Неоновое небо

      Илья не находил себе места. "Во сколько ушел Руслан? Куда ушел Руслан?" — собственный голос монотонно верещал на задворках сознания, не давай ни на чем сосредоточиться. Но вдруг в глубине что-то щелкнуло. Что-то темное и болезненное, но, как показалось ему тогда, правильное. Данила. Илья наспех накинул куртку на плечи, вырываясь с квартиры весь всклокоченный и взбудораженный, принимаясь нестись до ближайшей станции метро, параллельно набирая номер Кашина.       Гудки больно бьют по перепонкам, отдаваясь в голове громким звенящим эхом. Трубку берут почти сразу, и Илья судорожно втягивает носом прохладный воздух, чувствуя призрачное облегчение. — Да че вам всем, блять, надо от меня, когда я сплю?! — буквально орут ему в ухо, и Коряков невольно дергается, почти выкинув телефон в сугроб, пока на него в недопонимании косятся прохожие. — Даня, где Ру- — Да я ебу?! — было слышно, что рыжий почти сорвал голос, истошно вопя в самый динамик. Илья поморщился, держа мобильный на дистанции, чтобы не стать внезапно глухим на одно ухо, — Он меня заебал, и я выкинул его еще час назад! А тут ты со своими звонка- — В смысле выкинул? Он был у тебя? Кашин рвано выдохнул, пытаясь успокоиться. Что-то на фоне загремело — он уселся за кухонный стол, задребезжав железными ножками о напольную плитку. Данила накрыл заболевшую от стресса и недосыпа голову руками, положив телефон перед собой, на громкой связи. — В общем. Я последний раз нахуй имею с вами двумя дело, ясно? — Илья угукнул, — Короче. Он позвонил мне средь ночи, пришел за дозой, объебался, поймал белку и съебал в печали. Не знаю куда! — кричит в трубку Данила, опережая подступающий у младшего вопрос. Илья нервно кусает губы, озираясь по сторонам в немой панике, будто проходящие мимо люди могли как-то ему помочь. Он зарылся рукой в грязные волосы, оттягивая сальные пряди до отрезвляющей боли, мучительно простонав. — Как же он меня заебал! — Во-во! — поддержал его с охотой Кашин. На фоне вскипел чайник, громко забурлив, — Полностью с тобой согласен! Хоть долг отдал... — Где мне, блять, его искать? — обнадеживающе спросил Илья у самого себя, прекрасно предугадывая ответ собеседника. — Ебу? — Данила застучал посудой, по ошибке засыпая в кружку две ложки кофе вместо одной, тихо матерясь себе под нос, — Хотя, знаешь... Я могу предположить.

***

      На улице стремительно светало. Небо прямо на глазах приобретало золотисто-розовый оттенок, а выглянувшее из-за горизонта небесное светило стреляло шальными лучами прямо по глазам, нежно оглаживая замерзшую кожу лица. Руслан накрыл веки сухими ладонями, принимаясь дотошно растирать неистово зудящую кожу в попытке хоть как-то избавиться от этого ужасного ощущения. Зуд был везде и сразу: словно полчища тараканов поработили его бренную тушу, принявшись охотно поедать ее изнутри, сантиметр за сантиметром. Паника постепенно кутала его в свои сети, болезненно стискивая грудь и обвиваясь змеей вокруг шеи, не позволяя полноценно дышать. Данила выставил его за порог минут двадцать назад: Руслан начал орать под покровом внезапной истерики на фоне закончившегося действия кокса и отсутствия повторной дозы, а Кашин просто-напросто устал терпеть всю эту клоунаду. Поэтому, схватив шатена за загривок, вышвырнул его с квартиры подобно вшивому котенку. Руслан не знал, куда ему идти. Аренда квартиры уже давно окончилась. Тем более он еще остался должен ее хозяевам, так что позвонить им и напроситься еще на недельку точно не вариант. Денег, чтобы уехать к матери в Ачинск — нет. Вообще ни копейки. Шатен даже, будто не поверив самому себе, выворачивает каждый карман наизнанку, раздраженно вздыхая. "Ну да, по ночнику слил все последки. Давай, до свидания."

***

      Илья вновь кружил по городу, как полоумный, в попытке разглядеть в окружающих его людях знакомое лицо. Но как назло все вокруг были просто прохожими, и ни в одном человеке за целый час Илья так и не признал Руслана. Тяжело вздохнув, он присел на поребрик, устало прикрывая глаза, сронив заболевшую голову на подставленные замерзшие руки. Все места, которые ему назвал Кашин, оказались пусты. Ни в одном подвале, ни в одном пабе и ни под каким мостом не было замечено наглой охреневшей морды, в которую хотелось впечатать кулак со всей дури, да прям чтобы до крови. Коряков поморщился, злостно просверливая взглядом сквозные отверстия в проходящим мимо, ни в чем неповинных людях.       Он побрел домой ни с чем, потратив полдня на бессмысленные поиски этого ублюдка. Илья был в ярости, при этом настолько сильной, что ему хотелось рыдать навзрыд и биться головой оземь, лишь бы перестать что-либо чувствовать и осязать. Грудь болезненно щемило, горло саднило от количества выкуренных сигарет, но он не мог остановиться, зажигая все новую и новую.       Дома до сих пор витал запах Руслана, либо Илья просто поехал головой. Скорее всего — второе. Он прошел в комнату, не зажигая нигде свет, и пал на кровать в чем был: в куртке и кроссовках. В зале со вчерашнего дня никто не закрывал окна́, и сквозняк задувал свистящими ледяными вздохами, окутывая колючей прохладой небольшую двушку. Илья перекатился на спину, уставившись в темный потолок. Он потер кулаком воспаленные глаза, рвано выдыхая в оглушающую его пустоту, изрядно давящую на виски. В грудине продолжало безудержно клокотать, рвотный ком встал где-то на полпути, заставляя задыхаться в тахикардии и головокружении. Он провалился в поверхностный, липкий сон, в котором за ним бесконечно гналась какая-то тварь, облеченная в рваные темные лохмотья. И проснулся Илья также резко, как и уснул, от нагрянувшего на его голову сонного паралича, цепко схватившего парня за горло в полудреме. Стиснул, не давая раскрыть рта в немом крике, и бесследно исчез, оставив после себя влажное от пота тело и прилипшие ко лбу волосы.

***

      Руслан провел всю ночь в беспечном скитании по городу. Продрогший до костей, он из последних оставшихся в нем сил вжимался в свою потрепанную черную куртейку, громко стуча зубами, так и норовя расколоть их друг о друга. Навстречу ему изредка попадались люди разного пола и возраста, кристально чистые и в стельку пьяные. Кто-то шел с ребенком в слезах, кто-то — обратив лицо к небу, выгнувшись дугой в солевом трипе. Руслан хмыкнул, следуя дальше на едва сгибающихся, околевших до судорог ногах. Через округлые дыры в джинсах было видно, как сильно покраснела его дотоле смуглая кожа от долгого лазания по морозу. Костяшки пальцев покрылись характерными сухими трещинами, которые наливались кровью от каждого легкого движения. Шатен встает напротив разводного моста, глядя, как на горизонте вновь встает солнце. Сколько он провел на улице? Час? Десять? Сутки? — без понятия. Он опять проебал телефон, и нового ему уже не видать.

***

      Спустя двое суток, когда Коряков успел изрядно вымотать себе все нервы, на его мобильный внезапно поступило сообщение краткого содержания: "перезвони как сможешь". Абонент не был определен, что крайне насторожило итак хорошенько потрепанную психику. Илья ввел скопированный номер в книгу контактов и совершил вызов, приставив телефон к уху, словно готовясь к расстрелу. — Але? Илья? — раздалось с трубки. Коряков нахмурился, проверяя введенные им минуту назад цифры. — Кашин? Данила звонил не со своего номера. Впрочем, это было не странно, поскольку старший часто менял сим-карты, исходя из своей нелегкой работенки. — Инфа есть, — кажется, он куда-то идет. Илья слышит оглушительный хруст снега под чужими ногами. Настолько громкий, что он почти перебивает людскую речь, — Про Русика. — Слушаю, — Илья напрягся всем телом. Скорее всего, он просто не расслаблялся ни на секунду, будучи готовым уже практически ко всему. Наверное. — Я, короче, щас клад оставлял. В Калининском. В Муринском парке, — он шмыгнул носом и хорошенько отхаркнул подступившую мокроту, заставив собеседника на другом конце брезгливо поморщиться, — Смотрю: с другой стороны чел какой-то чешет. Ссутулился весь, едва ногами двигает. Он проходит в метре, и из-под капюшона его рожа высовывается. Данила затягивается томно, замолчав. С его стороны слышится тяжелый вздох. Он садится на лавку, стряхнув предварительно нападавший с ночи на светлую поверхность снег. Илья притих тоже, и с трубки доносится только его напряженное сопение. — И куда он пошел? — Не знаю, — Даня смотрит вдаль, на постепенно уменьшающуюся черную точку. Руслан движется скованно, будто кукла из полиуретана, но без шарниров.       Тушенцов покидает парк, оказываясь на проспекте Луначарского. Он кое-как переставляет задубевшие ноги, а глаза начинают смыкаться сами собой: не то от неимоверной усталости; не то от пробравшего до костей, дикого холода. Его трясет практически безостановочно, а челюсть уже сводит ноющими спазмами, отдающими в голову барабанной дробью. Больно становится даже дышать, не то, что двигаться.       Он минует очередные дворы-колодцы, намереваясь затусить в каком-нибудь подъезде, дабы не подохнуть от окоченения и не напугать проходящих мимо бабульку или ребенка. В глазах мерцают звезды, настолько крупные, что вонзаются своими острыми углами в потемневшие белки, лопая мелкие капилляры и тревожа нерв, в попытке достать до затхлого мозга. Ледяной воздух проходит через ноздри с огромным усилием, пощипывая воспаленные слизистые и ударяя колючим комом глубоко в грудину, рядом с сердцем.       Не в силах больше идти, Руслан подходит к ближайшему подъезду и падает на покрытую тонким слоем льда лавочку. Горбится, вжав голову в плечи, озябшие руки в карманах превратились в две недееспособные культи. Пара человек проходит мимо него, и сквозь заполнившую его черепную коробку пелену, он даже, вроде как, слышит ребяческий смех. Руслан судорожно старается втянуть еще немного кислорода приоткрытыми губами, понимая, что ему категорически не хватает воздуха. Он чувствует резкий прилив жара в районе головы, который медленным потоком спускается вниз по телу, разбрасывая по коже неприятные до скрипа зубов мурашки. Шатен понимает, что он больше не способен бороться с пронизывающей его слабостью, прикрывая влажные от ветра глаза.       Просыпается Руслан уже в уюте и тепле. В нос тут же ударяет характерный аромат хлора и спирта, а по глазам бьет душераздирающий, неприятный больничный свет. Он нехотя размыкает веки, и его взору предстает белоснежная потолочная плитка с аккуратными серыми швами. Хочется блевать. Руслан активно ворочает головой: руки-ноги на месте, значит, не ампутировали. С локтя снова тянется инфузионная трубка, закрепленная на предплечье кусочками лейкопластыря. Он наконец находится в помещении, в кровати и чувствует всем своим ранее окоченевшим телом настоящее, мать его, тепло. Детская, давно забытая им радость плещется где-то под диафрагмой, вынуждая высохшие губы изломаться в кривой, но до жути настоящей улыбке. Руслан поворачивает голову на другой бок, и сердце его в тот же миг стопорится, прячась куда-то вглубь грудной клетки, отказываясь смотреть на все происходящее. Илья. Сидел в углу палаты на обыкновенном старом стуле, скрючившись на нем почти что пополам. Кажется, он спал. Шатен захотел исчезнуть прямо здесь и сейчас, только бы не смотреть снова младшему в глаза. Он не переживет этого. Только не после всего того, что он устроил. Стыд окутал шатена с головы до ног, прожигая в груди огромную зияющую дыру. "И больше ж некуда бежать, — он проводит ладонью по лицу, натужно вздыхая, — Допрыгался, гондонище".       Коряков будто осязает Руслана своим каким-то седьмым чувством. Иначе не объяснить того, что стоило старшему только обратить свои очи на брюнета, тот вяло встрепенулся, выпрямляя до ужаса затекшую спину. Шейные позвонки в тишине палаты звонко хрустят, и Илья открывает глаза. Он сонно моргает, всматриваясь в чужое лицо на койке, стараясь изо всех сил понять, вправду ли тот проснулся, или это снова начались галлюцинации от недосыпа. Но приклонившись вперед, склонив голову набок, младший убеждается в том, что Руслан здесь. Настоящий, живой. Почти невредимый. Лежит перед ним в белом одеянии, снова исколотый капельницами. Корякова окатывает дикое дежавю, и он даже невольно хмурится, стиснув пальцами ткань синих джинс на острых коленях.       Руслан готов провалиться сквозь землю прямо на этой чертовой кровати. Он смотрит неотрывно в чужие глаза, не смея дышать лишний раз. Нелепый страх липкой пленкой осел на коже, покрыв собой каждый сантиметр даже изнутри. Сердце колотилось ошалело, заставляя слабое тело поневоле содрогаться. Илья шумно втянул носом больничный воздух. — Ты уебище, ты в курсе? Голос у Корякова хриплый, жалобный. Руслан хочет умереть на месте. Он дико желает, чтобы младший прямо здесь и сейчас свернул ему шею, предварительно изувечив его тело до неузнаваемости, чтобы ни одна собака не опознала. Тушенцов смотрит на то, как трясется брюнет, и сам начинает невольно трястись вместе с ним. Глаза младшего наполняются слезами, которые он агрессивно старается удержать в себе, не позволяя влаге пролиться на светлые щеки. — Иль... — Закрой рот, — он вздыхает, накрыв лицо ладонями, изо всех сил стараясь не кричать в стенах больницы, — Ты, блять, знаешь, сколько ночей я не спал? Сколько суток я бегал по Питеру в поисках тебя, уебка. Он медленно встает, пошатываясь на затекших в хлам ногах. Делает небольшой шаг вперед, а говорить становится лишь труднее. — Знаешь, как долго я носился за тобой? — голос Ильи ломается, надрываясь, и первая слеза срывается с его ресниц, падая на темный свитшот. Он утирает сырую дорожку запястьем, тихо всхлипнув, — Я тебя, подонка, десять раз похоронил! Пока ты там бегал, блять, за дозой. Сука. Младший возвышается над ним грозной тенью, и Руслан не дышит, сверля мокрое покрасневшее лицо огромными глазами. Илья заходится хриплым кашлем, отвернувшись в сторону, чтобы не видеть Тушенцова. До ужаса хотелось просто развернуться и уйти, оставив его в полном одиночестве, умирать от зависимостей и прочих проблем. Но что-то не давало Илье так поступить, и он стоял перед белоснежной кроватью как вкопанный, сжимая-разжимая руки в кулаки. — Илюша, — не сдается Руслан. И его собственный голос слышится ему совсем чуждым, ненастоящим. Он — словно скрип пенопласта по прозрачному стеклу, — Пожалуйста, не плачь. Тушенцов тянется к младшему, но игла в вене начинает неприятно елозить, и он морщится, вспоминая, где он и по какой причине. Илья рвано вздыхает, утирая слезы кулаком. Давит на агрессивно пульсирующие виски, жмурясь от непрекращающейся боли. В палате повисает скомканная тишина, прерываемая только их чередующимся, тяжелым дыханием.