Bent, Not Broken

2 ᴏɴ- ᴛɪɴᴀꜱʜᴇ ꜰᴛ. ꜱᴄʜᴏᴏʟʙᴏʏ Q (ꜱʟᴏᴡᴇᴅ+ʀᴇᴠᴇʀʙ)

***

В комнате пахло пылью и старым деревом. Не тем пыльным запахом, который появляется, если не убираться неделю — хотя не убирались они определённо дольше, — а тем, который въедается в вещи годами. В половицы. В обои. В матрас, на котором Чимин спал уже пятый год и который помнил всё: ночные слёзы, ночные кошмары, ночные оргазмы, — все три категории случались примерно с одинаковой частотой. Запах был тёплым, почти живым, как дыхание старого дома. Чимин лежал на верхней койке, закинув ноги на стену. Это была его любимая поза для ничегонеделания: спина на матрасе, колени согнуты под прямым углом, босые ступни прижаты к обоям. Обои в этом месте уже слегка потемнели и протёрлись от многократных прикосновений его пяток. Если присмотреться, можно было разглядеть два тёмных пятна — его личный след на этом доме. В ушах шумела музыка. Старенький CD-плеер — серебристый, с потёртыми кнопками и крышкой, которая открывалась только если поддеть ногтем, — лежал на груди, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Наушники были большие, с поролоновыми амбушюрами, из которых местами вылезал жёлтый наполнитель. Провод перекручен и замотан изолентой в трёх местах — в месте соединения со штекером, в середине и у левого наушника. Чимин уже полгода собирался купить новые, но всякий раз находил что-то более важное. Сигареты. Пиво. Кожаную куртку. Плеер он стащил у Сокджина — не в смысле украл, а в смысле взял без спроса и больше не вернул. Сокджин купил его два года назад, в одну из редких зарплатных пятниц, когда после трёх смен подряд у него завелись лишние деньги и он решил, что имеет право на маленькую радость. Радость продлилась недолго: уже через месяц Чимин экспроприировал плеер, а Сокджин только махнул рукой, сказав что-то вроде «всё равно слушать некогда». Теперь плеер был собственностью Чимина по праву давности владения. Он слушал один и тот же альбом по кругу — какой-то старый американский рок, который ему записал на диск Минсо. Группа называлась то ли Nirvana, то ли что-то в этом роде, и музыка была подходящая: шумная, грязная, злая и одновременно уставшая. Гитары выли, барабаны били по ушам, а голос вокалиста был таким, будто он пел лёжа на грязном полу, глядя в потолок. Чимину это нравилось. Было в этом что-то созвучное его собственному состоянию — не гнев, не печаль, а то странное место между ними, где слова не нужны, потому что всё и так ясно. Комнату заливал закатный свет — оранжевый, густой, как разогретый мёд, — проходящий сквозь грязное окно и рисующий на стене длинные тени от мебели. Чимин следил за ними рассеянным взглядом, не фокусируясь. Его мысли блуждали. Союн. Имя всплыло само, непрошенное, как пузырь со дна стакана. Три родинки под глазом. Голос, назвавший его торчком. Мокрая футболка, которая теперь лежала в шкафу — он просушил её на батарее и повесил на вешалку, сам не зная зачем. Он собирался вернуть её. Это был повод. Предлог. Он ещё не знал, как им воспользоваться, но что-то внутри говорило ему: не выбрасывай. Сохрани. Дверь открылась бесшумно. Чонгук. Чимин заметил его не по звуку — он не мог слышать ничего, кроме музыки в наушниках, — а по движению воздуха. По тому, как изменилось давление в комнате, когда кто-то вошёл. Это было шестое чувство, выработанное годами жизни в переполненном доме: ты не слышишь, но знаешь, что ты больше не один. Он повернул голову. Чонгук стоял у порога, закрыв дверь за собой, и смотрел на него. Не двигался. Просто стоял и смотрел. И в этом молчании было что-то, что заставило Чимина нахмуриться, потянуться к плееру и нажать на паузу. Тишина ударила в уши, как ватная подушка. — Что? — спросил Чимин. Ноги всё ещё были на стене. Чонгук помолчал. Потом сунул руки в карманы толстовки — старая, серая, с вытянутыми манжетами, — и сказал: — Директор вызывает в школу. — Кого? — Чимин опустил ноги на матрас, и тот скрипнул, просев под сместившимся весом. — Сокджина. Из-за драки. Чимин сел. Свесил ноги с койки, свесившись вниз, и посмотрел на брата сверху. Чонгук снизу вверх смотрел на него, и в этой перспективе — Чимин наверху, Чонгук внизу — было что-то символическое. Старший и младший. Но Чонгук никогда не выглядел так, будто признаёт это неравенство. Он просто ждал. — И что? — спросил Чимин. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что Джину я не могу сказать. — Почему? — Он будет ругаться. — Чонгук произнёс это тем же тоном, каким говорят «сегодня шёл дождь». Констатация факта. — А у него и так смены, и вообще. Чимин потянулся к плееру и снял наушники, повесив их на шею. Теперь они оба были в тишине, настоящей, ненарушаемой. Где-то внизу бубнил телевизор, но это был фоновый шум, который не в счёт. — А Ирэн? — Занята. — А Юнги? — Не захочет. — Чонгук помедлил. — Ты же знаешь. Знал. Юнги не стал бы ходить ни к какому директору. Он бы посмотрел на Чонгука своим обычным взглядом — тем, от которого хотелось провалиться сквозь землю, — и сказал бы что-нибудь вроде: «Сам разбирайся». И всё. Разговор окончен. — А Хосок? — спросил Чимин без особой надежды. — Хосок пойдёт, — признал Чонгук, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на обречённость. — Но он будет меня позорить. — Как? — Придёт в своей жёлтой футболке. Будет улыбаться. Скажет что-нибудь дурацкое. Назовёт директора «аджума». Обнимет меня при всех. Чимин невольно хмыкнул. Он представил эту картину: Хосок в своём ярком прикиде, сияющий, как маяк, в мрачном кабинете директора, и Чонгука рядом — с его бледным лицом и пустыми глазами, мечтающего провалиться сквозь пол. Да, это был бы цирк. — Ладно, — сказал Чимин, и это слово упало в тишину, как камешек в воду. — Я схожу. Чонгук не улыбнулся. Он вообще редко улыбался — только тем своим странным, однобоким оскалом, который больше пугал, чем радовал. Но что-то в его лице изменилось. Напряжение ушло из плеч. На какую-то долю миллиметра. — Завтра? — уточнил он. — Завтра. После уроков. Подходи к главному входу. Чонгук кивнул. Развернулся и вышел, даже не закрыв дверь — она осталась приоткрытой, и в щель просочился шум телевизора и звонкий голос Хёджин, которая, кажется, рассказывала Бомгю сказку. Чимин откинулся обратно на кровать и уставился в потолок. Директор школы. Ким Ёнсук. Женщина лет шестидесяти, с седым пучком на затылке и лицом, которое никогда не улыбалось, но и не хмурилось. Она знала их семью. Не просто знала — она знала каждого из них по очереди, начиная с Сокджина, которого вызывали ещё десять лет назад. Потом Ирэн — но ту редко, Ирэн была образцовой ученицей. Потом Юнги и Хосок. Теперь Чонгук. И между ними — сам Чимин, который стоял в этом кабинете так много раз, что знал наизусть каждую трещину на потолке. Директор Ким всегда говорила одно и то же: «Я понимаю, в какой ситуации ваша семья, но...» А дальше шли правила. Которые их семья никогда не соблюдала — не потому что не хотела, а потому что правила были придуманы для людей, у которых есть время, деньги и хотя бы один трезвый взрослый. Он снова надел наушники, включил плеер и закрыл глаза. Гитары взвыли, и он позволил музыке унести мысли куда-то далеко. Завтра он пойдёт к директору. Завтра он притворится ответственным взрослым. А сегодня — сегодня у него был вечер, и он намеревался провести его как обычно.

***

К вечеру дом наполнился. Это было редкое явление — чтобы все оказались под одной крышей одновременно, — и когда оно случалось, сам воздух в комнатах становился плотнее, теплее, громче. Как будто стены дома, привыкшие к пустоте и тишине, теперь раздувались, вбирая в себя голоса, шаги и смех. В такие вечера дом напоминал лёгкие, которые наконец-то сделали глубокий вдох. Сокджин вернулся с работы в семь. Чимин услышал его шаги по лестнице — тяжёлые, уставшие, — и через несколько минут он спустился в гостиную, переодетый в домашнее: старые спортивные штаны с вытянутыми коленями и свободную футболку. Мокрые после душа волосы были зачёсаны назад пятернёй, и с них ещё капала вода, оставляя тёмные разводы на вороте. Он пахнул мылом и кофе, и его лицо было спокойным — тем спокойствием, которое появляется только после того, как смена позади и впереди ещё несколько часов, когда не нужно никуда бежать. Ирэн пришла на полчаса раньше, поставила учебники в своей комнате и теперь сидела в гостиной, на диване, с Бомгю на руках. Малыш привалился к её груди, сонный и тёплый, и тихо посапывал, приоткрыв рот. Его пальцы были сжаты в кулачки, и один кулачок упирался Ирэн в ключицу. Она сидела очень прямо — даже сейчас, расслабленная, она не позволяла спине горбиться, — и медленно гладила брата по волосам. Её собственные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбилось несколько прядей, и в тёплом свете лампы её лицо казалось моложе, мягче, чем обычно. Хосок хозяйничал на кухне. Звуки его активности разносились по всему дому: хлопанье дверцы холодильника, звон открываемой банки, шипение сковороды, его собственное насвистывание — какую-то поп-мелодию, которую крутили по радио последнюю неделю. Он готовил рамён — это было единственное блюдо, которое он умел готовить по-настоящему хорошо, и сегодня он делал его в огромной кастрюле, потому что ртов было много. Хёджин, сидя на полу перед телевизором, держала Бомгю, пока Ирэн устраивалась поудобнее. Она уже была в пижаме — розовая фланель с выцветшим принтом зайца, — и её хвостики были перевязаны заново, теперь ровно, Ирэн, видимо, поправила. Она рисовала что-то в своём блокноте, но то и дело поднимала голову, чтобы вставить реплику в общий разговор. Чонгук сидел в углу дивана, забившись между подлокотником и Ирэн, и молча смотрел на происходящее. Его присутствие было почти незаметным — если бы не его бледное лицо и короткие волосы, торчащие ёжиком, о нём можно было бы забыть. Он не участвовал в разговоре, не смеялся, но и не уходил. Просто был. И этого было достаточно. Чимин занял своё законное место в продавленном кресле, предварительно сходив на кухню и взяв банку пива из холодильника. Он открыл её, сел, вытянул ноги и позволил домашнему шуму окутать себя. Юнги пришёл позже всех. Было уже почти восемь, когда входная дверь открылась и закрылась с едва слышным щелчком. Он вошёл тихо — как всегда, — но его появление было замечено мгновенно. В воздухе появился запах улицы и сигаретного дыма. Юнги стянул кеды в прихожей, прошёл в гостиную и оглядел собравшихся. — Все здесь, — констатировал он без особых эмоций. — А ты опоздал, — отозвался Хосок с кухни. — Так что рамён тебе достанется холодный. — Я люблю холодный. — Ты любишь всё, что не требует усилий. — Именно. Юнги взял с журнального столика банку пива, открыл её одним пальцем и сел на подлокотник дивана, рядом с Чонгуком. Тот даже не подвинулся. Так они все оказались вместе. Семь человек в одной комнате — и Бомгю, который технически был восьмым, но сейчас спал на руках у Ирэн и в счёт не шёл. Разговор начался с семейного. Это была старая, отработанная процедура, которая повторялась каждый раз, когда все собирались вместе: кто-то — обычно Сокджин — поднимал тему денег, и следующие полчаса они торговались, как на рынке. Это не было похоже на ссору — скорее на утомительный, но необходимый ритуал. — Так, — сказал Сокджин, отпивая из своей банки. — Затраты на следующую неделю. Аренда у нас оплачена, свет тоже, но... — Но продукты, — закончила Ирэн. — И Бомгю нужны новые подгузники. — И мне нужны новые носки, — вставила Хёджин, не поднимая головы от рисунка. — У меня все с дырками. — Носки, — повторил Сокджин и записал что-то в своём мысленном списке. — Ладно. Ирэн, сколько с тебя? — Часть стипендии, — сказала она. — Чуть меньше, чем в прошлый раз. У нас были дополнительные учебники. — Я могу взять дополнительные смены, — предложил Хосок, который как раз внёс кастрюлю с рамёном в гостиную и водрузил её на журнальный столик. Пар валил от бульона, и запах был таким, что у всех одновременно потекли слюнки. — В пятницу и субботу. — Ты и так работаешь каждый день, — заметила Ирэн. — Ну и что? Я выносливый. — Ты дурной, — сказал Юнги ласково. — Зато тебя люблю я, — Хосок послал ему воздушный поцелуй, и Юнги закатил глаза, но уголок его рта дёрнулся. — Я тоже скинусь, — сказал Чимин, вспомнив про несколько купюр, оставшихся в кармане куртки. — Немного, но... — Принимается, — кивнул Сокджин. — Итого... Он ещё несколько минут перечислял, сверяясь с невидимым гроссбухом, и они соглашались или спорили, и это было настолько привычно, что никто не воспринимал это как что-то тяжёлое. Просто жизнь. Просто ещё один вечер. Когда официальная часть закончилась и Хосок раздал всем тарелки с дымящимся рамёном, разговор расползся в стороны, как разлитая вода. Они говорили о всяком: о том, что соседская собака опять разрыла мусор, о том, что Хёджин сегодня получила пятёрку по чтению, о том, что на рынке появился новый продавец, который торгует фруктами в два раза дороже, чем они должны стоить, и Хосок обещал с ним поторговаться. Пиво текло рекой. Хосок принёс ещё банок, и вскоре на журнальном столике образовалась небольшая батарея из пустых. Чонгук молча сидел на своём месте, прихлёбывая сок из банки. В какой-то момент он отставил банку и спросил: — Можно мне тоже пиво? — Нет, — ответил Сокджин не задумываясь. — Почему? — Потому что тебе тринадцать. — Я взрослый. — Ты мелкий, — сказал Сокджин и легонько, почти нежно, дал ему подзатыльник. Шлепок вышел громче, чем удар — ладонь Сокджина была большая и мозолистая, но он дозировал силу с точностью, выработанной годами. Чонгук даже не поморщился. Только вздохнул и снова взялся за сок. Ирэн рассмеялась. Это был редкий звук — её смех был высоким и немного смущённым, как будто она сама не ожидала, что он вырвется. Бомгю завозился у неё на руках, но не проснулся. Хёджин подняла голову от своего блокнота и улыбнулась, увидев, что Ирэн смеётся. — Эй, — сказал Хосок, указывая палочками на Юнги, — а ты чего такой тихий? Расскажи, как твои дела. Ну, эти... твои дела, о которых ты никогда не рассказываешь. — Они потому и в порядке, что я о них не рассказываю, — ответил Юнги, но в его голосе не было холода. Он отпил ещё пива и добавил: — Всё нормально. — «Нормально», — передразнил Хосок. — Ты всегда говоришь «нормально». Однажды у тебя будет жена, и она спросит: «Как прошёл день?», а ты скажешь: «Нормально», и она тебя бросит. — Бросит, — подтвердил Чимин. — К тому времени я уже буду богатым, — парировал Юнги. — И ей будет всё равно. — Ты? Богатым? — Ирэн фыркнула. — Каким образом? — Ещё не придумал. Смех снова пробежал по комнате, на этот раз громче. Даже Чонгук издал короткий звук, похожий на смешок. Сокджин улыбнулся — той самой улыбкой, которая преображала его лицо и делала его красивым, — и откинулся на спинку дивана, допивая третью банку. — Мы странная семья, — сказала Хёджин, глядя на всех по очереди. Это прозвучало не как жалоба, а как наблюдение. Как будто она просто констатировала факт, который все остальные давно приняли. — Странная, — согласился Сокджин. — Но наша. Вечер продолжался. Пиво кончилось, Хосок открыл последнюю банку, и они разошлись около одиннадцати — кто в комнаты, кто в душ, кто ещё посидеть на кухне. Когда Чимин поднимался по лестнице, неся в руке почти пустую банку, он чувствовал приятную тяжесть в теле и лёгкость в голове. Редкий вечер. Хороший вечер. Он не знал, когда такой повторится, но был благодарен за этот.

***

На следующий день Чимин проснулся с лёгкой головной болью и неприятным ощущением во рту, которое появлялось каждый раз после пива. Он сполз с койки, натянул школьную форму — рубашка была мятая, но он даже не попытался её погладить, — и закинул в рот жвачку, найденную в кармане брюк. Школьный день прошёл как обычно: серо, медленно, бессмысленно. На математике он смотрел в окно. На истории рисовал в тетради какие-то загогулины. На английском его чуть не вызвали к доске, но спас звонок — он вылетел из класса первым, расталкивая локтями тех, кто шёл слишком медленно. После уроков он стоял у главного входа. Солнце стояло ещё высоко, и тень от козырька была узкой. Ученики толпились у ворот, расходились по домам, шумели. Чимин привалился плечом к косяку и ждал. Чонгук появился минут через пять. Он шёл один — как всегда один, — и его серая толстовка болталась на худом теле, как на вешалке. Увидев Чимина, он не помахал, не улыбнулся. Просто подошёл и встал рядом. — Готов? — спросил Чимин. Чонгук пожал плечами, что означало: «Настолько, насколько вообще можно быть к этому готовым». Они зашли в школу через главный вход — уже непривычно тихий после уроков — и повернули к административному коридору. Пол был выложен серой плиткой, которая глушила шаги. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет, который психологи называют «успокаивающим», но на деле он навевал тоску. Пахло хлоркой и мелом. Дверь кабинета директора была такая же, как и всегда: деревянная, массивная, с золотой табличкой. «Ким Ёнсук. Директор». Буквы были выгравированы аккуратным шрифтом, и табличка блестела — её явно полировали. Чимин постучал. — Войдите. Они вошли. Кабинет был небольшим, но уютным — настолько, насколько может быть уютным кабинет директора школы. Книжные полки занимали целую стену, и на них теснились корешки учебников, папки с документами и несколько горшков с растениями. Окно выходило во двор, и свет из него падал на письменный стол наискосок, освещая стопку бумаг и старый компьютерный монитор. За столом сидела директор Ким. Она была женщиной, возраст которой трудно было определить с первого взгляда. Ей могло быть и пятьдесят, и шестьдесят. Седые волосы были собраны в тугой пучок на затылке — ни одной выбившейся пряди, всё идеально. Очки в тонкой серебристой оправе сидели на носу, и когда она подняла глаза на вошедших, стёкла блеснули, скрывая её взгляд. Она была одета в строгий серый костюм, который делал её похожей на персонажа из официального документа. — Проходите. Садитесь, — она указала на два стула перед столом. Чимин сел. Чонгук сел рядом, сразу уставившись в пол. — Ким Чимин, — произнесла директор, и в её голосе не было ни удивления, ни осуждения. — Я ожидала увидеть Ким Сокджина. Или хотя бы Ким Ирэн. Но не тебя. — Сокджин не может, — сказал Чимин. — Он работает. А Ирэн занята на практике. — Я понимаю, — она сняла очки и протёрла их платком, извлечённым из ящика стола. Вблизи её глаза казались неожиданно мягкими, почти добрыми. — Я хорошо знаю вашу семью. Вот оно. Чимин внутренне подобрался. — Вы все прошли через эту школу, — продолжила она. — Сокджин. Ирэн. Вы с Хосоком и Юнги. Хосок — вечно улыбается, даже когда набедокурит. А Юнги... — она сделала паузу. — С Юнги всегда было сложнее всего. Он не спорит. Просто сидит и молчит, и ты никогда не знаешь, о чём он думает. — Это семейная черта, — сказал Чимин, косясь на Чонгука. Директор проследила его взгляд и чуть заметно кивнула. — Я знаю, в какой ситуации растут эти дети, — она говорила, глядя на Чонгука, а тот всё так же смотрел в пол. — Я знаю о вашей матери. Знаю, что взрослых, способных прийти в школу, у вас практически нет. Я понимаю, почему Ким Чонгук такой, какой он есть. Но, Чимин... Она надела очки и посмотрела на него. Теперь её взгляд был острым. — Драка на школьном дворе. Разбитый нос ученика. Пострадавший — Ли Санхо, девятый класс. Его родители уже звонили мне сегодня утром. Они хотят знать, что школа намерена делать. — А что он сказал? — спросил Чимин. — Санхо этот. — Что? — Что он сказал Чонгуку? — повторил Чимин. — Чтобы получить в нос, я имею в виду. Потому что Чонгук не дерётся просто так. Он вообще редко что-то делает просто так. Директор смотрела на него несколько секунд. Потом перевела взгляд на Чонгука. — Ким Чонгук. Почему ты ударил Ли Санхо? Чонгук не поднял глаз. Но ответил. Тихо, ровно: — Он сказал кое-что. — Что именно? — Неважно. — Чонгук... — Он сказал про мать. — Чимин произнёс это сам, потому что знал: от Чонгука больше ничего не добьются. — Что-то о том, чем она занимается. Я не спрашивал подробностей, но могу себе представить. В кабинете стало тихо. Настолько тихо, что Чимин слышал, как на стене тикают часы — старые, круглые, с пожелтевшим циферблатом. Директор Ким медленно выдохнула. Она не выглядела удивлённой. Она выглядела уставшей. — Я понимаю, — сказала она. И это «понимаю» прозвучало не как формальность. — Но драка есть драка. Я обязана принять меры. — Мы понимаем, — сказал Чимин. — Чонгук отстранён от занятий на три дня. Официально. Чимин кивнул. — И я бы хотела, чтобы кто-то из вас поговорил с ним. Не для наказания. — Она повернулась к Чимину и посмотрела ему в глаза. — Я знаю, что наказаний у вас в семье хватает. Просто... поговорите. Хорошо? — Хорошо, — сказал Чимин. Директор подписала какую-то бумагу, придвинула её через стол — Чимин взял, — и они встали. На выходе из кабинета Чонгук вдруг остановился. Он обернулся к директору и сказал: — Спасибо. Директор посмотрела на него, и что-то в её лице дрогнуло. Но она ничего не ответила. Только кивнула. Коридор встретил их пустотой и тишиной. Шаги гулко отдавались от кафельных стен. Чимин шёл первым, Чонгук чуть позади, и когда они отошли достаточно далеко от директорского кабинета, Чимин остановился. — Эй, — сказал он. Чонгук остановился тоже. — Три дня дома — считай, повезло. Я в твоём возрасте получал неделю. Чонгук промолчал. — Но слушай, — Чимин повернулся к нему. — Если уж дерёшься, то хотя бы не в школе. Понял? — Понял, — сказал Чонгук после паузы. — За школой есть переулок. Там нет камер. И свидетелей меньше. Чонгук посмотрел на него, и на его губах мелькнула та самая тень улыбки — короткая, холодная, почти незаметная. Но Чимин видел её. — Ладно, — сказал младший. — Всё, иди домой. Я позже приду. Чонгук развернулся и пошёл по коридору к выходу. Чимин постоял ещё немного, прислонившись к стене, и выдохнул. Разговор с директором вымотал его сильнее, чем он ожидал. Домой не хотелось. Он подумал о Джинхо и приставке.

***

Дом Джинхо выглядел совсем иначе при дневном свете. Без ревущей музыки, без толпы на крыльце, без окурков, усеивающих газон, он казался меньше и тише — просто старый двухэтажный дом с облупившейся краской на фасаде, каких в этом районе были десятки. Куст у крыльца был аккуратно подстрижен — видимо, кто-то из родителей ещё в начале лета придал ему форму шара, и теперь он выглядел чужеродно среди общего запустения. Чимин поднялся на крыльцо, постучал — три коротких удара костяшками по дереву, их старый условный сигнал, означающий «свои», — и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Джинхо был один. Он сидел на полу гостиной, скрестив ноги, и смотрел в телевизор. На экране мелькали сцены какого-то шутера — автоматные очереди, взрывы, крики. Комната была в том состоянии, которое Чимин называл «послевечериночным полураспадом»: подушки не на своих местах, несколько пустых банок на журнальном столике, но в целом — терпимо. Пахло затушенными свечами и холодной пиццей. — Опа, — сказал Джинхо, не оборачиваясь. — А я думал, ты сдох после того вечера. — Почти, — Чимин закрыл дверь и скинул кеды. — Но выжил. — Это хорошо. — Джинхо наконец обернулся и окинул его оценивающим взглядом. Выбритая полоска на виске была свежей, а татуировка-крыло выглядывала из-под закатанного рукава. — Ты какой-то выжатый. Проблемы? — В школе. С братом. — Чимин сел на пол рядом с ним и взял второй джойстик с ковра. — Давай убьём кого-нибудь виртуального. — Это я могу. Джинхо включил второй профиль, и на экране появился новый боец — коренастый мужик с пулемётом. Игра началась. Несколько минут они играли молча: стреляли, перекрикивались, умирали, возрождались. Это было хорошо. Просто. Механическое действие, которое не требовало думать. Потом, когда очередная волна врагов была уничтожена и наступила короткая передышка, Чимин сказал — стараясь, чтобы голос звучал небрежно: — Слушай. Та девушка. С вечеринки. — Которая? — Джинхо не отрывал взгляда от экрана. — Которая облилась колой. — А. Та. — Джинхо усмехнулся. — Я помню, как ты её в ванную тащил. Что, зацепила? Чимин не ответил. — Я её лично не знаю, — сказал Джинхо, расстреливая кого-то на экране. — Она не из моих. Пришла с кем-то. Дай подумать... — С кем? — Там была компания из Ёнсан-дон. Я их немного знаю: Минхо, Чжинхи, ещё пару человек. — Он назвал школу. Чимин знал её — не их, не школа Джинхо, а третья, через два района, ближе к центру. — Может, она оттуда. — Ёнсан-дон, — повторил Чимин, как будто это слово было ключом. — Ага. Но я не уверен. Ты бы просто спросил, как её фамилия. — Я знаю, как зовут. — Ну так найди её через соцсети. Сейчас все так делают. — У меня нет её соцсетей. — Тогда найди по имени. Ли Союн. Имя плюс школа — сто процентов вылезет её профиль. Чимин промолчал. Он сам не знал, почему ещё не сделал этого. Может, потому что это выглядело бы слишком навязчиво. Может, потому что странное чувство в груди — то самое, которое он испытывал, вспоминая три родинки под глазом, — было слишком хрупким, чтобы проверять его на прочность. Они продолжали играть. Солнце за окном начало клониться к закату, и комната наполнилась оранжевым светом. Чимин расстрелял ещё пару десятков виртуальных врагов, умер три раза и возродился четыре. Мысль о Союн не уходила — она лежала на дне сознания, как камешек в ботинке: не больно, но постоянно чувствуешь. Когда за окном стемнело и игра наскучила, Чимин бросил джойстик на ковёр и потянулся. — Ладно, я пойду. — Давай. — Джинхо махнул рукой, не вставая. — Если что, заходи ещё. Вечеринки на этой неделе не будет, старики возвращаются. — Понял. Чимин вышел на улицу. Вечерний воздух был прохладным и влажным, пахнул морем и выхлопными газами. Фонари уже горели, и их жёлтый свет лился на асфальт лужами. Он сунул руки в карманы и зашагал в сторону дома.

***

По пути он решил зайти в магазин. Тот самый, круглосуточный, с облупившейся вывеской «24/7», где продавец знал его в лицо. Дверной колокольчик звякнул. Внутри всё было как всегда: запах рамёна и старого холодильника, ряды полок с лапшой и чипсами, холодильник с пивом. Чимин взял пачку сигарет — самую дешёвую, — бросил деньги на прилавок и, не дожидаясь, вышел. На улице он вытянул одну сигарету, сунул в рот, прикурил от зажигалки, которую держал в кармане. Первая затяжка обожгла горло — привычная, почти приятная горечь. Он стоял у магазина, глядя на улицу. Машин почти не было. Где-то играла музыка — из открытого окна или из проезжающей машины, — и ветер доносил обрывки мелодии. Чимин думал о завтрашнем дне. О том, что надо как-то встретить Союн. Может, подойти к её школе после уроков. Только не выглядеть сталкером. «Привет, я тут случайно проходил мимо... нет, слишком тупо. Случайно оказался в двух районах от своего дома, в то же время, когда у вас заканчиваются уроки. Чистое совпадение». Он усмехнулся собственным мыслям и сделал ещё затяжку. И тут он услышал. Звук донёсся откуда-то слева — с той стороны, где начинался узкий проход между домами. Подворотня. Крики. Женский голос. Высокий, звонкий, полный не страха, а ярости. Чистой, концентрированной, почти восторженной ярости. — НЕ ПОДХОДИТЕ КО МНЕ! Я СКАЗАЛА — НЕ ПОДХОДИТЕ! Я УБЬЮ ВАС! Чимин выронил сигарету. Она упала на асфальт и покатилась, рассыпая искры. Он развернулся и побежал. Подворотня была тёмной. Единственный фонарь над ней то ли перегорел, то ли его разбили — в любом случае, единственным источником света был тусклый отблеск с соседней улицы и луна, пробивающаяся сквозь облака. В этом свете Чимин увидел сцену, которая заставила его сердце биться быстрее. Трое парней. Старше него — может, студенты, может, просто взрослые, с которыми лучше не связываться. Короткие стрижки, широкие плечи, напряжённые спины. Один стоял впереди, ближе всех к девушке, и что-то говорил — слов было не разобрать за шумом крови в ушах. Двое других держались чуть позади, как группа поддержки. И девушка. Каштановые волосы разметались по плечам. Короткая юбка. Рваные колготки, из дырок на которых выглядывала бледная кожа. Худи, накинутое поверх, с капюшоном, сползшим на спину. Она стояла спиной к стене, но её поза не была позой жертвы — наоборот, она была пружинистой, готовой к броску. В руке она сжимала что-то, что Чимин не сразу разглядел. Союн. — Ты разбила мне окно, сумасшедшая! — рявкнул первый парень, тот, что стоял ближе всех. — Ты знаешь, сколько стоит это стекло?! — Я перепутала тачки! — крикнула она в ответ, и её голос был громким, почти весёлым, как будто это была не угроза жизни, а забавная ситуация. — Я думала, это машина другого человека! У него такая же! Откуда мне знать, что у тебя тоже Hyundai?! — Ты разбила не только стекло, ты... ты вообще не понимаешь, куда ты влезла. — Ну прости! — она всплеснула руками, и предмет в её руке блеснул в лунном свете. Какая-то железяка или разбитая бутылка. — Я сказала — прости! Что ты ещё хочешь?! Парень шагнул ближе к ней. Этого было достаточно. Чимин вышел из тени. — Эй, — сказал он громко, и его голос прокатился по подворотне, отскочив от кирпичных стен. — Что здесь происходит? Все трое обернулись одновременно. Союн тоже посмотрела — и её глаза расширились. На секунду в них мелькнуло узнавание, изумление и что-то ещё — может быть, веселье. Но голос её, когда она заговорила, был прежним — острым, ироничным: — О нет. Только не ты. Первый парень шагнул к Чимину. — Ты кто такой? — его голос был низким и угрожающим. От него пахло перегаром и агрессией. — Её дружок? — Просто прохожий, — ответил Чимин, не отступая. — Шёл бы ты отсюда, прохожий. Это не твоё дело. Девка должна нам денег. — За стекло, — добавил второй парень. — Триста тысяч вон. — У меня нет трёхсот тысяч! — крикнула Союн со своего места. — Я сказала, что достану! Но не сейчас! И вообще, это был несчастный случай! — Ты слышал, — сказал первый парень Чимину. — Она сама виновата. А теперь вали. И он оттолкнул Чимина в плечо. Сильно. Чимин не стал думать. Его тело среагировало быстрее, чем разум. Левая рука поставила блок, правая вылетела вперёд — прямой удар, жёсткий, в челюсть. Костяшки обожгло болью, но парень пошатнулся, и этого хватило, чтобы Чимин шагнул вперёд и ударил снова — в солнечное сплетение. — Ах ты... — выдохнул тот, сгибаясь. Второй ринулся на Чимина сбоку, и тот успел развернуться, приняв удар плечом, а не головой. Блок — удар — шаг назад. Третий попытался схватить его за куртку, но Чимин вывернулся, локтем заехав ему в висок. Звук был глухим и отвратительным. Они дрались грязно, некрасиво, в полумраке — кулаками, локтями, коленями. Чимин пропустил удар по скуле — голова дёрнулась назад, и мир на секунду стал ярко-белым от боли, — но он тут же ответил, ударив нападавшего в ухо. Ещё один удар пришёлся ему в корпус, выбив воздух из лёгких, но он устоял. Через минуту двое уже валялись на земле. Один корчился, держась за живот, второй сидел у стены, тряся головой, как боксёр после нокдауна. Третий — тот самый, первый, — поднялся на ноги и пошёл на Чимина снова. Его лицо было перекошено от злости, и в руке он держал что-то — зажигалку, нож, Чимин не разобрал. — Я тебя... Он не договорил. Что-то ударило его по затылку с глухим, отвратительным стуком. Парень замер, покачнулся и рухнул лицом в асфальт. За ним стояла Союн. В руке у неё была металлическая труба — ржавая, грязная, явно подобранная тут же, в подворотне. Она тяжело дышала, и её глаза горели — не страхом, а чем-то совсем другим. Адреналином. Восторгом. Безумием. — Я же сказала, — произнесла она, тяжело дыша. — Не подходить ко мне. Чимин смотрел на неё. Она была другой. Совсем другой, чем на вечеринке. Там она была холодной, собранной, язвительной — как ледяная вода. Здесь она была огнём — быстрым, ярким, неуправляемым, танцующим на грани. Её глаза блестели, грудь вздымалась, и она улыбалась — не той скупой усмешкой, что он видел раньше, а открытой, почти дикой улыбкой. — Ты... ты в порядке? — спросил он, вытирая кровь с губы. — Я? — она рассмеялась — громко, почти истерически. — Я в полном порядке. Я им говорила. Я предупреждала. Чимин оглянулся на лежащих парней. Те шевелились, но не вставали — значит, живы, просто вырублены. Но они могли очнуться в любой момент. Надо уходить. Он схватил Союн за руку — то самое тонкое запястье с выступающими костяшками, которое он уже держал однажды, — и дёрнул за собой. — Пошли. — Что? — она попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Подожди. Я не просила помощи. Я сама справлялась. — Видел, — он тащил её к выходу из подворотни, не оборачиваясь. — Ты молодец. Ты их вырубила. А теперь пошли, пока они не очнулись. — Я... — она ещё упиралась пару шагов, но потом её плечи опустились, и она позволила ему вести себя. Они вышли на освещённую улицу. Чимин остановился, отпустил её руку и прислонился к стене дома, пытаясь отдышаться. Скула горела. Губа, кажется, была разбита — во рту чувствовался привкус крови. Союн стояла напротив. Она смотрела на него, склонив голову к плечу, и в её глазах прыгали чёртики. В этом свете — жёлтом, фонарном, — её лицо казалось ещё острее, чем тогда. Родинки-треугольник под глазом темнели, как три крошечные кляксы. — Ну и как это называется? — спросила она, и в её голосе было не возмущение, а скорее любопытство. — Ты сталкер? Ты следишь за мной? — Ага, — он сплюнул кровь. — Я специально зашёл в эту подворотню, чтобы ты меня заметила. План идеальный. — Тогда как ты здесь оказался? — Случайно. — Он вытер губу тыльной стороной ладони. — Живу неподалёку. Услышал крики. — И решил поиграть в героя. — Типа того. Она замолчала, и её глаза пробежали по его лицу — оценивающие, цепкие. Потом она заметила пачку сигарет, торчащую из его кармана. Подошла. Вытащила пачку. Достала сигарету. Даже не спросила. — Эй, — сказал Чимин. — Это, вообще-то, мои. — Ты мне должен, — ответила она и сунула сигарету в рот. — Ты облил меня колой. Помнишь? Он помнил. Он помнил всё. — Зажигалка, — сказала она, протягивая руку ладонью вверх. Чимин молча дал ей зажигалку. Она прикурила. Затянулась. Выдохнула дым в сторону, и на её лице появилось странное, задумчивое выражение. Они стояли молча. Чимин смотрел на неё. На короткую юбку. На рваные колготки, в дырах которых виднелась бледная кожа коленей. На худи, которое сидело криво, сползая с плеча. В этом наряде она была похожа на персонажа из музыкального клипа — яркого, грязного, безумного. Не такого, как в прошлый раз. Совсем не такого. — Ты другая, — сказал он вслух то, о чём думал. Она подняла бровь. — Другая? — Не как тогда. На вечеринке. Там ты была... — Скучной? — подсказала она с усмешкой. — Спокойной. — А сегодня? — Сегодня ты... — он подбирал слово, — ...бешеная. Она засмеялась. Это был не тот истерический смех из подворотни, а другой — короткий, искренний, почти весёлый. Она покачала головой, докурила сигарету до половины, бросила на асфальт и затоптала ногой. — Пошли, — сказала она вдруг. — Что? — Чимин моргнул. — Ты идёшь со мной. Она развернулась и зашагала по улице, не оглядываясь. Её шаг был быстрым и лёгким — почти танцевальная походка, — а короткая юбка подпрыгивала в такт движениям. Чимин постоял секунду. Потом фыркнул, покачал головой и пошёл за ней. Он не спросил куда. Просто пошёл.