Первый снег

*** Он сделал несколько резких движений, почти неуловимых для глаза — короткая, рваная амплитуда, словно хирург, привыкший к точности, но позволивший себе гнев. Что-то блеснуло в его ладони, что-то, что он привычно удерживал меж пальцев. Взмах. Рассекающий воздух свист, больше похожий на предсмертный выдох. Холодная вспышка резко озарила взор юноши, шокируя его и выжигая в сетчатке единственное: лезвие, стремительно приближающееся к лицу. Это «что-то» вонзилось в считанных сантиметрах от его лица, с противным хрустом войдя в дерево. Несколько тонких блондинистых прядей, безвольно кружась, опустились на пол, отделенные от головы долей секунды. — Мне. Не. Нужны. Напарники. Буквально за три широких, хищных шага этот «демон» в человеческом обличье преодолел огромный кабинет, который больше походил на склад оружия, медицинских книг и безумия. Он навис над блондином, еще плотнее прижав того к двери, лишая последней возможности к сопротивлению. Давление чужой воли было физически ощутимым — тяжелым, как свинцовая плита. Холодный, изучающий взгляд прошелся по лицу практиканта, задержавшись на расширенных зрачках. Мужчина надавил рукой на металлический скальпель, по-прежнему торчащий у самого виска жертвы. Раздался неприятный, протяжный треск дерева, после которого на двери образовалась уродливая глубокая линия, доходящая до плеча практиканта. Жертвы. Которая все это время находилась в немом ступоре, забыв, как дышать. — Нихуя себе… — выдохнул Даня, чувствуя, как спина покрывается липким холодным потом. *** Ах, прекрасное летнее утро! Ничто не бодрит его так, как теплый, но и одновременно свежий ветерок, гуляющий меж домов, заставляя листву тополей шептаться о чем-то своем, вечном. Белые и мягкие, словно хлопок, облака всеми усилиями пытались скрыть палящее солнце, которое с самого восхода намеревалось «задать жару». Июль подходил к концу, сдавая свои позиции, и вслед за его назойливой жарой в город должны были прийти прохладные вечера последнего месяца лета — августа, полные легкой грусти и предвкушения осени. На данный момент тот самый ветерок осторожно колыхал шифоновые шторы, оставшиеся в качестве сомнительного, но приятного бонуса от арендодателя. Чуть поодаль от них, на небольшом диванчике, обитом потертой, но все еще мягкой тканью, лежал юноша, неаккуратно свернувшись комочком. Порывы стихии слегка игрались с блондинистыми прядями его волос, всячески препятствуя ему подольше поспать, назойливо щекоча кончик носа и ушей. Это была их немая битва, в которой природа, как водится, одержала верх. Из-за чего парню оставалось только приоткрыть мутные со сна глаза, сладко, по-кошачьи, потянуться, хрустнув затекшими позвонками, и сесть на диван в более удобное положение. Он потер свою шею, которая настойчиво давала о себе знать ноющей болью после нескольких часов в нелепой позе эмбриона. Наполовину отойдя от сна, Даня направился на кухню, чтобы поставить чайник. По пути он цеплялся за разбросанные вещи, из-за которых приходилось ругаться и забавно прыгать на одной ноге, пытаясь всяческими образами избавиться от преграды. Иногда пиная провинившийся ботинок, иногда виртуозно обходя стопку учебников, Даниил наконец-то добрался до плиты и включил чайник, непроизвольно бросив взгляд на часы. Без десяти восемь. Оставалось еще около двух часов до встречи с начальством отдела, куда он был направлен на практику. Однако Даня проснулся гораздо раньше ожидаемого. Ожидаемого им самим опоздания минимум на полчаса. Случайно опустив взгляд, перед ним предстала приличная куча разбросанных вещей, которая, если прищуриться, довольно эстетично смотрелась. Конечно, если синоним этой «эстетики» подразумевал полнейший свинарник, доставшийся ему в наследство от вечно спешащего студенческого быта. Расценив эту катастрофу как «недостаточно масштабную для срочной уборки», Даниил продолжил маячить глазами по своей новоиспеченной квартирке, оценивая то интерьер, то орнамент обоев. Это была его первая квартира после душного, пропитанного чужими запахами общежития. Не такая сказочная, как он себе воображал под влиянием слащавых слов риелторов, но и не такая мрачная, с каким-то давящим прошлым, какие обычно продают с помощью объявлений в темных переулках. В таких темных, довольно жутких, но почему-то манящих своей готической атмосферой переулках. Взгляд сам собой надолго задержался на зеркале в прихожей, однако довольно неожиданно потерял фокус. Спустя мгновение разум приобрел ясность, что заставило Даню вглядеться в недостаточно высокую фигуру, поражающую своей худобой, которая в данный момент сидела за столом, нагло и точно повторяя его движения, передразнивая. Его блондинистые волосы образовали на голове мягкий, хаотичный вихрь, который мог родиться только после волшебного словосочетания «мытье головы» и последующего сна «как попало». Большая растянутая футболка с жирными пятнами, которые никогда не побеждала стиральная машина из общаги (та часто ломалась от «горечи поражения» в этой вечной битве за чистоту), придавала ему еще более миниатюрный и болезненный вид. Мешки под глазами, синие, как чернила, дополняли образ «ходячего трупа», вызывая невольную ассоциацию с одним из экспонатов морга. Подойдя поближе, Даня перешагнул зловещую кучу одежды, которая, казалось, жила своей собственной жизнью, и дотронулся до зеркала. Полумрак в прихожей придавал какое-то приторно-сладкое ощущение в душе, будто его могло в любой момент затянуть в зазеркалье. Оно медленно поглотит его, расщепит тело в какой-то неизведанной, едко шипящей кислоте, переварит его кости и выпустит в никуда одичалую, забывшую путь домой душу. — Блять, о какой херне я думаю с утра пораньше, — парень провел рукой по голове, взъерошив волосы, как бы придавая себе неукротимую уверенность со сменой прически. Он имитировал высказывание «Из грязи в князи», только в его случае это было «Из овоща в более бодрое состояние амебы». На столе заиграл первый будильник, поставленный на восемь. Для страховки подобных было установлено штук двадцать точно, дабы услышать хотя бы один. Не успел Костенко отключить оный, как сзади него начал завывать чайник, словно маленькая девочка, у которой отобрали любимую конфету. Парень повернулся к плите, где уже заранее заготовил чашку с заваркой. Стоит отметить, что данный пакетик с измельченными травами он чуть не выкинул в мусорку вчера, приняв за мусор. Налив кипяток, Даня выдвинулся вместе с чаем на балкон, где внизу, по тротуару, спешили по своим делам люди, крошечные и озабоченные. — Все же мне стоит тоже поспешить, — констатировал он очевидное. Стремительным залпом кружка была опущена, кипяток жестоко обжигал горло, скатываясь вниз огненным комком. После чего едва видная фигура в джинсовке покинула балкон, а вскоре и квартиру, напоследок хлопнув дверью. *** Что вы представляете, услышав словосочетание «следственный комитет»? Наверное, маленькие, прокуренные комнатки-офисы, лабиринты лабораторий с характерным запахом формалина, колоссальное количество рутины, копошащейся, словно в муравейнике. Возможно, у кого-то перед глазами предстают образы из сериала «След», который вы смотрели с мамой или бабушкой, рисуя нелепые «произведения искусства», расположившись на теплом ковре. Симбиоз двух вариантов представлял для себя и Даниил, готовясь к серым будням и строгим лицам. Реальность, как это часто бывает, решила плюнуть на ожидания и хорошенько размазать их по асфальту. Выйдя из автобуса, перед юношей предстало огромное здание в стиле ампир. Величественное, с колоннами и лепниной, оно ничуть не уступало навороченным застекленным высоткам, стоящим рядом и создающим такой дикий, но впечатляющий контраст на этой улице. Парень размеренно прошел по небольшой аллее, вымощенной ровной плиткой, вдоль которой росли аккуратно подстриженные кусты сирени. «Видимо, администрация города и начальство данной организации были серьезно озабочены озеленением», — аккуратно подумал Даня, всматриваясь в зеркальные окна, отражавшие бегущие облака. Стоил о отметить, что, несмотря на солидный возраст этого заведения, оно было ухожено, в меру покрашено свежей краской, а стекла были новыми и ослепительно блестели на солнце, не давая и намека на пыль. Не успел Костенко закончить свой «шпионаж», как чуть не грохнулся лицом на гранитную плитку, споткнувшись о неприметную ступеньку. Лодыжка назойливо ныла после такого непредсказуемого удара. — Чёрт… Прихрамывая и мысленно посылая всех архитекторов к чертям собачьим, Даня начал подниматься по лестнице, которая, как ему показалось, совсем не хотела заканчиваться, уходя куда-то в бесконечность. Подойдя к массивным дверям, что были минимум два с половиной метра в высоту, парень аккуратно потянул за позолоченную мраморную ручку с головой льва на конце. Он мысленно придирался ко всему, списывая на глобальный апофеоз этого мать его следственного комитета. Однако «начинка» данного здания была полной противоположностью пафосной «обложки». С первых шагов перед глазами показался осовремененный зал ожидания по соседству с регистратурой, которую стоило бы назвать не иначе как высокотехнологичным колл-центром. Они могли на равных правах претендовать на звание восьмого чуда света. Роботы, готовящие и поставляющие кофе с десертами, к сожалению, здесь не ездили. Но даже деревья в горшках, огромные фикусы и пальмы, имели свой утонченный стиль, обгоняя в этом самого Костенко, который в свои годы так и не научился сочетать носки. Угрюмо покосившись на эти навороченные кустарники, Даниил поправил свою джинсовку и волосы, вскоре чего гордо, словно не он только что материл мысленно все на своем пути, направился к стойке регистратуры, дабы спросить у приятной девушки с идеальной укладкой последующий маршрут к директору. Поднимаясь в лифте рядом с миловидной провожатой, которая вызвалась лично проводить юношу, Даня в очередной раз задумался о своей незавидной участи. Слова крутились на языке, требуя выхода. — А что мне делать, если… — спросил парень, обращая внимание попутчицы на себя и стараясь придать голосу непринужденную игривость. — Что, если меня вместо практики судмедэксперта заставят драить туалеты? Я к такому, знаете ли, морально не готов. К сожалению, шутка не удалась. Он сразу поймал сложный, полный превосходства взгляд девушки, которая явно видела таких «остряков» на своем веку не один десяток. — Меня Даниил зов… — не успел юноша представиться и начать завоевывать ауру неопытного ловеласа, как его прервал мелодичный сигнал прибытия. — Мы прибыли. Дальше вам стоит идти только прямо по коридору. Извините, меня ждут потерпевшие, — отчеканила девушка сухим, официальным тоном и сразу же нажала на кнопку первого этажа, скрываясь за закрывающимися дверьми лифта, оставив Даню одного в пустом холле. — Прямо, так прямо, — пробурчал парень, поправляя лямку рюкзака. — Можно было и не огрызаться. Я, между прочим, вообще-то вежливо спросил. Засунув руку в карманы джинсов, Даня вольяжным, но все еще немного прихрамывающим шагом пошел по длинному коридору. Пол был устлан зеленым, вышитым каким-то причудливым, явно ручной работы узором ковром, заглушающим звуки шагов. Проходя мимо различных конференц-залов, кабинетов заместителей и глав разных должностей, он наконец-то добрел до огромной деревянной двери. На ней красовалась позолоченная табличка, на которой было выгравировано: «Председатель Следственного комитета Савченко Андрей Борисович» Немного не решаясь сделать еще шаг, Костенко поправил свою одежду, стряхивая невидимую пыль, зачем-то уложил выбившуюся прядь волос и прочистил горло, поднося кулак к двери. Сердце, как назло, начало колотиться где-то в горле. Раздался напряженный стук. — Вы можете войти, — сказал достаточно молодой голос. Неожиданно глубокий, словно бархат, он прозвучал из-за двери. Приоткрыв дверь, Даня уголком глаза увидел статную фигуру. Мужчина сидел за величественным, резным креслом в стиле ампир, сосредоточенно решая какую-то проблему с деловыми бумагами. Однако долго глазеть на натурального, словно из некогда попу лярной песни, блондина не пришлось. Савченко, не поднимая взгляда, начал первым. — Костенко Даниил Дмитриевич? — его голубые глаза, острые и внимательные, наконец осмотрели юношу с ног до головы, после чего строгий, почти ледяной вид немного подтаял, увидев нерешительность и легкую растерянность на лице новичка. — Ваш вуз настоял на стажировке именно в главном здании комитета. Видимо, вы достаточно талантливы, если заслужили такую рекомендацию. К концу фразы мужчина слегка улыбнулся уголками губ, пытаясь разрядить обстановку, и продолжил более деловым тоном: — К сожалению, как бы мне ни хотелось пойти вам навстречу, у нас не получится поставить вас под руководство главного судмедэксперта, так как… Не успел Андрей Борисович закончить фразу, как его прервал грохот. Дверь, та самая, массивная и, без сомнения, очень дорогая дверь, чуть ли не вылетела с петель, с силой ударившись о стену. — Я не могу работать с этим монстром! Не могу! — кричала, чуть ли не истерично, девушка. Ее голос срывался на визг, она повторяла одно и то же слово, постепенно спускаясь вниз по стене кабинета и обхватывая голову руками. Ее трясло в крупной дрожи. — Не могу… не могу… не могу… не могу… Костенко внимательно глядел на нее, и чем больше он смотрел, тем яснее осознавал тот факт, что эта несчастная, бормочущая что-то себе под нос, была его однокурсницей. Кажется, с ней они вместе сидели на паре по патанатомии пару семестров назад. — Юрий Николаевич, пожалуйста, ситуация 119, подойдите к моему кабинету, — сзади прозвучал холодный, как лед, голос Савченко. Председатель уже стоял у своего стола, нажимая какую-то кнопку на телефоне внутренней связи. В его тоне не было и тени паники, лишь усталая, привычная решимость человека, который видит подобное не в первый раз. Через несколько минут, которые показались Дане вечностью, девушку, все еще всхлипывающую и вздрагивающую, забрали двое мужчин в белых халатах вместе с ее разбросанными документами. Из обрывков разговора стало ясно, что ее переводят в ближайший филиал, подальше от источника ее страха. Услышав этот разговор, Даня нервно сглотнул и пробурчал себе под нос, стараясь унять предательскую дрожь в коленях: — Сразу в психушку надо ее сдать… шизанулась ебанашка… — Даниил Дмитриевич, пройдемте со мной, — указал парню председатель, уже находясь в дверном проеме. Его лицо снова было непроницаемо. После чего он повернулся и быстрым, чеканным шагом направился к лифту. Костенко приходилось только поспевать за ним, чувствуя себя нашкодившим щенком на поводке. Было ясно: он — новый стажер. И, судя по всему, его ждало нечто, о чем его забыли предупредить в вузе. Опустившись на цокольный этаж, Савченко быстрым шагом направился к неприметной, ничем не примечательной дверке в самом конце коридора. Он не замечал навороченные лаборатории всех типов и мастей, мимо которых они проходили, его лицо было сосредоточено. Попросив остаться снаружи на пару минут новобранца коротким властным жестом, он распахнул дверь и влетел в кабинет, набирая в свои легкие побольше воздуха. Судя по напряженной тишине, которая воцарилась за дверью, сейчас там должен был разразиться скандал. Пока внутри происходило нечто невнятное, больше похожее на сдержанную перепалку, Даня не терял времени. Он с неподдельным, почти детским любопытством осматривал -1 этаж, восхищаясь научному прогрессу. Здесь пахло озоном, стерильностью и чем-то сложным, химическим. Пытаясь вычитать все таблички на дверях — «Спектрофотометрия», «Гистология», «Экспертиза ДНК» — он не заметил, как облокотился на ту самую дверь, которая буквально через несколько минут снова распахнулась с глухим, злым рывком. Даню швырнуло в ближайшую стену, больно ударив плечом о кафельную плитку. Из кабинета, поправляя галстук, показался возвышенный председатель. Однако слегка взъерошенные, выбившиеся из идеальной укладки волосы выдавали недавнюю, и, кажется, не самую приятную перепалку с поличным. В его глазах читалась усталость и плохо скрываемое бешенство. — Удачного рабочего дня, стажер, — выплюнул он эту фразу, не глядя на Даню, и быстро затерялся за первым поворотом в лабиринте лабораторий, оставив юношу одного на один с «монстром», как только что описала руководителя его несчастная однокурсница. И, судя по наступившей за дверью тишине, которая была тяжелой, как свинец, она, кажется, была права. Как только раздался щелчок дверного замка, предвещающий недоброе, юношу ослепил металлический блеск. Рефлексы, выработанные годами в спортивной секции, сработали мгновенно, но этого было недостаточно. Острая, холодная вспышка резанула по глазам, и через мгновение он понял, что прижат к косяку. Вскоре чего мы и вернулись к нашей казусной ситуации. *** Холодный, изучающий взгляд прошелся по лицу практиканта, задержавшись на расширенных зрачках. Мужчина надавил рукой на металлический скальпель, по-прежнему торчащий у самого виска жертвы. Раздался неприятный, протяжный треск дерева, после которого на двери образовалась уродливая глубокая линия, доходящая до плеча практиканта. — Нихуя себе… — выдохнул Даня, чувствуя, как спина покрывается липким холодным потом, а сердце колотится где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. И только сейчас, когда лезвие замерло в миллиметре от его кожи, когда адреналин зашкалил все мыслимые пределы, а тело сковало ледяным параличом, только сейчас он смог разглядеть того, кто держал его на грани жизни и смерти. И то, что он увидел, заставило его замереть окончательно. Перед ним стоял юноша. Во всяком случае, на вид — юноша. Хотя глаза, которые смотрели на него сейчас, не могли принадлежать никому моложе тридцати, а может, и сорока. В них была бездна — холодная, спокойная, не имеющая дна. В них была мудрость, которая не дается годами, а либо рождается с человеком, либо не появляется никогда. Бледная, почти фарфоровая кожа светилась в полумраке кабинета, создавая иллюзию нечеловеческой, потусторонней красоты. На этой коже не было ни единого изъяна — ни веснушек, ни родинок, ни шрамов. Она была безупречной, словно лицо античной статуи, которую только что извлекли из-под толщи веков и отполировали до совершенства. Черты лица были точеными, правильными, почти геометрически выверенными. Высокий лоб, чуть длинноватый, но идеально прямой нос, скулы, которые могли бы стать предметом зависти любого фотомодели, тонкие, четко очерченные губы, сейчас сжатые в насмешливую усмешку. Но главное — глаза.Большие, карие, с теплым, янтарным отливом, они смотрели на Даню с выражением, которое невозможно было расшифровать. В них не было ни злобы, ни жестокости — только холодное, безжалостное любопытство. Как у кота, который поймал мышь, но еще не решил, хочет ли он с ней поиграть или просто свернуть шею. Но больше всего поражали ресницы. Густые, длинные, веерообразные, они обрамляли эти жуткие, прекрасные глаза, придавая им глубину, которая затягивала, как омут. Даня никогда не видел таких ресниц у мужчин — впрочем, он вообще никогда не видел таких ресниц ни у кого. Они были слишком совершенными, слишком правильными, словно природа потратила на них весь свой запас вдохновения, забыв о всем остальном. Волосы. Длинные, рыжие, цвета темной меди и осенних листьев, они обрамляли это фарфоровое лицо, спадая на плечи тяжелыми, блестящими прядями. В их цвете смешивались все оттенки осени — от золотистой охры до глубокой бронзы, от медного блеска до почти красного, кровавого отлива у корней. Одна прядь выбилась из хвоста и упала на лицо, касаясь скулы, и это случайное движение казалось Даню самым завораживающим зрелищем, которое он когда-либо видел. — Рассмотрел? — голос вырвал его из транса. В нем снова звучала насмешка, но теперь — более острая, почти ядовитая. — Или мне еще покрутиться? Могу станцевать, если доплатишь. Даня дернулся, понимая, что пялится на этого человека уже неприлично долго. Но не мог отвести взгляд. Не мог заставить себя посмотреть куда-то еще. Потому что то, что он видел, не укладывалось в голове. Этот человек был прекрасен. Не той обычной, привычной красотой, которую можно встретить на обложках глянцевых журналов или на экранах телевизоров. Он был прекрасен той странной, почти пугающей красотой, которая заставляет людей оборачиваться на улице, но при этом чувствовать не восхищение, а смутную тревогу. Красотой, которая не принадлежит этому миру. Которая кажется ошибкой природы, случайностью, невозможной и оттого еще более притягательной. — Я… — голос сел, превратился в хрип. Даня прочистил горло, чувствуя, как щеки заливает краска стыда и злости на самого себя. — Я Костенко. Стажер. Меня направили. Матерясь про себя, Даня пытался оттолкнуть маниакальную личность, нависшую над ним. От этого человека буквально исходила кровавая аура, такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Словно этот безумец в дорогом, но небрежно накинутом халате собирался прямо сейчас изрезать его на шаурму и продавать в ближайшем ларьке, приправив острым соусом и собственным цинизмом. Отстраняясь, парень собирался высказать назревшие возражения, всю накопившуюся злость и страх, но в тот момент, когда он открыл рот, тишину кабинета прорезал настойчивый, требовательный звонок стационарного телефона. Мужчина замер. Его рука, державшая скальпель, дрогнула. Холодный, безжизненный взгляд, полный какой-то хищной скуки, скользнул по лицу практиканта, словно оценивая, стоит ли тратить на него время, а затем переместился на телефон. На мгновение Дане показалось, что сейчас тот проигнорирует вызов и продолжит свою «экзекуцию». Но нет. С тихим, раздраженным выдохом «монстр» убрал скальпель, и железная хватка на плече юноши ослабла. — Сиди здесь и не рыпайся, — голос был низким, рычащим, не терпящим возражений. Мужчина развернулся и направился к столу, снимая трубку. Даня, ощущая, как дрожат руки, сделал глубокий вдох. Его взгляд упал на дверь. Путь к свободе был открыт. Оставалось только сделать шаг. Но ноги словно приросли к полу, а разум лихорадочно анализировал ситуацию. Сбежать — значит, провалить практику, покрыть себя позором и, возможно, навсегда распрощаться с карьерой. Остаться — значит, признать, что он, Даниил Костенко, готов терпеть выходки этого психопата. Звонок закончился так же внезапно, как и начался. Мужчина положил трубку и медленно повернулся. Его взгляд снова уперся в Даню, и на этот раз в нем не было бешенства. Там была лишь ледяная, изучающая вежливость, от которой по спине побежали мурашки похлеще, чем от угрозы. — Практикант, значит, — произнес он, растягивая слова. — Имя? — Д-Даниил… — выдавил из себя парень, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Даниил, — повторил мужчина, словно пробуя имя на вкус. — Скажи мне, ты боишься смерти?