Дарующая

      Снейп медленно перевел взгляд на Кристиана и, стараясь скрыть свой собственный испуг и растерянность, растянул губы в улыбке, которая так и не коснулась глаз.       Малыш был бледным, как мел.       — Папа, — улыбнувшись в ответ, и не отрывая взгляда от глаз преподобного, прошептал мальчик: — Я так рад, что ты рядом.       — Я всегда рядом, — ответил Северус, подхватывая ребенка на руки и присаживаясь с ним на край больничной койки, — ты только помни об этом, ладно?       Ужас, сковавший преподобного изнутри, мешал дышать, путал мысли, но он старался выглядеть спокойным.       Ради Кристиана. Ради того, чтобы сохранить для него видимость безопасности…       Ладошка сына легла в его руку и Северус крепко, ободряюще сжал детские пальчики…такие тонкие, холодные, с синими жилками, просвечивающими сквозь бледную кожу.       — Мне страшно, — помолчав, тихо признался Кристиан, опуская глаза и тяжело вздыхая: — Как ты думаешь, пап, Бог видит мою болезнь? Он же поможет мне выздороветь?       — Конечно, он обязательно поможет, — не моргнув глазом, соврал Снейп…и в этот момент душа разрывалась на части.       Дождавшись, когда заплаканная, но изо всех сил бодрящаяся Элизабет сменила его у койки сына, Снейп, нежно поцеловав ребенка в лоб, поднялся на ноги и вышел из больничной палаты, осторожно прикрыв за собой двери.       В коридоре его ожидал врач — пожилой мужчина с добрыми голубыми глазами и усталым лицом.       — Шансов мало, — сказал он прямо и коротко: — Увы, это лейкемия. Причем, стремительно развивающаяся. Мы сделаем всё возможное, но я настоятельно рекомендую привлечь специалистов из Лондона.       — Я найду лучших врачей, — кивнув, быстро ответил Снейп, — и заплачу любые деньги.

***

      И преподобный был верен своему слову.       Оплачивал консультации профессоров — онкологов из Лондона, необходимые лекарства и продукты.       Все доступные деньги, которые удавалось достать, уходили на лечение Кристиана.       Но лучше мальчику не становилось и изо дня в день он становился все слабее, а болезнь словно наливалась силой…       Северус не выходил из больничных коридоров неделями, спал на стульях в приёмной и галлонами пил отвратительный больничный кофе, от которого дрожали руки и сводило неприятной судорогой язык.       А когда, в силу своих обязательств перед паствой и приходом, он не мог быть рядом с сыном — возносил молитвы Господу в мыслях.       И они все больше походили на беззвучный крик, полный отчаяния…       — Господи! — шептал он, до крови впиваясь ногтями в ладони:       — Ты дал нам его! Ты позволил нам любить его! Как ты можешь вот так просто его у нас отобрать? Это мой грех, мой. Накажи меня. Но пощади ребёнка. Он же ни в чем невиновен. Забери моё здоровье, накажи меня…       Но Бог молчал…       — Я сделаю всё, — продолжал преподобный свой внутренний монолог со Вседержителем:       — Отдам всё, что у меня есть. Ты хочешь моих страданий? Забирай. Только сохрани его. Пожалуйста. Пожалуйста.       Но Господь так и не посчитал нужным внять его мольбам.       И Снейп, к своему стыду, который обретет полную силу гораздо позднее, забыл о церкви, прихожанах и своем долге пастыря.       В его жизни не осталось ничего, кроме маленького мальчика, который оказался дороже всего, что когда-либо существовало в жизни преподобного.       Только Кристиан. Его сын. Его плоть и кровь. Его свет, который медленно угасал на белых больничных простынях.       Северус читал ему вслух, когда боли мальчика были такими сильными, что он не мог спать…       Читал сказки, Библию, приключенческие истории… Кристиан слушал, закрыв глаза и иногда мягко, немного вымученно улыбался.       — Папа, — сказал он однажды, когда Снейп читал ему Евангелие от Иоанна: — Ты веришь, что Бог слышит нас?       Снейп замолчал и задумчиво отложил книгу на колени.       — Да, — наконец ответил преподобный и голос его не дрогнул: — Слышит, малыш.       — А почему он не помогает? — спросил Кристиан с той обезоруживающей прямотой, которая бывает только у детей и стариков:       — Я же хороший. Я слушаюсь маму. Я молюсь. Почему он не слышит меня?       Снейп долго смотрел в слабо освещенный потолок больничной палаты, изо всех сил сдерживая слёзы, которые душили его, встав поперек горла колючим комком.       — Я не знаю, — признался он наконец, — но я не перестану верить, что он слышит всех нас.       Кристиан кивнул, принимая ответ отца и поудобнее устраиваясь в его объятиях.       А потом мальчик закрыл глаза и уснул, а Северус ещё долго сидел рядом, держа его худенькую ладошку в своей.

***

      В декабре Кристиан перестал вставать.       Худой до прозрачности мальчишка лежал в белой палате, закрыв глаза, и только тихое, поверхностное, прерывистое дыхание говорило о том, что он ещё жив.       Элизабет сидела у изголовья его койки, глядя перед собой невидящим взглядом.       Постаревшая от горя женщина перестала плакать и потускневшие, будто затянутые мутной плёнкой, зелёные глаза наполняла та самая пустота, которую Снейп видел в глазах матерей, потерявших детей.       Северус опустился на колени у кровати и взял в ладонь руку сына, в которой почти не осталось тепла.       — Пап, — прошептал Кристиан, не открывая глаз: — Ты здесь? Я слышу тебя, но не чувствую…       — Я здесь, — хрипло прошептал Снейп, заставляя себя улыбнуться: — Я с тобой, сынок. Всё будет хорошо.       — Ты врёшь, — слабо улыбнулся мальчик, выронив из — под сомкнутого века одинокую прозрачную слезинку: — Но я всё равно тебя люблю.       Зелёные, мутные, уже почти невидящие глаза Кристиана приоткрылись и он посмотрел прямо в глаза отцу.       Пронзительно, пристально, удивительно по-взрослому.       — Обязательно скажи своему Богу… — тяжело сглотнув, прошептал мальчик, роняя ещё одну слезинку с длинных ресниц, — скажи ему спасибо. За то, что ты у меня был.       Глубоко вздохнув, будто сбрасывая с плечей тяжелый груз, Кристиан закрыл глаза и больше их не открыл.       Снейп, до конца не веря в происходящее, сжал ладошку сына в пальцах и с ужасом ощутил, как замедляется пульс под бледной кожей ребёнка.       Преподобный не плакал. Не видел. И, кажется, даже не дышал. Мир, такой яркий рядом с Кристианом, посерел, теряя краски.       И почти не обратил внимания на полный боли плач Элизабет, который был больше похож на вой смертельно раненого зверя. Северус не реагировал на её руки, которые мертвой хваткой уцепились за его сутану, словно пытаясь отыскать в ней хоть какую-то опору.       Снейп сидел на полу больничной палаты и смотрел в стену перед собой до тех пор, пока медсестра не увела его в коридор.       Когда крошечное, худенькое тело Кристиана, укрытое белой простынёй, вынесли на носилках из дверей палаты…преподобный не выдержал.       Голова пошла кругом и он упал на колени и впервые за многие — многие годы закричал, со всего размаху ударив кулаками в мраморный пол.       Громко. Отчаянно. По-звериному. Наплевав на то, что о нем подумают люди.       — ЗАЧЕМ?! ЗА ЧТО?! — кричал преподобный, поднимая залитое слезами лицо к потолку и пустым белым плитам, за которыми не было ничего:       — ЗАЧЕМ ТЫ ЗАБРАЛ ЕГО?!       Эхо воплей Северуса билось о белые стены, перемешиваясь с плачем Элизабет.

***

      Элизабет не пустила преподобного на поминки и не ответила на письмо, которое он написал — долгое, сбивчивое, полное боли и бессилия.       А через месяц девушка переехала в другой город, оставив дом, работу и все старые связи.       Снейп узнал о её отъезде от соседки, пожилой миссис Кроули, которая принесла ему коробку, в которой были рисунки Кристиана… десятки, сотни рисунков.       Солнце, дом, красивая мама и…человек в чёрном с длинными волосами…на каждом была подпись неуверенным детским почерком:              «Мой папа»       А ещё там была записка от Элизабет. Всего два слова, выведенные дрожащей рукой:       «Уходи навсегда»       И он ушёл.       Никогда больше не искал её. Никогда больше не писал.       Но каждую ночь, когда преподобный просыпался от кошмаров, он слышал голос сына: «Скажи Богу спасибо, что ты у меня был».       Но Северус не мог сказать.       Потому что Бог забрал у него всё. Забрал сына. Забрал любовь. Забрал смысл существования.

***

      Вопреки собственным ожиданиям, преподобный не оставил сан и стал молиться ещё истовее.       Он стоял на коленях часами, вжимаясь лбом в холодную плитку…и просил прощения, требовал знака, умолял о каком-нибудь проблеске света.       — Я виноват, — шептал Северус в пустоту пустого храма: — Я согрешил. Я полюбил её. Я полюбил его. Я не имел права. Накажи меня. Но дай мне знать, что Ты есть. Что Ты слышишь.       И снова только тишина была ему ответом. Бог не желал говорить со своим грешным воином…       Прошли годы.       Преподобный Снейп стал строже, холоднее, непроницаемее.       Он встречал на своём жизненном пути больных, грешников, умирающих и ни один из них не видел в глазах священника сомнения. Он давал им надежду. Он говорил им о Божьей любви и они уходили утешенные.       Но сам он не чувствовал ничего.       Внутри была пустота, которую никто не мог заполнить.       Ни молитвы, ни добрые дела, ни новые лица.       В глубине души преподобный Снейп знал — он никогда не простит Бога.       И никогда не простит себя.