Первый снег

Два дня. Два долгих, тягучих дня, которые Дане Костенко казались вечностью. Два дня, проведенные в маленьком кабинете, который ему выделили «на время практики» — закуток без окон, с облупившимся столом, стулом, который скрипел при малейшем движении, и компьютером, загружавшимся дольше, чем Даня добирался от дома до работы. Он сидел за этим столом, крутил в пальцах ручку, смотрел на монитор, где был открыт все тот же отчет, который он сдал еще в первый вечер. Кравцов, приняв документ, не сказал ни слова. Просто кивнул, забрал флешку и закрыл дверь перед носом стажера. С тех пор они почти не виделись. Алексей пропадал в своей лаборатории на цокольном этаже, выходя только за кофе, который пил черным, без сахара, и снова исчезал за дверью с цифрой «7». Даня знал, что Кравцов работает с телом того самого наркомана. Знакомый лаборант из гистологии — парень с прыщавым лицом и вечно испуганными глазами — проболтался, что «этот рыжий псих» уже вторые сутки не выходит из секционной, что-то там выискивает, перепроверяет, заставляет переделывать анализы. — Говорят, он нашел что-то странное в токсикологии, — шепотом сообщил лаборант, забежав в кабинет Дани за какой-то бумажкой. — Какие-то примеси в крови. Не чистая передозировка, а что-то другое. Но точно никто не знает. Он ни с кем не делится. Даня хотел было пойти к Алексею, спросить, что случилось, но вспомнил его предупреждение: «Зайдешь, когда я скажу». И не пошел. Вместо этого он бегал к Диане. На третий этаж, в кабинет 312, где пахло спиртом, химикатами и цветами — откуда там брались цветы, Даня так и не понял, но букетик ромашек в тонкой вазе стоял на подоконнике, и это было единственным живым, нестерильным пятном в лаборатории. Диана встречала его всегда одинаково: снимала очки, протирала стекла, смотрела на него своими темными, внимательными глазами и улыбалась. — Опять прогуливаешь? — спрашивала она, пододвигая стул. — Я не прогуливаю, — оправдывался Даня. — Я жду. Мне нечего делать, пока Кравцов не выйдет из своей норы. А он не выходит. Я уже отчет переделал три раза, хотя менять там нечего. Я изучил все методички, которые вы мне дали. Я даже пасьянс «Косынка» научился раскладывать быстрее всех в отделе. Диана смеялась, и ее смех — звонкий, искренний — разгонял тоску пустого кабинета. Они пили чай, болтали о всякой ерунде, а иногда Диана рассказывала ему о своей работе. О том, как выделяют ДНК из клеток, как амплифицируют фрагменты, как сравнивают аллели. Даня слушал, смотрел на ее руки — маленькие, быстрые, уверенные — и думал о том, что в этом здании есть не только монстры вроде Кравцова. Есть еще и такие, как Диана. Талантливые, увлеченные, живые. На второй день его визитов она, покопавшись в столе, достала потертую книгу с формулами на обложке и протянула ему. — Держи. «Основы молекулярной биологии для судебных экспертов». Читай. Если уж все равно сидишь без дела. Даня взял книгу, полистал. Страницы были испещрены пометками — от руки, карандашом, то тут, то там виднелись восклицательные знаки и вопросики. — Это ваша? — спросил он, показывая на пометки. — Моя. Когда я только начинала, мне ее дал один старый эксперт. Сказал: «На, выучи. Без этого в молекулярке делать нечего». Я выучила. Теперь передаю тебе. Даня посмотрел на нее. В ее словах было что-то такое, отчего стало тепло на душе. Будто он не просто случайный стажер, который путается под ногами, а ученик, которому передают знания. — Спасибо, — сказал он. — Я прочитаю. Обязательно. Он читал эту книгу весь второй день, делая пометки в тетради, время от времени отвлекаясь на телефон — переписывался с матерью, которая волновалась, как проходит практика, и с друзьями из университета, которые завидовали, что он попал в главное здание. Он не рассказывал им про выезд. Не рассказывал про кошку, которая ела лицо мертвеца. Не рассказывал про Кравцова. Это было слишком личное. Слишком… его. На третий день все изменилось. *** Утро началось как обычно. Даня сидел в своем закутке, крутил ручку, смотрел в монитор, где была открыта та самая книга в электронном виде, и пытался вникнуть в разницу между STR- и SNP-маркерами. В дверь постучали. — Стажер? — раздался голос. Громкий, резкий, незнакомый. Даня поднял голову. На пороге стоял мужчина в форме подполковника — широкоплечий, с квадратной челюстью и тяжелым взглядом. Даня таких видел только в сериалах: типичный опер, уставший, злой, с мешками под глазами. — Костенко, — представился Даня, вставая. — Стажер. А вы… — Майоров. Старший следователь по особо важным делам, — бросил мужчина, не протягивая руки. — Кравцов где? — В лаборатории. На цокольном этаже. Но он… — Знаю, знаю, — перебил Майоров, махнув рукой. — Он никого не пускает. Но у меня для него работа. Свежий труп. Утопленник. Нашли в реке утром, уже везут в морг. Предварительно — самоубийство. Но Кравцов пусть сам смотрит. Мне его заключение нужно. — Он сейчас в секционной, — сказал Даня, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. — С телом того наркомана. Я… я могу передать, что тело привезут. — Передай, — кивнул Майоров. — И скажи, чтобы осмотрел сразу, как доставят. Я буду в приемной, ждать. Он развернулся и вышел, оставив Даню стоять посреди кабинета с открытым ртом. Утопленник. Свежий труп. Его повезут прямо сюда, в лабораторию. И Кравцов будет его осматривать. А он, Даня, будет сидеть в своем закутке и крутить ручку? Нет. Так дело не пойдет. Он выскочил в коридор, завернул за угол и замер перед дверью с цифрой «7». Из-за двери доносился привычный гул приборов и тихие, размеренные шаги. Кравцов ходил внутри, как зверь в клетке. Даня поднял руку, чтобы постучать, и замер. Вспомнил предупреждение: «Зайдешь, когда я скажу». Но ведь сейчас не он идет к Кравцову. Кравцову привозят работу. Это другое. Он постучал. Три коротких, уверенных удара. Шаги затихли. Тишина длилась несколько секунд, показавшихся вечностью. Потом щелкнул замок, и дверь приоткрылась. Кравцов стоял на пороге. Он был в белом халате, забрызганном чем-то бурым, волосы, обычно собранные в хвост, сейчас были распущены и падали на плечи тяжелыми рыжими прядями. Его лицо было бледнее обычного, под глазами залегли тени, но взгляд — тот самый, янтарный, жуткий — оставался ясным и холодным. — Что? — спросил он коротко. — Следователь Майоров сказал передать, — выпалил Даня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Новый труп. Утопленник. Нашли в реке утром. Сейчас везут в морг. Предварительно — самоубийство. Кравцов молчал несколько секунд, потом кивнул. — Когда привезут? — Скоро. Майоров сказал, что ждет в приемной. — Хорошо, — эксперт отступил в глубь кабинета. — Жди в секционной. Поможешь принимать. Даня замер, не веря своим ушам. Секционная. Куда его не пускали три дня. Куда он так хотел попасть. И вот сейчас — просто так, в лоб — ему сказали: «Жди в секционной». — Я… сейчас? — переспросил он. — Сейчас, — Кравцов уже отвернулся, снимая перчатки и бросая их в контейнер для биологических отходов. — Я закончу здесь через десять минут. Иди, подготовь все. В морозильнике — новые халаты, перчатки, бахилы. Чемодан с инструментами уже там. Разложи на стерильном столе. Даня кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и почти побежал по коридору. *** Секционная располагалась в самом конце цокольного этажа, за двумя тяжелыми дверями с надписью: «Патологоанатомическое отделение. Посторонним вход воспрещен». Даня толкнул дверь, и она поддалась с тихим, протяжным скрипом. Он никогда не был здесь раньше. Комната оказалась больше, чем он ожидал, — просторное помещение с высоким потолком, выложенное белой кафельной плиткой. Посередине стояли два секционных стола из нержавеющей стали, с бортиками и стоком для жидкостей. Над ними — мощные светильники, дающие яркий, почти хирургический свет. Вдоль стен — холодильные камеры для хранения тел, шкафы с инструментами, стерилизаторы. В углу — раковина с педалью для ног, рядом — контейнеры для биологических отходов. В воздухе пахло формалином, хлоркой и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным, тем самым, который Даня уже знал по первому выезду. Запах смерти. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться, и начал готовиться. Нашел в шкафу сложенные стопкой синие халаты, взял один, натянул поверх джинсовки. Надел бахилы, перчатки, поверх — еще одни, хирургические. Вспомнил, как Кравцов надевал двойные перчатки в квартире наркомана, и повторил его движение. Чемодан с инструментами стоял на стерильном столе. Даня открыл его, достал скальпели, пинцеты, зажимы, ножницы, расположил их на чистой простыне в том порядке, который, как ему казалось, был правильным. Рядом поставил штатив с пробирками, пакеты для образцов, контейнеры для биоматериала. Проверил, есть ли диктофон, фотокамера, измерительная лента. Все было на месте. Он только закончил, когда дверь открылась и вошел Кравцов. Эксперт был уже в свежем халате, с затянутыми в хвост волосами. Он бегло осмотрел подготовленный стол, кивнул, и в этом кивке Дане почудилось что-то вроде одобрения. — Неплохо, — сказал Кравцов, натягивая перчатки. — Скальпель положи правее. Пинцеты — по размеру, слева направо. И добавь реберный нож. Будем вскрывать грудную клетку. Даня быстро поправил инструменты, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Вскрывать грудную клетку. Значит, Кравцов собирается делать полное вскрытие. Прямо сейчас. При нем. — Тело привезли? — спросил эксперт, проверяя светильники. — Еще нет, — ответил Даня. — Сказали, через пятнадцать минут. Кравцов кивнул, достал из кармана диктофон, проверил зарядку, потом повернулся к Дане. — Слушай внимательно, Костенко, — сказал он, и его голос стал жестким, учительским. — Сегодня ты будешь не просто наблюдать. Ты будешь ассистировать. Подавать инструменты, принимать образцы, записывать. Если я говорю «скальпель», ты подаешь скальпель. Не пинцет, не ножницы. Скальпель. Если я говорю «пробирка», ты подаешь пробирку. И не ту, что попала под руку, а ту, что я назвал. Понял? — Понял, — кивнул Даня, чувствуя, как ладони начинают потеть в перчатках. — И еще, — Кравцов посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, отдаленно напоминающее предостережение. — Не блюй на стол. Если чувствуешь, что не справляешься — выйди. Я лучше сделаю все сам, чем буду оттирать твои сопли от внутренних органов. Ясно? — Ясно. — Тогда ждем. Они ждали недолго. Минут через десять в коридоре послышались шаги, голоса, потом дверь открылась, и двое санитаров вкатили каталку с накрытым брезентом телом. Следом за ними вошел Майоров — все с тем же тяжелым, уставшим лицом. — Привезли, — сказал он, кивая на каталку. — Мужчина, лет сорока. Документов при нем не было. Нашли рыбаки у пирса, в этом часу. Тело уже начало всплывать, заметили издалека. Предварительно — суицид, но ты сам знаешь, пока не посмотришь, ничего не ясно. — Хорошо, — Кравцов подошел к каталке, откинул брезент. — Оставьте нас. Майоров, ждите в коридоре. Костенко, закрой дверь. Санитары вышли. Майоров задержался на пороге, бросил взгляд на тело, потом на Даню, и вышел, плотно закрыв за собой дверь. Даня щелкнул замком, повернулся к столу. Тело лежало на каталке, еще не перенесенное на секционный стол. Мужчина был одет в темные джинсы, серую футболку и легкую ветровку, которая набухла от воды и плотно облегала тело. Кожа — бледная, с синеватым оттенком, та самая «гусиная кожа», которую Даня помнил по учебникам: фолликулярная мышца сокращается от холода, создавая характерный рельеф. Лицо было одутловатым, черты размыты, глаза закрыты, рот приоткрыт. Изо рта и носа сочилась розоватая пена — тонкая, пузырчатая, типичный признак утопления. Кравцов включил диктофон, продиктовал дату, время, место осмотра, свои данные. Потом подошел к телу, взял его за плечи. — Помоги перенести на стол, — бросил он Дане. Они переложили тело на секционный стол. Даня взялся за ноги, Кравцов — за плечи. Труп был тяжелым, набухшим от воды, и Даня почувствовал, как неприятная влага просачивается сквозь перчатки, пропитывает халат. Он сдержался. Закусил щеку изнутри и помог уложить тело ровно, на спину, руки вдоль туловища. Кравцов начал осмотр. Он двигался медленно, методично, начиная с головы и продвигаясь вниз. Его голос звучал ровно, бесстрастно, когда он диктовал в диктофон: — Наружный осмотр трупа. Труп мужчины на вид сорока — сорока пяти лет, нормостенического телосложения, удовлетворительного питания. Кожные покровы бледные, с синюшным оттенком, выражена «гусиная кожа». Трупные пятна бледные, расплывчатые, исчезают при надавливании и медленно восстанавливаются. Трупное окоченение слабо выражено в мышцах шеи и верхних конечностей, в нижних конечностях отсутствует. Мацерация кожи кистей и стоп выражена. Он сделал паузу, осматривая руки. — Кисти рук. Кожа ладоней сморщенная, мацерация выраженная. Ногтевые пластины чистые, без повреждений. На тыльной поверхности кистей, на запястьях и предплечьях — множественные ссадины и кровоподтеки. Даня подошел ближе, стараясь не мешать, но при этом видеть каждое движение эксперта. На запястьях и предплечьях трупа были ссадины. Множественные, неправильной формы, с неровными краями. На правой руке — широкая полоса, похожая на след от удержания, на левой — несколько округлых кровоподтеков, уже начавших зеленеть. Даня нахмурился. Он вспомнил лекции по судебной медицине, где рассказывали о посмертных повреждениях. Тело в воде. Река. Камни. Коряги. Течение. Все это могло оставлять следы на трупе, который долго находится в воде. — Это, наверное, уже в воде, — осторожно сказал он. — Тело билось о камни, о сваи. Ссадины типичные для утопленников. Кравцов поднял на него глаза. Взгляд был тяжелым, изучающим. — Ты так думаешь? — спросил он, и в его голосе не было насмешки. Только холодное, профессиональное любопытство. — Обоснуй. Даня сглотнул. Он не ожидал, что его спросят. Не ожидал, что его мнение вообще кого-то заинтересует. — Ну… — начал он, собираясь с мыслями. — Тело в воде. Течение, волны. Оно могло ударяться о камни, о сваи пирса. Ссадины имеют неровные края, нет четкой формы. Это похоже на посмертные повреждения. При жизни такие ссадины были бы более… организованными, что ли. С кровоизлияниями, с реакцией тканей. А здесь — чистое повреждение эпидермиса, без признаков жизненной реакции. Он говорил, и ему казалось, что звучит это вполне убедительно. По крайней мере, так учили в университете. Посмертные повреждения отличаются от прижизненных отсутствием кровоизлияний, отека, реактивных изменений. И на этих ссадинах не было ничего — просто стертая кожа, обнаженная багровая ткань, пропитанная водой. Кравцов слушал, не перебивая. Потом медленно, очень медленно, улыбнулся. Улыбка была тонкой, едва заметной, но от нее по спине Дани пробежал холодок. — Хорошо, Костенко, — сказал эксперт. — Неплохо для студента. Но ты упустил несколько деталей. Он достал из чемодана лупу, склонился над руками трупа. — Смотри сюда, — он указал на ссадину на правом запястье. — Ты говоришь, что нет признаков жизненной реакции. Но посмотри внимательнее. Края раны. Видишь этот багровый ободок? Даня наклонился, щурясь. Под лупой было видно, что края ссадины не просто стерты, а имеют темный, почти черный ободок, который переходит в окружающую кожу. — Это кровоизлияние, — сказал Кравцов. — Мелкое, но есть. При посмертном повреждении кровоизлияния не будет, потому что сердце уже не бьется, кровь не циркулирует. А здесь — есть. Значит, повреждение было нанесено, когда сердце еще работало. Даня почувствовал, как его уверенность начинает давать трещину. — Но… — попытался он возразить, — в воде тело могло двигаться, и если смерть наступила не сразу… — Верно, — кивнул Кравцов. — И это тоже вариант. Но давай не будем спешить. Посмотрим дальше. Он перешел к левой руке. Здесь ссадины были не полосами, а округлыми, неправильной формы пятнами. Кравцов снова приложил лупу, внимательно осмотрел каждое. — А теперь смотри сюда, — он указал на одно из пятен. — Видишь форму? Это не удар о камень. Это след от пальца. Вернее, от захвата. Кто-то держал его за руку. И держал сильно. Настолько сильно, что остались гематомы. Он отложил лупу, взял пинцет и осторожно приподнял край футболки на предплечье. — И здесь, — добавил он тише. — Видишь? Под футболкой, на внутренней стороне предплечья, были еще ссадины — более свежие, с четкими границами, почти полосы. Даня смотрел на них, и его собственная уверенность таяла, как лед на солнце. — Это не камни, — сказал он медленно, почти шепотом. — Это пальцы. Кто-то держал его за руки. — Именно, — Кравцов выпрямился, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение. — А теперь скажи мне, Костенко. Если человек прыгает в реку, чтобы покончить с собой, кто его держит за руки? Даня молчал. В голове крутились варианты, но ни один не казался правильным. — Может быть, он передумал? — предположил он. — Пытался удержаться? Цеплялся за перила, за камни? — Цеплялся, — повторил Кравцов, пробуя слово на вкус. — Цепляясь, ты оставляешь ссадины на ладонях. На пальцах. На внутренней стороне предплечий. А здесь что? Он взял руку трупа, показал Дане. Ладони были чистыми, без единой царапины. Пальцы — тоже. Все ссадины были на тыльной стороне рук и на внешней стороне предплечий. — Это следы удержания, — сказал Кравцов. — Кто-то держал его за руки, когда он был в воде. Или перед тем, как он попал в воду. Но в любом случае, это не суицид, Костенко. Или, по крайней мере, не добровольный. Он вернулся к осмотру головы. Осторожно повернул голову трупа, осматривая затылок, уши, шею. — Лицо одутловатое, это типично. На лбу — небольшая ссадина, — он указал на область над левой бровью. — Форма неправильная, края неровные. Возможно, от удара о камень или о сваю. Но… Он замолчал, склоняясь еще ниже, почти касаясь носом лица мертвеца. Даня затаил дыхание. — Но здесь, на шее, — Кравцов отодвинул ворот футболки, открывая боковую поверхность шеи, — видишь эти точечные кровоизлияния? Даня приблизился. На коже шеи, чуть ниже уха, были мелкие, едва заметные точки — темные, как булавочные уколы. — Это петехии, — сказал Кравцов. — Мелкие кровоизлияния. Они возникают, когда перекрывается венозный отток. При утоплении они могут быть, но обычно — на лице, на конъюнктиве. А здесь — локально, только на шее. С левой стороны. Он взял лупу, осмотрел еще раз, потом выпрямился. — Это похоже на след от удушения, — сказал он спокойно, буднично, словно речь шла о погоде. — Не полного, не смертельного. Но кто-то сжимал его шею. Возможно, прижимал голову под воду. Даня смотрел на эти мелкие точки и чувствовал, как реальность начинает распадаться на две части. Одна — простая, понятная: мужчина утонул, несчастный случай или самоубийство. Вторая — темная, страшная: кто-то держал его за руки. Кто-то сжимал шею. Кто-то не давал ему выплыть. — То есть… это убийство? — спросил он хрипло. — Пока рано говорить, — ответил Кравцов, возвращаясь к осмотру. — Это версия. Но версия, которую нужно проверять. Сейчас мы фиксируем все повреждения, берем образцы. А потом я посмотрю легкие, желудок, гортань. Если он утонул, в легких будет вода. Если его убили и бросили в воду, воды может не быть. Или будет мало. Это покажет. Он продолжил работу, и Даня смотрел, пытаясь запомнить каждое движение, каждое слово. Кравцов методично описывал одежду, состояние кожных покровов, наличие или отсутствие признаков гниения. Он измерял температуру тела в прямой кишке, в печени, брал образцы крови из периферических сосудов. — Для токсикологии, — объяснил он, заметив вопросительный взгляд Дани. — Если его перед смертью одурманили. Или накачали алкоголем. Такое часто бывает. Напоят, а потом — в воду. И все думают, что сам упал. Он взял шприц с длинной иглой и, не колеблясь, ввел в область сердца. Темная, почти черная кровь потянулась в шприц, наполняя его медленно, тяжело. — Кровь жидкая, — заметил Кравцов. — Гемолиз. Типично для утопления. Но для токсикологии это не помеха. Он разлил кровь в две пробирки, подписал их, убрал в штатив. Потом перешел к ногтям — осторожно, пинцетом, собрал содержимое из-под ногтевых пластин. — Если он боролся, под ногтями могут быть частицы кожи нападавшего, — сказал Кравцов, упаковывая образцы в отдельные контейнеры. — Или волосы. Или нитки от одежды. Это все потом пойдет на ДНК-анализ. При упоминании ДНК Даня невольно подумал о Диане. Интересно, она уже знает о новом трупе? Наверное, да. В этом здании новости разносятся быстро. Кравцов тем временем перешел к осмотру волос — выдернул несколько прядей с затылка, с висков, упаковал в конверты. — Волосы могут содержать частицы водорослей, микроорганизмов, — объяснил он. — По ним можно определить, где именно тело находилось в воде. — А как долго он был в воде? — спросил Даня. — Сутки, может, чуть больше, — ответил Кравцов. — Судя по мацерации кожи и температуре тела. Но точно скажу после вскрытия. Нужно посмотреть содержимое желудка. Если он ел незадолго до смерти, пища не успела перевариться. Это поможет определить время. Он закончил с головой, перешел к туловищу. Осмотрел грудную клетку, живот, спину. На спине были еще ссадины — несколько длинных, параллельных полос, идущих от лопаток к пояснице. — А это что? — спросил Даня, указывая на них. Кравцов склонился, осмотрел через лупу. — Похоже на волочение, — сказал он. — Тело тащили по камням. Или по бетону. Судя по направлению — сверху вниз. Возможно, его сбрасывали в воду с пирса, и он ударился спиной о ступени. Или тащили к воде уже мертвым. Он сделал несколько снимков фотокамерой, которую достал из кармана халата, потом аккуратно перевернул тело, чтобы осмотреть переднюю поверхность. Здесь повреждений было меньше — только на коленях, небольшие ссадины, тоже с признаками кровоизлияния. — Колени — тоже прижизненные, — констатировал Кравцов. — Стоял на коленях. Или его поставили на колени. Перед смертью. Он выпрямился, отошел на шаг, осматривая тело целиком. Яркий свет секционной лампы выхватывал каждую деталь: бледную, набухшую кожу, темные ссадины на руках, точечные кровоизлияния на шее, полосы на спине. — Итак, что мы имеем, Костенко? — спросил он, и в его голосе снова появилась та самая учительская интонация, которую Даня уже начал узнавать. — Подведи итог. Предварительный. Даня собрался с мыслями. Он смотрел на тело, на ссадины, на кровоподтеки, пытаясь сложить их в единую картину. — Мужчина, — начал он медленно, — лет сорока. Был в воде около суток. На теле — множественные прижизненные повреждения: ссадины на руках, похожие на следы удержания, точечные кровоизлияния на шее, указывающие на сдавливание, ссадины на спине — от волочения, на коленях — от стояния на твердой поверхности. Ладони чистые, что говорит о том, что он не пытался ухватиться за что-то, чтобы спастись. Повреждения не совместимы с падением в воду или добровольным утоплением. Он замолчал, собираясь с духом. — Предварительно… это не суицид, — сказал он. — И не несчастный случай. Это убийство. Его удерживали, возможно, душили, а потом бросили в воду. Или утопили, удерживая под водой. Кравцов слушал, не перебивая. Когда Даня закончил, эксперт кивнул — медленно, почти торжественно. — Неплохо, Костенко, — сказал он. — Неплохо. Ты видишь детали. Ты их связываешь. Это важно. Но есть одно «но». Он подошел к телу, указал на ссадины на спине. — Ты говоришь, волочение. Верно. Но посмотри на направление. Полосы идут сверху вниз, но слегка наискось, справа налево. Это значит, что тело тащили не прямо, а волоком, за правую руку или за правую ногу. Если бы его тащили двое, следы были бы симметричны. А здесь — асимметрия. Один человек. Один человек тащил его. Или тащила. Он сделал паузу, давая Дане время осмыслить. — И второе, — продолжил эксперт. — Ссадины на руках. Ты сказал — следы удержания. Верно. Но посмотри на ширину. Эти полосы — не от пальцев. От пальцев следы уже. А здесь — широкая полоса. Это что? Даня склонился, рассматривая. Действительно, на правом запястье была не просто ссадина, а широкая, почти в три сантиметра, полоса, опоясывающая руку. — Веревка? — предположил он. — Его связали? — Или держали за одежду, — ответил Кравцов. — За манжет. За рукав. Поэтому и ссадина такая широкая. И поэтому на ладонях нет повреждений — он не мог ухватиться, руки были прижаты к телу. Возможно, связаны. Или просто крепко держали, не давая двигаться. Он выпрямился, снял перчатки, бросил их в контейнер для биологических отходов и надел новые. — Теперь переходим к внутреннему осмотру, — сказал он, и в его голосе появилась стальная нотка. — Костенко, реберный нож. Даня подал инструмент, чувствуя, как руки начинают дрожать. Он сжал их в кулаки, потом разжал, заставляя успокоиться. Кравцов взял нож, посмотрел на стажера. — Ты как, держишься? — спросил он, и в этом вопросе не было заботы, только холодная констатация факта. — Держусь, — ответил Даня, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Тогда смотри и запоминай. Это не университет. Здесь нет муляжей и формалиновых препаратов. Здесь настоящая жизнь. И настоящая смерть. Он сделал первый разрез — от ключиц до лобка, глубокий, уверенный. Кожа расступилась под ножом, обнажая желтоватый слой подкожного жира и темно-красные мышцы. Даня смотрел, затаив дыхание. Кровь не текла — сердце уже не билось. Только в некоторых местах выступала темная, вязкая жидкость, которую Кравцов тут же собирал в пробирки. — Видишь этот слой? — эксперт указал на подкожную клетчатку. — Желтый, рыхлый. Это признак того, что человек не голодал. У наркоманов, с которыми мы работали на днях, подкожный жир почти отсутствовал. Здесь — норма. Он работал быстро, но не торопливо. Каждое движение было выверенным, точным. Он вскрыл грудную клетку реберным ножом, и Даня услышал хруст ломающихся хрящей — звук, от которого по спине пробежал холод. — Легкие, — сказал Кравцов, извлекая органы и кладя их на отдельный столик. — Посмотри на цвет. Бледно-розовые, с темными пятнами. Это не типично для утопления. При истинном утоплении легкие большие, тяжелые, водянистые, с характерными пятнами Рассказова — светло-красными кровоизлияниями под плеврой. Он разрезал легочную ткань, и из нее потекла розоватая пена. — Пена есть, — констатировал он. — Но воды в легких мало. Гораздо меньше, чем должно быть при утоплении. Значит, он не надышался водой. Возможно, он уже не дышал, когда попал в воду. Даня смотрел на разрезанные легкие, на розовую пену, которая вытекала из них, и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сглотнул, закусил щеку и заставил себя смотреть дальше. Кравцов перешел к желудку. Он перевязал пищевод и двенадцатиперстную кишку, извлек орган, разрезал его по большой кривизне. — Содержимое, — продиктовал он в диктофон. — Пищевые массы в количестве около двухсот миллилитров, с примесью воды. Частично переварены. Ел примерно за два-три часа до смерти. Он отложил желудок, перешел к гортани. Аккуратно выделил орган из окружающих тканей, разрезал его, осмотрел внутреннюю поверхность. — Слизистая гортани гиперемирована, с точечными кровоизлияниями. В просвете — небольшое количество пенистой жидкости. Характерно для утопления, но не в полной мере. Он выпрямился, снял перчатки, надел новые. — Итак, Костенко, — сказал он, поворачиваясь к стажеру. — Что мы видим? Мужчина, сорок лет. Множественные прижизненные повреждения: ссадины от удержания на руках, следы сдавления на шее, ссадины на спине от волочения, на коленях — от стояния. Ладони чистые. В легких — мало воды, не характерно для истинного утопления. В желудке — вода, но немного. Слизистая гортани с кровоизлияниями. Он сделал паузу, давая Дане время осмыслить. — Это не самоубийство, — сказал он, и его голос стал жестким, безапелляционным. — Это убийство. Его удерживали, возможно, связали. Затем, скорее всего, утопили — но не в реке, а в ванне или в другом мелком водоеме. Потом, уже мертвого, вывезли к реке и сбросили. Ссадины на спине — от того, как его тащили. Вода в легких и желудке попала уже посмертно, когда тело лежало в реке. Или в момент, когда он был без сознания, но еще жив — тогда вода могла попасть в дыхательные пути, но не в легкие. Это так называемое «утопление в коматозном состоянии». Даня слушал, и перед глазами вставала страшная картина: кто-то держит этого мужчину за руки, кто-то давит на шею, прижимает голову под воду. В ванне. В маленькой, тесной ванне, где невозможно выплыть, невозможно спастись. А потом — ночь, машина, безлюдный пирс. И тело, летящее в темную воду. — Но окончательный ответ даст токсикология, — продолжил Кравцов, убирая инструменты. — Возможно, его одурманили. Снотворное, алкоголь, наркотики. Тогда он не мог сопротивляться. Это объяснило бы, почему нет больше следов борьбы. Только ссадины от удержания — его держали, чтобы он не выскользнул. Он посмотрел на Даню, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Ты хорошо держался, Костенко, — сказал он. — Я думал, ты побежишь блевать, как в прошлый раз. — Я учился, — ответил Даня, и в его голосе прозвучала гордость, которой он не ожидал от себя. — Учился, — повторил Кравцов. — Это хорошо. Но учти: сегодня было легко. Это был чистый труп, без гниения, без запаха. В следующий раз будет хуже. Гораздо хуже. Он снял перчатки, бросил их в контейнер, стянул халат. — Теперь иди к Диане, — сказал он, и в его голосе появилась привычная ледяная отстраненность. — Отнесешь образцы. И скажешь, чтобы сделала ДНК-анализ со всех поврежденных участков. И токсикологию — в приоритетном порядке. Я хочу знать, что у него было в крови. Даня кивнул, собрал контейнеры с образцами, сложил их в сумку. На пороге он обернулся. — Алексей Сергеевич, — сказал он, помедлив. — А тот наркоман? Вы нашли что-то в токсикологии? Кравцов замер. Его лицо, освещенное ярким светом секционной лампы, стало непроницаемым, фарфоровым. — Нашел, — ответил он коротко. — Но об этом позже. Иди. Даня вышел в коридор, закрыл за собой дверь. В руках он держал сумку с образцами — ссадины, кровь, волосы, частицы кожи. Все то, что поможет доказать, что этот мужчина не сам прыгнул в реку. Что кто-то помог ему умереть. Он поднялся на третий этаж, постучал в кабинет 312. Диана открыла почти сразу, будто ждала его. — Ну? — спросила она, глядя на сумку. — Что там? — Утопленник, — ответил Даня, проходя в лабораторию. — Но Кравцов сказал — это убийство. Он выложил контейнеры на стол, начал перечислять образцы. Диана слушала, записывала, иногда задавала вопросы. Ее руки двигались быстро, уверенно, раскладывая пробирки по штативам, подписывая их, занося данные в журнал. — Слушай, — сказал Даня, когда они закончили. — А Кравцов всегда такой? Ну… такой, как сегодня? Он меня почти похвалил. Сказал, что я хорошо держался. Диана улыбнулась, сняла очки, протерла стекла. — Для Кравцова это высшая похвала, — сказала она. — Если он сказал «хорошо», значит, ты действительно сделал что-то стоящее. Она посмотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое, ободряющее. — Ты молодец, Костенко, — сказала она. — Я знаю, что это было непросто. Но ты справился. А это значит, что из тебя действительно что-то выйдет. Даня почувствовал, как на душе становится легче. Он улыбнулся в ответ, взял со стола печенье, которое Диана всегда держала для чаепитий, и откусил кусочек. — Диана, — сказал он, жуя. — А вы не могли бы мне потом рассказать, что там с ДНК? Ну, когда результаты будут? — Могу, — ответила она, возвращая очки на место. — Но только если Кравцов разрешит. А он редко разрешает. — Тогда я у него спрошу, — сказал Даня, и в его голосе прозвучала уверенность, которой он не чувствовал еще утром. Он допил чай, поблагодарил Диану и вышел в коридор. Внизу, на цокольном этаже, в секционной все еще горел свет. Кравцов заканчивал работу с телом, накладывал швы, приводил его в порядок перед отправкой в холодильник. Даня постоял у двери, прислушиваясь к тихим, размеренным звукам изнутри, и улыбнулся. Сегодня он сделал первый шаг. Маленький, неуверенный, но шаг. В ту профессию, о которой мечтал. В ту жизнь, которую выбрал. Он вернулся в свой закуток, сел за стол, открыл ноутбук и начал писать отчет. Руки больше не дрожали.