Первый снег

Тишина, воцарившаяся после его слов, была тяжелой, как ртуть. Она давила на плечи, на затылок, на еще не до конца отошедшие от шока легкие. Даня смотрел в эти жуткие, прекрасные глаза и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоем страха и унижения, прорастает холодное, острое любопытство. Или это был инстинкт самосохранения, пытавшийся найти в лице потенциального убийцы хоть какой-то намек на человечность? Алексей — теперь Даня знал, как зовут этого «монстра» — не дал ему времени на ответ. Его тонкие губы изогнулись в усмешке, которая не тронула ледяных янтарных глаз. Он отвернулся, скинул с плеч белый халат, который больше походил на одеяние палача, и бросил его на спинку массивного кожаного кресла. Под халатом оказалась простая черная водолазка, облегающая худое, но жилистое тело, и темные брюки. — Боишься, — констатировал он за Данию, даже не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, словно из склепа. — Это хорошо. Страх — лучший учитель. Он обострит твои чувства, практикант. Заставит видеть детали, которые пропускает разжиженный адреналином мозг обывателя. Он щелкнул тумблером настольной лампы, и кабинет погрузился в еще более густой полумрак. Единственным источником света остались мониторы с какими-то рентгеновскими снимками, которые мертвенно-зеленым светом подсвечивали профиль эксперта. Алексей взял со стола планшет, быстро пробежался по экрану пальцами, и его усмешка исчезла, сменившись выражением скучающей сосредоточенности. — Твой первый экзамен, Костенко, — бросил он, не глядя на стажера. — Называется «проверка желудка на прочность». Заодно посмотрим, насколько ты талантлив, как утверждает твой вуз. Выходим через пять минут. Короткая, властная команда прозвучала, как приговор. Даня моргнул, не до конца понимая смысла слов. Выходим? Куда? Он хотел спросить, но язык словно прилип к нёбу. Алексей уже вышел из-за стола, на ходу застегивая черную ветровку, и бросил взгляд на стажера — холодный, оценивающий, не терпящий возражений. — Ну что застыл? Или передумал? — голос его сочился ядом. — Можешь остаться. Напишешь рапорт, что не прошел испытательный срок. Такие, как ты, здесь не задерживаются. Даня стиснул зубы. Страх постепенно вытеснялся глухой, упрямой злостью. «Такие, как ты?» Ну уж нет. Он, Даниил Костенко, прошел патологическую анатомию, анатомию трупа, судебную медицину. Пусть теория, пусть в аудитории, где трупы уже были вскрыты и пахли формалином. Но он знал, как это делается. Знал. По крайней мере, так он себя убеждал. — Я готов, — выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Посмотрим, — бросил Алексей и вышел в коридор. Они спустились на подземный паркинг, где их ждал старый, но ухоженный микроавтобус «Соболь» серого цвета. На боку виднелась едва различимая в полумраке надпись: «Судебно-медицинская экспертиза». Алексей открыл заднюю дверь, достал тяжелый синий чемодан с металлическими углами, который поблескивал в тусклом свете подземного паркинга, и молча кинул его Дане. Тот едва успел поймать, не ожидая такой тяжести. — Будешь носить, — коротко бросил эксперт, занимая место водителя. Даня, кряхтя, загрузил чемодан в салон и устроился сзади. Машина выехала из подземелья, и он невольно зажмурился от яркого летнего солнца. Оно казалось насмешкой над тем, куда они направлялись. Город жил своей обычной жизнью: люди спешили по делам, дети возились в песочницах, где-то играла музыка. И где-то там, в спальном районе, в квартире с выломанной дверью, лежало тело, чьи мягкие ткани уже начали свой обратный путь в небытие. Пока ехали, Даня пытался собрать в голове россыпь теоретических знаний. Алгоритм осмотра места происшествия. Фиксация позы трупа. Описание одежды. Температура тела. Трупные пятна. Окоченение. Все эти слова были знакомы, как таблица умножения, но сейчас они казались какими-то чужими, ненастоящими. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Пока. Микроавтобус въехал во двор типичной «хрущевки» — пятиэтажки из серого силикатного кирпича, облупившейся и унылой. Двор был заставлен такими же серыми машинами, возле подъезда толпились несколько человек в гражданском, но с типичной «оперативной» выправкой, и пара растерянных старушек с авоськами, которые, видимо, и стали инициаторами всей этой истории. У подъезда уже стояла патрульная машина ППС. Алексей заглушил двигатель, вышел из машины и, не глядя на собравшихся, направился к подъезду. Даня поспешил за ним, волоча тяжелый чемодан, чувствуя на себе взгляды. В подъезде пахло кошачьей мочой, старой пылью и чем-то еще… чем-то приторно-сладким, что уже начинало просачиваться сквозь запертые двери. — На четвертый, — бросил им навстречу один из оперативников, молодой парень с бледным, осунувшимся лицом. — Дверь уже открыли. Там… — он запнулся, сглотнул. — Там котэ. Кошка. Она… — Животное в квартире? — резко перебил его Алексей. В его голосе не было и тени эмоций, только деловая конкретика. — Учтем. Трупные повреждения от животного — важный фактор. Пойдем. Они поднялись пешком — лифт в этом доме, судя по всему, не работал уже лет десять. С каждым пролетом запах усиливался. Сладкий, приторный, с явственными нотками аммиака и чего-то гнилостного. Даня почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он попытался дышать ртом, но это не помогало — запах был везде, он оседал на языке, на нёбе, липкой, омерзительной пленкой. — Привыкай, Костенко, — раздался голос Алексея прямо над ухом. — Это самый честный запах в нашей профессии. Дверь в квартиру 48 была распахнута. Точнее, от нее осталось жалкое зрелище: дверное полотно висело на одной петле, вокруг валялись щепки, следы работы болгаркой и монтировкой. В проеме стоял оперативник постарше, с уставшим лицом. Он курил, выпуская дым прямо в подъезд, очевидно, пытаясь перебить тем, что просачивалось изнутри. — Алексей Сергеевич, — кивнул он вошедшему эксперту. — Внутри все как есть. Не трогали ничего. Только дверь вскрыли и свет включили. Хозяин, похоже, Кузнецов Игорь Анатольевич, тридцать пять лет. Не женат. По документам — системный администратор. Соседи говорят, неделю не видели, а запах пошел дня три назад. Но… — он сделал паузу, понизив голос, — есть у нас одна версия. Мужик-то, говорят, подсаженный был. Героином баловался. Соседи жаловались, компания к нему ходила темная, шумная. Алексей хмыкнул, но ничего не сказал. Только глаза его — эти жуткие, янтарные — стали еще более сосредоточенными. — А вы что там стоите? — спросил он, кивая на группу оперативников, которые жались на лестничной клетке этажом ниже. — Молодые, — усмехнулся старший опер. — Впервые с таким. Двое уже сбегали во двор, блюют. Сказали, что кошку там видели. Она, сука, спокойная такая, сидит в коридоре, умывается. — Кошка, — повторил Алексей. — Отлично. Значит, основная работа по мягким тканям уже сделана до нас. Заходим, Костенко. И запоминай. Это не университет. Здесь за двойку не выгонят. Здесь выгонят из профессии. Он надел бахилы, перчатки и белую маску, которую стянул с пояса. Протянул такой же набор Дане. Парень натянул все это дрожащими руками, чувствуя, как сердце начинает выбивать где-то в горле сумасшедший ритм. Алексей перешагнул порог, и Даня, сделав последний глубокий вдох более-менее чистого воздуха, последовал за ним, сжимая в руке ручку тяжелого чемодана. Первое, что он увидел, был коридор. Длинный, узкий, с облупившейся краской на стенах и старым, вытертым ковром на полу. И посреди этого убожества — маленькое пятно серой шерсти. Кошка. Обычная дворовая кошка, худая, с торчащими ребрами, сидела, подобрав под себя лапы, и спокойно, даже как-то умиротворенно, смотрела на вошедших. Она медленно моргнула большими зелеными глазами, затем, словно приветствуя гостей, издала короткое, тонкое «мяу». Это был самый жуткий звук, который Дане доводилось слышать. В нем не было ни страха, ни агрессии. Только сытость и какое-то жуткое равнодушие. Кошка потянулась, медленно, грациозно, как ни в чем не бывало, встала и, не торопясь, скрылась за углом, в темноте кухни. Даня проводил ее взглядом, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он вдруг отчетливо понял, ЧЕМ эта кошка могла быть сыта. — Не отвлекайся, — голос Алексея вернул его в реальность. — Чемодан сюда. Открывай. Даня поставил чемодан на пол, щелкнул замками. Внутри, в ложементах из вспененного материала, лежали инструменты: скальпели, пинцеты, зажимы, пробирки, термометры, лупы, пакеты для вещественных доказательств. Все было разложено с хирургической точностью. Алексей бегло осмотрел содержимое, достал несколько необходимых предметов и сунул их в карманы своей ветровки. — За мной, — бросил он и двинулся вглубь квартиры. Запах стал невыносимым. Он был повсюду: в каждой складке одежды, в каждом вдохе. Даня дышал через маску, но это не спасало — казалось, что он жует эту вонь, глотает ее. Они миновали захламленную кухню с немытой посудой, где на столе среди грязных тарелок валялись обрезки фольги, закопченная ложка и несколько пустых шприцев. Алексей бросил на них быстрый взгляд, но не остановился. Они вошли в маленький коридорчик, ведущий в спальню. Дверь была приоткрыта. Алексей вошел первым, включив нагрудный фонарик. Даня замер на пороге, не в силах сделать последний шаг. Он смотрел поверх плеча эксперта, и его мозг отказывался воспринимать то, что видели глаза. Спальня была небольшой, с единственным окном, наглухо зашторенным. В комнате царил полумрак, и первое, что бросилось в глаза, — это бардак: разбросанная одежда, пустые бутылки, опрокинутый стул, на полу — использованный шприц с остатками мутной жидкости. Но все это было мелочью, фоном для того, что находилось в центре комнаты. На полу, раскинув руки в стороны, лежал труп мужчины. Он лежал на спине, ноги были неестественно вывернуты, одна босая, вторая в носке. Одет он был в домашние спортивные штаны и футболку, которая задралась, обнажая вздутый, неестественно огромный живот, цветом напоминающий старый, заплесневелый воск. Но не это было самым страшным. Самым страшным было лицо. Вернее, то, что от него осталось. Голова мужчины была неестественно запрокинута назад, рот широко открыт в беззвучном крике. А там, где должны были быть глаза, нос, щеки, зияла глубокая, темная воронка. Мягкие ткани лица были объедены, стесаны почти до кости. Кожа висела рваными, неровными лоскутами, обнажая желтоватую кость черепа. Глазницы были пусты, в них чернела влажная, мерзкая пустота, где копошилось что-то белесое — возможно, личинки. Губы исчезли, обнажив зубы в жуткой, вечной усмешке. Десны были темно-красными, почти черными. Нос был съеден целиком, на его месте зияла треугольная дыра, уходящая внутрь черепа. Кошка работала методично. Она начала с самых нежных тканей — губ, век, щек. Даня вдруг отчетливо представил, как это происходило: ночь, тишина, голодное животное, прыгающее на грудь неподвижного хозяина. Сначала легкое, осторожное вылизывание, а потом… потом инстинкт берет свое. Первый надрез крошечными, но острыми зубами. Кровь, которая уже не течет. Мясо, которое уже не сопротивляется. Его вырвало. Даня отвернулся, схватившись за косяк, и его желудок, сжавшись в тугой, болезненный комок, выплеснул наружу все, что было съедено за последние несколько часов. Жидкость обожгла горло, нос, залила маску, делая невозможным дыхание. Он содрал ее, его снова скрутило, на этот раз сухой, мучительной рвотой. Сзади послышались быстрые шаги — один из оперативников, дежуривший у двери, не выдержал и с грохотом побежал вниз по лестнице, оглашая подъезд звуками собственной агонии. Вслед за ним, уже не в силах сдерживаться, выскочил и второй, молодой, с неестественно белым лицом, которое секунду назад мелькнуло в проеме входной двери. Даня стоял, согнувшись, хватая ртом воздух, по щекам текли слезы, в горле стоял привкус желчи и того, самого, сладковато-гнилостного запаха. «Позор, — пронеслась в голове единственная мысль. — Какой же позор». — Успокоился? — голос Алексея был спокоен и ровен. Он даже не обернулся. Он стоял на коленях перед телом, натягивая поверх перчаток еще одни, хирургические, и его движения были точными, выверенными, лишенными какой-либо эмоции. — Я… — прохрипел Даня, вытирая рот тыльной стороной ладони. Руки тряслись. — Я не спрашиваю, как ты себя чувствуешь. Меня это не интересует, — отрезал эксперт. — Ты здесь не для этого. Ты здесь, чтобы учиться. Или ты думал, что судмедэксперт работает только в прохладном морге с уже остывшим и вымытым материалом? Реальность, Костенко, воняет. Запомни это раз и навсегда. Он достал из кармана фотокамеру — небольшой зеркальный аппарат, который, судя по потертостям, был его верным спутником во многих выездах. — Смотри и запоминай последовательность, — произнес Алексей, и его голос, лишенный всякой интонации, стал походить на голос диктора, читающего лекцию. — Первым делом — ориентирующая съемка. Общий план места происшествия. Он отошел к двери, сделал несколько кадров, захватывающих всю спальню: положение тела относительно стен, мебели, дверных проемов, а также валяющийся на полу шприц. Щелчок затвора разрывал вязкую тишину комнаты с пугающей регулярностью. — Затем — узловая съемка. Средний план. Тело и непосредственно прилегающая к нему зона. Алексей приблизился к трупу, сделал серию снимков под разными углами. Даня, все еще чувствуя слабость в коленях, но уже пересилив себя, медленно приблизился. Он старался не смотреть на лицо. Он смотрел на руки Алексея. На то, как они работали. Спокойно, профессионально, даже почти нежно. Этот человек, который полчаса назад прижимал его скальпелем к двери, сейчас обращался с останками так, словно это было что-то священное. В его движениях не было брезгливости, не было страха, только холодная, почти клиническая забота. — Детальная съемка, — продолжил Алексей, переходя на крупный план. — Каждое повреждение, каждая особенность должна быть зафиксирована отдельно. Он склонился над лицом трупа, и Даня заставил себя смотреть. Эксперт методично снимал пустые глазницы, обнаженную челюсть, рваные края кожи на щеках. Затем переключился на руки, на шприц на полу. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Казалось, перед ним не было жуткого напоминания о смерти, а была просто работа — сложная, требующая внимания, но всего лишь работа. — Закончил с фото, — Алексей убрал камеру в карман и достал из другого диктофон. — Теперь словесное описание. Будешь записывать. В уме. Потом воспроизведешь. Он нажал кнопку записи и заговорил четко, размеренно, словно диктуя протокол. — Наружный осмотр трупа. Обнаружен в спальне квартиры 48 дома 7 по улице Чехова. Труп мужчины на вид тридцати пяти — сорока лет, астенического телосложения, пониженного питания. Положение трупа: на спине, верхние конечности согнуты в локтевых суставах и приведены к грудной клетке, нижние конечности выпрямлены. Трупное окоченение отсутствует. Он осторожно нажал пальцем на область лопатки, где сквозь футболку проступали темно-фиолетовые, почти черные пятна. — Трупные пятна находятся в стадии разрешения. При надавливании бледнеют, цвет восстанавливается медленно. Это указывает на то, что смерть наступила примерно семьдесят два часа назад, плюс-минус двенадцать часов. С учетом температуры в помещении и отсутствия вентиляции. Даня слушал, завороженный тем, как спокойно, буднично Алексей озвучивал вещи, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом. Он пытался запомнить каждое слово, каждое движение, понимая, что это и есть та самая настоящая школа, о которой не пишут в учебниках. — Осмотр одежды, — продолжил Алексей. — Труп одет в футболку темно-синего цвета, хлопчатобумажную, спортивные штаны серого цвета. На одежде — следы бурой жидкости, вероятно, сукровицы и продуктов гниения. Передняя поверхность футболки обильно загрязнена. На штанах — следы мочи и кала. Естественные отправления. Характерно для агонального периода. На левом рукаве футболки, на внутренней поверхности — следы брызг бурого цвета, не похожие на посмертные выделения. Взяты образцы. Он аккуратно приподнял край футболки, открывая вздувшийся живот. Кожа на нем была неестественно гладкой, блестящей, с выраженным сосудистым рисунком — мраморная венозная сетка, темно-зеленого, почти черного цвета. Живот был вздут так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. — Трупное вздутие живота, — прокомментировал Алексей. — Результат жизнедеятельности анаэробных бактерий. Газы скапливаются в полостях, давление нарастает. Он легонько надавил на живот, и Даня услышал приглушенный, булькающий звук, от которого по спине снова пробежал холод. — Крепитация газов, — кивнул эксперт сам себе. — Еще сутки-двое — и мягкие ткани начнут отслаиваться пузырями. Процесс идет активно. Затем он переключил свое внимание на руки. Осторожно приподнял правую конечность, которая была неестественно вывернута. — Кисти рук. Кожа ладоней бледная, морщинистая. На внутренней поверхности левого предплечья, в области локтевого сгиба, — множественные точечные следы от инъекций. Старые, с признаками фиброза тканей. А также свежие, с перифокальным кровоизлиянием. — Он склонился ближе, рассматривая повреждения через лупу. — По всей видимости, внутривенное введение наркотического вещества. Не менее трех инъекций за последние сутки. Ногтевые пластины чистые. На тыльной поверхности левой кисти — обширная гематома темно-багрового цвета. Возможно, следствие падения после введения вещества. Алексей достал из чемодана стерильный пакет и пинцет. — Возьму образцы из-под ногтевых пластин. И соскобы с места инъекций. Его движения стали еще более точными, ювелирными. Даня смотрел, как эксперт методично, сантиметр за сантиметром, исследует тело, не пропуская ни одной детали. Он измерял температуру трупа электронным термометром, вводя щуп в прямую кишку, и делал пометки в маленьком блокноте, который достал из нагрудного кармана. — Температура тела в прямой кишке — двадцать три целых четыре десятых градуса, — диктовал он. — С учетом температуры окружающей среды и времени суток, данные коррелируют с предположительным временем смерти. Затем он перешел к осмотру полостей рта и носа, используя налобный фонарик и зеркальце. Даня видел, как хирургическая маска Алексея слегка вибрировала, когда тот дышал, но голос оставался ровным, лишенным каких-либо эмоций. — В ротовой полости — следы гнилостного распада, наличие личинок мух. На языке — характерный налет темно-коричневого цвета. Слизистая оболочка рта сухая, с множественными мелкими трещинами. Дегидратация, характерная для передозировки опиатами. Ориентировочное количество личинок — от десяти до пятнадцати. Взятие проб для энтомологической экспертизы. Он достал пробирку и пинцет, осторожно собрал несколько личинок в контейнер, подписал его маркером и убрал в чемодан. Даня смотрел на все это, чувствуя, как реальность начинает распадаться на две параллельные линии. Одна — вот эта, жуткая, вонючая, с объеденным лицом и неестественно вздутым животом. А вторая — та, которую создавал своим голосом и движениями Алексей, превращая кошмар в сухую, строгую науку. И во второй реальности было возможно находиться. Дышать. Не сходить с ума. — Теперь поможешь мне, — неожиданно сказал Алексей, поворачиваясь к Дане. В его глазах не было насмешки, только холодная констатация факта. — Будешь держать измерительную ленту и записывать параметры. Справишься? Даня сглотнул. Руки все еще тряслись, но он кивнул. Подошел ближе, стараясь не смотреть на лицо, сосредоточившись на точках, которые указывал эксперт. — Рост тела — сто семьдесят пять сантиметров, — диктовал Алексей, пока Даня натягивал ленту от макушки до пят. — Окружность головы — пятьдесят четыре сантиметра. Окружность грудной клетки — девяносто два сантиметра. Окружность живота — сто пятнадцать сантиметров. Асцит, скопление газов и жидкости. Вес тела предположительно около шестидесяти килограммов при норме для такого роста не менее семидесяти. Истощение. Даня записывал цифры в блокнот, который ему протянул эксперт. Пальцы плохо слушались, но он заставлял себя выводить цифры разборчиво, понимая, что это часть работы. Часть той самой работы, которую он выбрал. Алексей продолжал осмотр, и его голос звучал уже не так отстраненно, а скорее назидательно, словно он действительно учил стажера. — Обрати внимание на положение тела, — сказал он, указывая на вывернутую ногу. — Это неестественная поза. Не характерна для человека, который умер во сне. Скорее всего, была агональная судорога. Типичный признак опийной передозировки. Мышцы сводит, тело выгибается. Он указал на лицо — точнее, на то, что от него осталось, на застывшую маску. — Посмотри на рот. Открыт, язык высунут и поврежден посмертно, но изначально был прикушен. Еще один признак. И самое главное — обрати внимание на цвет трупных пятен. Он отвел край футболки на плече, обнажая темно-фиолетовое, почти черное пятно с синюшным оттенком. — При передозировке опиатами трупные пятна имеют характерный темный, синюшно-багровый оттенок из-за глубокого кислородного голодания тканей. Это не окончательный диагноз, но весомый аргумент. Он достал из чемодана стерильный шприц с длинной иглой. — Теперь — изъятие образцов. Кровь из периферических сосудов и полостей сердца. Для токсикологического анализа. Если это передозировка, в крови будут следы морфина, кодеина или синтетических аналогов. Не колеблясь ни секунды, он ввел иглу в область сердца трупа. Даня услышал неприятный, влажный хлюпающий звук, когда поршень потянулся назад, наполняя шприц темной, почти черной жидкостью. Его снова замутило, но он закусил щеку изнутри и удержал тошноту. — У тебя есть зубы, Костенко, — бросил Алексей, заметив его усилия. В его голосе мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Это уже неплохо. Многие ломаются на первом же выезде. Пишут рапорты, уходят в патологоанатомы, работать с уже фиксированным формалином. Или вообще из профессии. Он подписал пробирки, упаковал их в специальный контейнер и перешел к следующему этапу. — Соскобы из-под ногтевых пластин, — продолжил он, беря чистый скальпель. — Следы эпителия, кровь, частицы кожи. Даже если это передозировка, нельзя исключать, что ему помогли. Или вкололи дозу насильно. Бывает. Он работал методично, с каждой руки, с каждого пальца, собирая микроскопические образцы в отдельные пакеты. Даня смотрел на его руки — длинные, тонкие пальцы, идеальные ногти, ни одного лишнего движения. В этих руках было что-то гипнотическое. Они не дрожали, не колебались, не выдавали ни малейшего отвращения или страха. Это были руки ремесленника, который делает свою работу. — Смывы с кожи, — Алексей смочил стерильный тампон в физиологическом растворе и провел им по щеке трупа, там, где еще сохранился клочок кожи. — Исследование на наличие посторонней слюны, спермы, других биологических жидкостей. Стандартная процедура. Он упаковал тампон в пробирку, подписал и убрал в чемодан. — Теперь — образцы волос. С разных областей головы. Для токсикологической экспертизы. По волосам можно определить, употреблял ли человек наркотики хронически и как давно. Аккуратными, точными движениями он выдернул несколько прядей волос с затылка, с висков, с макушки, упаковал каждую в отдельный контейнер. Затем эксперт вернулся к осмотру конечностей, тщательно исследуя каждую вену, каждый след от укола. — На правой руке — свежий след инъекции в локтевую вену. Кожа вокруг гиперемирована, имеется небольшая гематома. Вероятно, именно эта инъекция стала последней. На левой руке — множественные старые рубцы, характерные для длительного внутривенного употребления. Вены склерозированы, в области предплечья — выраженный фиброз тканей. Он взял еще один шприц и извлек образец крови из периферической вены на ноге, тщательно задокументировав место забора. — Для токсикологии лучше взять из нескольких мест. Иногда вещество неравномерно распределяется в крови после смерти. Даня смотрел на все это и постепенно, сам того не замечая, начал успокаиваться. Ритмичные, повторяющиеся действия Алексея, его ровный, диктующий голос, четкая последовательность манипуляций — все это создавало иллюзию обыденности. Будто они не стояли на коленях в луже сукровицы перед обглоданным трупом, а делали что-то рутинное, скучное, вроде заполнения бумаг. — Последнее, — Алексей достал из чемодана электронный термометр с длинным щупом. — Температура в печени. Для уточнения времени смерти. Он ввел щуп в правое подреберье, подождал минуту, снял показания. — Двадцать три и восемь десятых. Коррелирует с температурой в прямой кишке. Смерть наступила в интервале между шестьюдесятью и семьюдесятью двумя часами назад. Он убрал термометр, выпрямился и впервые за все время посмотрел на Даню в упор. В его янтарных глазах не было ни жалости, ни насмешки. Только ледяная, спокойная констатация. — Итак, Костенко, что мы имеем? Мужчина, тридцать пять лет, хронический наркоман со стажем. На руках — множественные следы инъекций. В квартире — шприцы, фольга, ложка. Трупные пятна темные, синюшные. Агональная судорога, прикушенный язык. Следы рвотных масс на одежде — он захлебнулся, когда отключился. Кошка начала есть лицо, когда поняла, что хозяин не двигается. Смерть наступила через несколько минут после последней инъекции. Предварительная причина — острая сердечная недостаточность, вызванная передозировкой наркотического вещества опийной группы. Он сделал паузу, давая Дане возможность осмыслить услышанное. — Но окончательный ответ даст вскрытие и токсикология. Возможно, в крови найдут что-то еще. Возможно, это не чистая передозировка, а смесь с каким-нибудь синтетическим аналогом. Сейчас такое часто встречается. Фентанил, карфентанил — они в разы сильнее героина. Одна микроскопическая доза — и человек просто перестает дышать. Мышцы груди и диафрагмы парализуются. Он лежит, смотрит в потолок и понимает, что не может сделать вдох. И это длится несколько минут. Самое страшное, что в этот момент он полностью осознает, что умирает. Даня сглотнул. В горле пересохло, язык стал ватным. — А… а если бы кто-то был рядом? — выдавил он. — Если бы кто-то вызвал скорую? Алексей посмотрел на него с выражением, которое трудно было идентифицировать. Сожаление? Усталость? Или просто констатацию еще одного факта? — Если бы кто-то был рядом, он, скорее всего, сбежал бы, как только понял, что тот не дышит. Наркоманы не вызывают скорую. Они боятся полиции, боятся ответственности. Они бросают своих друзей умирать на грязных коврах и уходят в ночь. А потом, через несколько дней, соседи вызывают полицию из-за запаха. И мы приезжаем смотреть, как кошка доедает лицо того, кого можно было спасти налоксоном за пять минут. Он замолчал, давая словам осесть. В комнате было тихо — только мерный гул холодильника из кухни и редкие щелчки фотоаппарата, которым Алексей сделал еще несколько контрольных снимков. — Записывай, — бросил он, выпрямляясь. — Время осмотра, место, все параметры. Научишься делать это чисто, без помарок. В нашем деле бумага так же важна, как скальпель. Если протокол составлен с ошибкой, адвокат разнесет его в суде в клочья. И убийца выйдет на свободу или, как в этом случае, торговец дозой продолжит травить людей. Понял? — Понял, — кивнул Даня, хватая блокнот. Пальцы все еще подрагивали, но он уже мог писать. Алексей повернулся к телу, собирая инструменты в чемодан. Его лицо, освещенное тусклым светом нагрудного фонарика, казалось высеченным из мрамора — безупречное, холодное, нечеловечески прекрасное. И только в глубине янтарных глаз мелькнуло что-то, что Даня не смог расшифровать. Может быть, тень той самой усталости, которую он упомянул. А может быть, ничего. Просто отсвет фонарика на влажной роговице. — Закончили, — сказал Алексей, щелкнув замками чемодана. — Теперь ждем остальных. И, Костенко… Даня поднял взгляд. — В следующий раз, когда тебя вырвет, постарайся не попасть на место происшествия. Вещдоки потом отмывать. В его голосе не было насмешки. Просто инструкция. Обычная, рабочая инструкция от человека, который видел это сотни раз и знает, что первый раз не выдерживает никто. Они вышли в коридор. Кошка снова сидела на том же месте, умываясь лапой. Она посмотрела на них своими зелеными глазами и снова мяукнула — коротко, требовательно. Даня отвел взгляд. Ему показалось, что если он посмотрит на нее еще раз, то увидит в ее глазах то, что видела она три дня назад. И это зрелище будет пострашнее обглоданного лица. — Дверь закроем, — сказал Алексей старшему оперативнику, который все еще курил в проеме. — Труп будем ждать после завершения осмотра квартиры. А кошку… — он посмотрел на серый комочек шерсти, — кошку заберите. В приют отвезите или отдайте кому-то из соседей. Она свою работу сделала. Выжила. Они спустились вниз. На улице яркое солнце ударило по глазам, заставив Данию зажмуриться. Мир снова был нормальным. Дети играли в песочнице, где-то лаяла собака, из открытого окна на первом этаже доносились звуки телевизора. И только тяжелый чемодан в руке и липкий холод под футболкой напоминали о том, где они только что были. Алексей сел за руль, бросил на пассажирское сиденье планшет. — Ну что, — спросил он, заводя двигатель. — Все еще хочешь быть судмедэкспертом? Даня посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но в груди, где-то глубоко, под слоем страха и отвращения, росло что-то новое. Какое-то странное, неуместное чувство. — Хочу, — сказал он. И, к своему удивлению, понял, что не врет. Алексей хмыкнул — впервые за весь день это был звук, похожий не на рык, а на что-то почти человеческое. — Посмотрим, — повторил он свою любимую фразу и выжал сцепление. Микроавтобус выехал со двора, оставляя за спиной серую хрущевку, кошку на подоконнике и первый урок, который Даниил Костенко запомнит на всю жизнь.