было мучительнее любого прикосновения. От его прямоты внутри все сладко сжисалось. — Если ты что-то хочешь — делай. Слова мне твои не нужны. Они слишком опоздали. Собственно, даже такого скептического, выданного на отвали согласия Рери хватило с лихвой. Он поддел пальцами подбородок омеги и замер, любуясь. В тусклом свете, с распущенными волосами и влажными, всё ещё подрагивающими ресницами, Флинс казался сошедшим с полотна прерафаэлита — бледный, одухотворённый, пронзительно красивый в своей уязвимости. Альфа оттянул большим пальцем его нижнюю губу, мягкую, чуть припухшую и на мгновение забыл, как дышать. Он не хотел спешить, но омега, судя по всему, воспринял всё буквально и каждое медленное движение мужа встречал недовольным вздохом. Его брови хмурились, губы поджимались, и весь его вид выражал предельно ясное требование — быстрее. Тогда он сам, не дожидаясь, пока альфа наконец решится, попытался раздеть его. Руки смело скользнули вниз, к ремню и тяжёлой пряжке, но уже через секунду запястья оказались перехвачены. Рери сжал их плотно, крепко, не давая пошевелиться, и спросил с вкрадчивой интонацией, от которой у Флинса по спине пробежали мурашки: — С чего это ты вдруг решил проявить инициативу? — Я просто пьяный и замученный, — честно, не отводя взгляда, ответил омега. — Поэтому хватит задавать мне идиотские вопросы. Ему просто хочется секса. Неважно с кем и почему. Так бывает, когда слишком долго сопротивляешься или боишься. Казалось, он пьянел только от одного воздуха в этой комнате — от их смешавшихся запахов, тепла, исходившего от тела альфы и того, что происходило между ними. Его тело стало жарче, кожа теперь, казалось, излучала собственный, лихорадочный жар. Дыхание сделалось тяжелее, чаще, и альфа чувствовал каждый его вдох и выдох, потому что они сидели прижатые друг к другу. А потом Флинс вдруг резко, с неожиданной силой пихнул мужа в грудь, что тот откинулся спиной на матрас, и сам, не теряя ни секунды, уселся верхом, победно глядя на него сверху вниз. Видимо, на эту ночь лидер был определён. Рери смотрел и не мог оторваться. Флинс, сидевший на его бёдрах, в одном лишь тонком белье, был великолепен. Его обычно бледная, почти прозрачная кожа сейчас светилась изнутри — разгорячённая, тронутая лихорадочным румянцем, блестящая от тонкой испарины. Волосы рассыпались по плечам и спине тёмным, струящимся шёлком, и когда он, чуть откинувшись назад, прогнулся в пояснице, свет обрисовал каждый изгиб — острые ключицы, рёбра, проступавшие под кожей, тонкую талию, переходившую в крутой, почти дерзкий изгиб бёдер. Он изогнулся, опираясь ладонями на грудь мужа. Затем Флинс сделал то, от чего у альфы буквально помутилось в глазах. Он собрал волосы в пучок — просто закрутил их, переплетя пряди в свободный узел, и оставил так, позволив нескольким выбившимся локонам упасть на виски и скулы. Движение это было до того естественным, что Рери почувствовал, как внутри всё задрожало. Он видел, как поднялись и напряглись его руки, как обозначились мышцы на предплечьях, а шея открылась ему полностью. Ресницы омеги дрогнули, когда тот запрокинул голову, убирая волосы, и на мгновение, прежде чем опустить руки обратно. В этом коротком, простом жесте было столько шарма, что остаться равнодушным при всем желании было нельзя. По сути, Флинс делал всё сам, пока альфа занимал позицию бревна, наблюдая. Омега навис над ним, пристально разглядывая, словно видел впервые в жизни, — а потом вдруг наклонился и укусил его за шею, так, что Рери пришлось буквально заставить его отстраниться, сжав плечи и отодвинув от себя. Флинс хмыкнул, явно довольный произведённым эффектом, а альфа, потирая шею и чувствуя, как на коже уже проступает след от зубов, сказал: — Лучше бы ты меня поцеловал. Было бы куда приятнее. Омега, уже расстегнувший его брюки и теперь нетерпеливо оттягивавший ткань, замер и поднял на него глаза — удивлённые, чуть насмешливые. — А ты вообще умеешь целоваться? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее, пьяное сомнение. Рери запрокинул голову и рассмеялся. Эта версия мужа была просто очаровательна — пьяная, дерзкая, с неподдельной, из ниоткуда взявшейся харизмой, которая, оказывается, всегда дремала в нём, просто была задавлена годами холода и отчуждения. Альфа привстал на локтях, чуть приподнимаясь, и провокационные поддался, невинно глядя на мужа. — Нет, — произнёс он обманчиво-кротко, — не умею. Конечно же это было неправдой — чистой, откровенной, бесстыдной игрой, но Флинс вынуждал его подначивать и подкатывать. Предугадать реакцию было совершенно невозможно, и оттого невероятно интересно. Омега озадаченно на него посмотрел — даже задумался, забавно хмурясь и склоняя голову к плечу. Складывалось ощущение, будто он прекрасно понимает, что его водят за нос, но критическое мышление отшибло напрочь, особенно когда Рери, продолжая подыгрывать своей же легенде, добавил: — Да, представь себе, не умею. Ты разве можешь вспомнить хоть один случай, когда мы пробовали это сделать? Флинс тогда твёрдо взял его за подбородок и наклонился близко-близко, заглядывая в глаза с пронзительной, ищущей пристальностью, пытаясь нащупать подвох. Его дыхание, горячее и сладкое, обдало губы Рери, и альфа замер, боясь спугнуть. — Ты мне врёшь, — прошептал Флинс одними губами и его большой палец скользнул по чужой скуле, очерчивая косточку. — Я это чувствую.