Bent, Not Broken

Noah Cyrus - Again Ft. XXXTENTACION (Slow Version)

***

Они шли уже минут пятнадцать, а Чимин всё ещё не понимал, куда именно. Улицы сменяли одна другую — тёмные, плохо освещённые, с редкими фонарями, которые горели через один. Асфальт под ногами был местами разбит, и Чимин то и дело спотыкался о выбоины, но Союн шагала впереди так уверенно, будто знала здесь каждый камень. Её походка была лёгкой, почти танцевальной — она не шла, а плыла над тротуаром, и её короткая юбка подпрыгивала в такт шагам, открывая край рваных колготок. — ...И я стою, значит, смотрю на эту тачку, а она реально один в один как у мистера Чхве, — голос у неё был звонкий, быстрый, слова сыпались как горох из порванного пакета. — Ну ты понимаешь? Такая же дурацкая, белая, с этой нелепой наклейкой на заднем стекле. Я думаю: «Да ладно, это точно он». А он, прикинь, в прошлый вторник зажал меня в коридоре у кабинета и говорит: «Союн-а, ты такая талантливая, но могла бы быть ещё талантливее, если бы уделяла мне чуть больше времени». — Она скорчила гримасу отвращения и передразнила низким голосом: — «Уделяла мне чуть больше времени». Фу! Меня чуть не стошнило прямо там. И ладно бы он был красивый, но он же старый! У него нос такой... ну, знаешь, как картошка? И усы. Усы эти мерзкие, как у таракана усики. Я смотрю на эти усы каждый раз и думаю: «Боже, зачем, зачем ты их носишь, кому это нравится, твоей жене что ли, хотя у него, наверное, и жены нет, потому что кто бы на нём женился...» Она говорила без пауз, без остановок, и её мысли перескакивали с одного на другое как шарик в пинболе. Чимин шёл рядом, не пытаясь вставить слово — он уже понял, что это бесполезно, — и просто слушал. Его губа всё ещё саднила после драки, а скула неприятно ныла, но боль была далёкой, фоновой, затмеваемой ощущением присутствия этой девушки. — ...И ещё он носит рубашки, которые ему явно малы. Вот ты когда-нибудь замечал, как некоторые мужчины носят рубашки на два размера меньше? Пуговицы аж трещат! Я однажды думала, что у него пуговица отлетит и попадёт мне в глаз, я бы тогда подала на него в суд за нанесение телесных повреждений! — Она резко повернулась к Чимину, не сбавляя шага, и спросила: — Ты когда-нибудь подавал в суд? — Что? — он моргнул. — Нет. — Я тоже нет. Но хотела бы. Это, наверное, интересно. Сидишь в зале суда, такая: «Ваша честь, этот человек носил рубашки не по размеру и чуть не лишил меня глаза!» — Она рассмеялась громким, заразительным смехом, который эхом разнёсся по пустой улице. Чимин воспользовался короткой паузой: — Ты вообще... трезвая? Она резко остановилась. Развернулась к нему — если это можно было назвать разворотом, скорее крутанулась, как танцовщица, — и шагнула к нему так близко, что он почувствовал запах её волос: что-то цветочное, но слабое, почти стёртое запахом сигарет. — Я? — спросила она и широко раскрыла глаза. — Абсолютно. Ты мне не веришь? Он не успел ответить. Она наклонилась ещё ближе — их носы почти соприкоснулись, — и замерла в паре сантиметров от его лица. Её глаза были широко раскрыты, и в свете уличного фонаря он мог разглядеть каждую деталь: тёмная радужка, чёткий край, нормальные зрачки. Не расширенные, не суженые. Обычные. Но что-то в них всё равно было не так — не химия, а что-то другое. Какой-то внутренний огонь. Как будто за стёклами этих глаз горел пожар. — Смотри, — сказала она, и её голос стал тише, интимнее, но при этом в нём сохранилась та же электрическая напряжённость. — Смотри внимательно. Что ты видишь? — Глаза, — сказал Чимин. — Я вижу глаза. — Какие? — Нормальные, — признал он. — Но... бешеные. Она отстранилась так же резко, как приблизилась, и расхохоталась. Этот смех был другим — громче, свободнее, как будто ей было совершенно плевать, кто её услышит посреди ночи. — Бешеные! — повторила она с восторгом. — Мне нравится. Бешеные глаза. Знаешь, у меня в детстве была собака, у неё тоже были бешеные глаза, когда она видела кошку. Она потом умерла. — Она развернулась и снова зашагала вперёд. — Не от кошки. От старости. Хотя, может, и от кошки. Я не знаю, меня тогда не было дома, я была у тёти в Тэгу, и когда вернулась, мама сказала: «Собаки больше нет». Я спросила: «Она умерла?», а мама сказала: «Нет, просто нет». Вот что это значит — «просто нет»? Куда она делась? Может, ушла? Может, её украли? Собаки же не исчезают просто так, правда? Чимин не знал, что ответить. Он чувствовал, что его затягивает в какой-то водоворот, где привычные правила общения не действуют. Никогда раньше он не встречал такого человека — человека, который говорил бы так быстро, так много, так... бешено. Они прошли ещё несколько кварталов, и Союн всё не замолкала. Она рассказала ему про свою школу — «полный отстой, учителя идиоты, кроме одной, госпожи Ли, она нормальная, у неё рыжие волосы и она носит смешные серьги в виде фруктов, представляешь, в виде фруктов!». Рассказала про подругу, которая недавно проколола язык, и теперь когда говорит, у неё такой смешной акцент, «как будто она иностранец, но она не иностранец, она из Инчхона, а это почти то же самое». Рассказала про то, что терпеть не может школьную форму, потому что юбка слишком длинная и скучная, «не то что моя», — и она одёрнула свою короткую юбку, демонстрируя её длину. — Кстати, — она снова резко повернулась к нему, — а ты чего молчишь? Ты вообще живой? Или я тебя утомила? Ты если устал, так и скажи. Я не обижусь. Я редко обижаюсь. Вообще почти никогда. Кроме тех случаев, когда меня лапает старый урод с картофельным носом, а я не могу дать ему по морде, потому что меня выгонят из школы, но сегодня, — она мечтательно улыбнулась, — сегодня я дала ему по морде. Ну, не прямо ему, а почти его машине. Это как бы метафора. Или... как это называется? Когда делаешь что-то с вещью, а имеешь в виду человека? Символизм! Вот. Я занималась символизмом. Чимин шёл, слушал, и его собственные мысли были в полном раздрае. Эта девушка пугала его. Но и восхищала. Она была непредсказуемой как лесной пожар — никогда не знаешь, куда повернёт ветер. И именно это, понял он с внезапной ясностью, притягивало его больше всего. Она была не такой, как все. Совсем не такой.

***

Они свернули на немощёную улочку, где асфальт заканчивался и начиналась утрамбованная земля с редкими пучками травы. Дома здесь стояли реже, и были они старыми, приземистыми — частный сектор, который ещё не добралась реновация. Заборы покосившиеся, краска на стенах облупилась, и только редкие окна светились жёлтым светом — в основном уже спали. Союн остановилась перед одним из домов. Он был маленьким, но двухэтажным, с плоской крышей и крошечным газоном, отгороженным низким деревянным забором. Краска на стенах когда-то была белой, но теперь стала серой от времени, и в свете луны дом выглядел как призрак. На газоне стояли какие-то горшки с засохшими цветами, валялся детский мяч, забытый или брошенный, и у крыльца висел старый термометр на столбике. — Пришли, — объявила Союн. Чимин оглядел дом. Сравнил со своим. Их дом был больше, но состояние... Да, их дом выглядел хуже. Краска облупилась сильнее, ставни висели криво, а на веранде стояли те самые пластиковые стулья, на которых никто никогда не сидел. — Это твой дом? — спросил он. Союн фыркнула. — Это убожество? — она произнесла это слово так легко, даже не задумываясь, как оно прозвучит. — Нет, конечно. Я бы не стала жить в таком. Ты посмотри на него: он же как из фильма ужасов. Старик здесь живёт. У него, наверное, десять кошек и ни одного зуба. Чимина что-то кольнуло изнутри. «Убожество». Значит, её стандарты были выше. Значит, их дом — с покосившимися ставнями и протекающей крышей — был ещё хуже, чем «убожество». Он ничего не сказал. Его лицо не изменилось. Он давно научился прятать такие вещи — мимолётные уколы обиды, гордость за свой дом, которая всё равно была глупой, потому что чем тут гордиться? — Чей он? — спросил Чимин. — Мистера Чхве! — она произнесла это имя как фанфару. — Того самого. С картофельным носом. Это его логово. И прежде чем Чимин успел осознать услышанное, она уже подошла к забору. Ухватилась за верхнюю перекладину, поставила ногу на среднюю и подтянулась — быстро, ловко, как будто делала это сотни раз. Юбка задралась, открывая бледное бедро, но ей было плевать. Через секунду она уже стояла на той стороне забора и отряхивала руки. — Чего ты ждёшь? — она повернулась к нему. — Лезь. — Что ты делаешь? — Чимин оглянулся на улицу. Никого. Но всё равно. — Собираюсь нанести визит вежливости. Лезь давай. Или ты трус? Вот оно. То самое слово, на которое он всегда вёлся. «Трус». Не то чтобы Чимин считал себя трусом — он дрался, он воровал, он делал вещи, которые большинство его сверстников боялись сделать. Но когда это слово произносила девушка вроде неё — с этим блеском в глазах, с этой ухмылкой, — отказаться было невозможно. Он перелез через забор. Получилось не так грациозно: кеды скользнули по дереву, и он чуть не заехал коленом в щепку, но удержался. Спрыгнул на газон рядом с ней. — Вот так, — она хлопнула его по плечу, как старого приятеля. — А ты боялся. — Я не боялся. — Ну да, конечно. Она уже отвернулась и шла к крыльцу. А потом начала искать. Чимин стоял на газоне и смотрел, как она обшаривает пространство с методичностью, которая не вязалась с её хаотичной болтовнёй. Она заглянула под коврик у двери — пусто. Проверила под горшком с засохшим цветком — ничего. Наклонилась и пошарила рукой под кустом у крыльца — тоже пусто. Она бормотала что-то себе под нос, и в этом бормотании смешивались ругательства и обрывки мыслей: «...вечно он... надо было сразу... а, подожди-ка...» Наконец она подошла к горшку, который стоял на перилах крыльца, — неприметному, с засохшей геранью, — и запустила туда руку. — Ага! — она вытащила ключ и подняла его над головой, как трофей. Он блеснул в лунном свете. — Вот он где. — Она посмотрела на ключ, потом на дом, потом на Чимина и широко улыбнулась. — Мистер Чхве, плохая у вас безопасность. Очень плохая. Если вы вдруг решите прятать что-то ценное, не кладите это в горшок! Это первое место, куда все смотрят! Я бы на вашем месте выбрала что-то более оригинальное. Например, под половицей на веранде. Или в бачке унитаза. Или в книге. Никто не читает книги, так что это самое безопасное место. Она вставила ключ в замок. Чимин стоял на газоне и чувствовал, как внутри нарастает какое-то странное ощущение — смесь страха и возбуждения. Проникновение со взломом. Это уже не драка в подворотне. Это уголовная статья. Если их поймают... — Союн... — Ш-ш-ш. — Она повернула ключ, и замок щёлкнул. Дверь открылась. Союн шагнула внутрь. — Ну? — она обернулась. — Ты идёшь или как? — Куда ты?.. — начал Чимин, но она уже схватила его за куртку и втащила в тёмный дверной проём. Дверь за ними закрылась с негромким щелчком, и они оказались в полной темноте. Внутри пахло старостью. Не грязью — именно старостью: пылью, старой мебелью, каким-то затхлым одеколоном, который, кажется, не выветривался годами. Воздух был спёртым, как будто в доме давно не открывали окна. — Так это его дом, — сказала Союн тоном экскурсовода. — Логово зверя. Сейчас посмотрим, как живут педофилы. Она щёлкнула выключателем. Свет загорелся — тусклый, жёлтый, от лампы под потолком прихожей, — и Чимин увидел гостиную. Старый диван, обитый тканью в цветочек. Журнальный столик со стеклянной столешницей, заваленный газетами. Телевизор — старый, даже не плоский, а такой, пузатый, как в их доме. На стенах — фотографии в рамках: не люди, пейзажи. Иконка с Иисусом. Полка с книгами, которые, судя по корешкам, никто никогда не открывал. — Итак, — Союн прошла в центр гостиной и медленно повернулась вокруг своей оси, разглядывая обстановку, — вот здесь он живёт. В этой унылой коробке. И знаешь, что самое смешное? — она посмотрела на Чимина. — Он приходит в школу каждый день, такой важный, в своём дурацком костюме, и делает вид, что он лучше всех. А сам живёт в этом... в этом... — она обвела рукой вокруг себя, — даже не знаю, как назвать. Это даже не убожество. Это хуже. Чимин не ответил. Потому что если это было «хуже», то их дом был... Он отогнал мысль. — Знаешь, что он делает? — спросила Союн, и её голос изменился. Веселье никуда не ушло, но в нём появилась какая-то странная, мрачная нота. Она подошла к Чимину и села на подлокотник дивана. — Он вызывает меня к доске. Я стою, решаю задачу, а он подходит сзади. Близко. Слишком близко. И кладёт руку мне на спину. Вот так. — Она встала и подошла к Чимину, положив ладонь ему на поясницу — лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от него мурашки побежали по коже. — И говорит: «Союн-а, ты ошиблась вот здесь». А рука сползает ниже. Вот так. — Её ладонь медленно скользнула вниз, к краю его брюк, и Чимин замер. — А ещё, — продолжила она, и теперь в её голосе звучала та же ярость, что в подворотне, — он садится рядом, когда я делаю контрольную. Типа проверить, как я пишу. И кладёт руку мне на колено. Вот сюда. — Она провела пальцами по своему бедру, чуть выше колена, задирая край юбки. — И гладит. Медленно. Как будто это нормально. Я один раз сказала ему: «Мистер Чхве, не могли бы вы убрать руку?», а он сделал вид, что не услышал. Представляешь? Он просто сделал вид, что не слышит. Чимин смотрел на неё, и внутри у него закипала злость. Он представлял себе этого человека — пожилого, усатого, с картофельным носом, — который трогает её в классе, полном учеников, на глазах у всех. И она ничего не может сделать, потому что он учитель, а она ученица, и кто поверит ей, а не ему? — Поэтому ты разбила его стекло, — сказал Чимин. — Умный мальчик, — она улыбнулась и отстранилась. А потом повернулась к гостиной, и её глаза загорелись заново — тем самым бешеным огнём, который он видел раньше. — Но это было только начало. Она подошла к углу комнаты, где стояла бейсбольная бита. Обычная деревянная бита, чуть потёртая, как будто ею иногда пользовались — может, по выходным, может, в прошлой жизни. Союн взяла её, взвесила в руках, как заправский бейсболист, и улыбнулась. — Союн, — начал Чимин. — Что ты... Она замахнулась и ударила. Стеклянный журнальный столик взорвался. Буквально взорвался — осколки полетели во все стороны, как застывший фейерверк, и в воздухе на секунду повисло облако пыли. Газеты, лежавшие на столике, разлетелись по полу. Звук был оглушительным в тишине спящего дома — звон разбитого стекла, эхом отскочивший от стен. — Союн! — Чимин отшатнулся, закрывая лицо от осколков. — Что ты делаешь?! — Я мщу, — сказала она, переводя дыхание. Её лицо сияло. — Я показываю этому педофилу, что с ним может случиться. Это только начало. Это цветочки. — Ты спятила! — Чимин посмотрел на разгромленный столик, потом на неё. — А если кто-то услышит? А если соседи вызовут полицию? — Не вызовут. — Она подошла к книжной полке и смахнула книги одним движением. Они посыпались на пол тяжёлыми томами. — Соседям плевать. Всем плевать. Вот в чём дело, Чимин. Всем всегда плевать. Она крушила гостиную с методичностью, которая выглядела почти профессиональной. Бита взлетала и опускалась: разбила вазу, осколки посыпались по полу, как ледяной дождь, смахнула со стены часы, они упали и затихли, циферблат треснул, задела торшер, он покачнулся и рухнул с глухим стуком. Союн смеялась, и её смех смешивался со звоном разбиваемых вещей в жутковатую симфонию. В этом было что-то пугающее. Но и что-то завораживающее. Как смотреть на пожар. Чимин просто стоял. Он не помогал. Но и не останавливал. Он смотрел на неё — на её горящие глаза, на растрёпанные волосы, на то, как вздымается грудь под худи, — и чувствовал, что тонет. Наконец она остановилась. Бросила биту на пол — та покатилась и упёрлась в диван. Повернулась к Чимину, тяжело дыша, и упёрла руки в бёдра. — Ты чего стоишь? — спросила она. — Ты должен помогать. — Я? — Чимин посмотрел на разгромленную комнату и снова на неё. — Союн, это уже... перебор. Ты разбила столик, часы, вазу... Это уже серьёзно. Она закатила глаза — тот самый жест, который он уже видел раньше. — Серьёзно? Серьёзно?! — она шагнула к нему, сокращая расстояние до неприличного минимума. — Ты знаешь, что этот мужик лапает пятнадцатилетних девчонок? Ты знаешь, что он зажимал меня в пустом классе и пытался засунуть руку мне под юбку? И ты говоришь мне, что это серьёзно? Чимин молчал. — Ладно, — она вздохнула. — Может, тебе нужно... поощрение? Хочешь, — и она посмотрела на него снизу вверх, склонив голову к плечу, — я тебе отсосу? Чтобы ты стал сговорчивее? Чимин ухмыльнулся. Он не мог удержаться. Сама ситуация была настолько абсурдной — он стоит в разгромленном доме учителя посреди ночи, и девушка, которая только что разбила битой стеклянный столик, предлагает ему минет в качестве мотивации, — что единственной адекватной реакцией был смех. — Это могло бы подействовать, — сказал он. И тут она опустилась на колени. Прямо там. Прямо посреди осколков и разбросанных газет, опустилась на колени и потянулась руками к его ремню. — Союн! — Чимин отшатнулся, выставив руки. — Я пошутил! Я шучу! Вставай! Он схватил её за плечи и рывком поднял на ноги. Она была лёгкой — слишком лёгкой, — и от этого резкого движения её волосы взметнулись и упали на плечи. — Ты чего? — она нахмурилась. В её глазах мелькнуло раздражение — такое же быстрое, как и все её эмоции. — Я серьёзно. Если тебе нужно, чтобы ты перестал быть таким... таким скучным, то давай. Мне не сложно. — Я не скучный, — сказал Чимин. — Ты просто стоишь. Ты как статуя. Я тебя для этого сюда тащила? Чтобы ты просто стоял и смотрел? — Я не знаю, зачем ты меня сюда тащила. — Чтобы ты помог мне! — она всплеснула руками. — Чтобы ты был на моей стороне! Ты же подрался с теми парнями из-за меня, помнишь? Ты умеешь. У тебя руки правильные. А теперь ты просто стоишь и говоришь мне, что это перебор! Она резко отвернулась и прошла по осколкам к двери. — Ладно, — бросила она через плечо. — Если не хочешь — проваливай. Иди домой. Делай уроки. Будь хорошим мальчиком. А я сама тут всё доделаю. — Союн... — Ты меня слышал, — она даже не обернулась. — Вали отсюда. И больше не подходи ко мне. Я думала, ты другой, а ты такой же, как все. «Серьёзно», «перебор», «полиция». Трус. Просто трус с симпатичным лицом. Это было как пощёчина. «Трус». Опять это слово. Но на этот раз — не вызов, а приговор. Она действительно так думала. Она действительно разочаровалась в нём. И это — осознание того, что она сейчас уйдёт, оставит его здесь, и больше никогда не посмотрит на него с тем бешеным огнём в глазах, — заставило его сдвинуться с места раньше, чем он подумал. Он наклонился, поднял биту с пола и подошёл к телевизору. — Эй, — сказал он. Она обернулась. Чимин размахнулся и ударил. Экран телевизора лопнул — не разбился, как стеклянный столик, а именно лопнул, с глухим хлопком, и из него посыпались искры. Пластиковый корпус треснул, и телевизор накренился на подставке, как смертельно раненый зверь. Лицо Союн озарилось той самой сияющей, бешеной улыбкой, которая пугала и завораживала одновременно. — Молодец! — выдохнула она, и в её голосе было столько искреннего восторга, что Чимин почувствовал, как по телу разливается тепло. — Я знала! Я знала, что ты можешь! Ты просто потрясающий, ты знаешь это? Потрясающий! И она ринулась обратно в комнату, уже ища что-то глазами. — Там, на кухне, должна быть железная палка! — крикнула она, исчезая в проёме. — Я видела, когда заходила! Для мяса, знаешь, такие штуки для отбивания мяса, они тяжёлые! Через минуту дом наполнился звуками разрушения. Союн работала на кухне: грохот посуды, звон разбиваемых тарелок, свист чего-то летящего в стену. Она нашла ту самую железную палку — молоток для мяса, — и теперь размахивала им с энтузиазмом викинга. Дверцы шкафов распахивались, их содержимое вываливалось на пол. Чайник полетел в угол и покатился, глухо стукаясь о стены. Банки с приправами взрывались на полу разноцветными облаками. — Это тебе за Миён! — кричала Союн, и очередная тарелка разлеталась вдребезги. — Это за Джису! За то, что ты её до слёз довёл, урод! Чимин работал в гостиной и коридоре. Он отдался этому процессу — странному, пугающему, но в то же время освобождающему. Каждый удар биты по чему-то, что принадлежало мерзкому старику, отзывался в нём чувством правильности. Это было не просто вандализмом. Это было наказанием. Он бил по стенам, по рамкам с картинами, по вешалке в прихожей. Вешалка рухнула, и куртки — чьи-то старые куртки, — посыпались на пол. — Наверх! — Союн выбежала из кухни, раскрасневшаяся, с безумной улыбкой. Она схватила его за руку и потащила к лестнице. — Там спальня! Там самое интересное! На втором этаже было темнее — всего одна лампочка в коридоре, — но Союн легко нашла нужную дверь. Распахнула её пинком, и дверь ударилась о стену. Спальня. Большая кровать, застеленная покрывалом в унылую клетку. Прикроватная тумбочка с лампой. Шкаф-купе с зеркальной дверцей. Пахло тем же старческим одеколоном, что и внизу, но здесь к нему примешивался запах несвежего постельного белья. — Смотри, — Союн обвела рукой кровать, — вот где он спит. Вот где ему снятся его мерзкие сны. Знаешь, что я хочу сделать? — Что? — Я хочу, — она повернулась к нему, и её улыбка стала шире, — оставить ему подарочек. Ты как, в туалет не хочешь? Чимин моргнул. А потом до него дошло. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Она кивнула, как будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Я бы сама, но я девочка, у меня анатомия не та. А ты — парень. Ты можешь. Давай. Оставь ему сувенир. Внутри Чимина что-то сопротивлялось. Это было грязно. Это было неправильно. Но он вспомнил лицо Сокджина в тот момент, когда тот говорил с ним о «правильно» и «неправильно». И он понял: правила придуманы не для таких, как они. Правила — для тех, у кого есть деньги на адвоката. А у них не было. У них никогда ничего не было. Кроме возможности отомстить. Он прошёл к кровати и начал расстёгивать ширинку. Но когда он обернулся, Союн стояла в дверях и смотрела на него. — Ты... не могла бы... — он запнулся. — Что? — она подняла бровь. — Отвернуться? — Ой, боже, — она закатила глаза и повернулась спиной. — Ты как маленький, честное слово. Можно подумать, я члена не видела. Чимин повернулся к кровати и сделал своё дело. Звук жидкости, бьющейся о ткань, был в тишине спальни почти оскорбительно громким. Он целился в центр покрывала, и тёмное пятно расползалось по клетчатой ткани, впитываясь в неё. — Ты закончил? — спросила Союн через плечо. — Почти. Он застегнул ширинку и отступил, глядя на своё творение. Это было по-детски. Но это было и по-взрослому — в том смысле, в каком взрослые сводят счёты, когда закон им не помогает. — Иди сюда, — сказал он. Союн обернулась, подошла к кровати и посмотрела. Её лицо осветилось неподдельным торжеством. — Великолепно, — выдохнула она. — Просто... великолепно. — Она схватила его за плечо и сжала. — Ты молодец. И она снова потащила его вниз по лестнице. На кухне она открыла холодильник — свет из него ударил в темноту, — и издала торжествующий вопль. — Клад! — она вытащила бутылку джина. Хорошего, дорогого — стекло блестело, этикетка была аккуратной, — и победно потрясла ею над головой. — Смотри! У этого урода отличный вкус! Она открутила крышку и приложилась к горлышку. Пила большими глотками, не отрываясь, и её кадык двигался ритмично. Потом оторвалась с громким выдохом и вытерла губы рукавом худи. — Держи, — она протянула бутылку Чимину. Он взял. Сделал глоток. Джин обжёг горло — острый, пряный, — и прокатился вниз, разливаясь теплом в животе. Он сделал ещё глоток и хотел сделать третий, но бутылку выхватили. — Эй! — Союн посмотрела на него почти возмущённо. — Не гони. Я не хочу, чтобы ты напился и вырубился сейчас. У нас целая ночь впереди. — Целая ночь? — переспросил он. — Целая ночь, — подтвердила она с такой непоколебимой уверенностью, будто речь шла о пункте в договоре. — Мы ещё только начали. Держи. Она открыла холодильник снова и вытащила ещё одну бутылку — поменьше, виски, — и сунула в руки Чимину вместе с джином. — Бери обе. И биту не забудь. Палку я сама возьму. Они стояли у входной двери. Гостиная за их спинами напоминала зону боевых действий: осколки, обломки, разбросанные газеты и книги. В коридоре валялась вешалка. На кухне хрустело битое стекло. — Стой, — сказала Союн, когда они уже вышли на крыльцо. Она обернулась, швырнула палку куда-то в коридор, а из рук Чимина взяла биту. Шагнула обратно к двери, размахнулась и направила удар в окно гостиной. Стекло брызнуло наружу дождём осколков. — Вот теперь, — сказала она, отходя, — пусть думает, что к нему воры забрались. Ограбление. Ха! Чимин не стал говорить, что это нелогично. Что воры не разбивают окна изнутри. Что воры не мочатся на кровати хозяина. Что всё это — одно большое доказательство, которое приведёт полицию прямо к ним. Он промолчал. Потому что ему было всё равно. Союн подобрала палку из коридора и вышла. На улице она с размаху зашвырнула палку в чей-то мусорный бак, стоящий у дороги, — та глухо ударилась о металл и затихла. Биту же подняла и критически осмотрела. — Эту я оставлю, — объявила она. — Зачем? — Хочу заняться бейсболом. Чимин посмотрел на неё — на эту девушку, которая только что крушила дом своего учителя, собирается хранить орудие преступления как спортивный инвентарь и говорит об этом с абсолютно серьёзным лицом. И он рассмеялся. Громко, искренне, до слёз. — Что? — спросила Союн. — Бейсболом, — выдохнул он. — Ты. Хочешь. Заняться. Бейсболом. — И что смешного? — она нахмурилась, но уголки её губ подрагивали. — Это отличный спорт. Руки развивает. Мне нужно. Я слабая. — Ты? — Чимин вытер глаза. — Ты только что разнесла дом. — Это другое. Это адреналин. А бейсбол — это дисциплина. Я, между прочим, серьёзно. Они пошли по ночной улице подальше от дома с разбитым окном. Союн несла биту на плече, как заправский громила, и в её походке была такая уверенность, что Чимин невольно залюбовался. Она продолжала болтать, и её болтовня была всё такой же хаотичной, перескакивающей с одной темы на другую без малейшей логической связи: — ...Мне понравилось бить телевизор. Это было так: бах! — и он взорвался. Искры! Я не ожидала искр, если честно. Я думала, телевизоры так не делают, это только в фильмах. А знаешь, в каком фильме телевизор взрывается? В том, где парень с ружьём... нет, не помню... но там тоже взрывался. Я хочу себе телевизор, но не такой, а новый, плоский, чтобы на стену вешать. У тебя какой телевизор? — Старый, — ответил Чимин, отпивая джин из горла. — Старый — это какой? — Пузатый. — Фу. — Она поморщилась. — Но лучше, чем ничего. У меня тоже старый. Я вообще телек не смотрю. Там скучно. Новости — скука, дорамы — скука, кроме одной, там про любовь и про шпионов, но я забыла название. Ты смотрел дораму про любовь и шпионов? — Нет. — Зря. Она классная. Там главная героиня — шпионка, но она влюбляется в парня, и они должны убить друг друга, но не могут, потому что любовь. Это так трогательно! Я плакала. — Ты? Плакала? — Чимин недоверчиво посмотрел на неё. — А что? — она вызывающе вскинула подбородок. — Думаешь, я не умею плакать? — Не знаю. Не видел. — И не увидишь. Я плачу только над дорамами. И только когда никто не видит. Это моё правило: плакать можно только в одиночестве. Или над дорамами. Или когда режешь лук. Но лук я не режу, я ненавижу готовить. Ты умеешь готовить? — Так, немного. — Что немного? — Рамён. Рис. — Я тоже рамен умею. Но только тот, который в пакетиках. Знаешь, заливаешь кипятком и ждёшь. Это не готовка. Это... ожидание. Ожидание еды — это не готовка. Вот моя бабушка умела готовить. Она делала такие манду... — она мечтательно закатила глаза, — с хрустящей корочкой. Но она умерла. — Мне жаль, — сказал Чимин. — Мне тоже. — Она вздохнула и тут же, без перехода: — Я хочу научиться летать. — Что? — Летать. На самолёте. Или на параплане. Или просто. Ты когда-нибудь летал? — Нет. — Я тоже нет. Но хочу. Говорят, когда летишь, всё внизу такое маленькое, как игрушечное. И проблемы тоже маленькие. Вот бы на все проблемы посмотреть сверху — они бы стали такими крошечными, что можно было бы наступить. — Она звонко шлёпнула ногой по асфальту. — Бац! И нет проблемы. Чимин слушал её и чувствовал, как мир вокруг сужается до этой девушки. До её голоса. До её быстрой, хаотичной речи. До того, как она жестикулирует свободной рукой, не переставая идти быстрым шагом. Она была как стихия — неуправляемая, непредсказуемая, — и всё, что ему оставалось, это идти следом и не отставать. Они передавали бутылку друг другу. Джин кончился быстро — Чимин даже не заметил, как они его выпили. Союн ловко выудила вторую бутылку, виски, и, поморщившись после первого глотка, объявила: — Фу. Виски. Я не люблю виски. Он пахнет... мужиками. Чимин запомнил. Она не любит виски. То, что он узнал о ней за эту ночь, он начал собирать как пазл. Куски были разрозненные, хаотичные, но он пытался их удержать и запомнить. — А что ты любишь? — спросил он. — Я? — она задумалась на секунду, шагая вперёд. — Я люблю клубнику. Я люблю, когда холодно, но не слишком. Я люблю, когда музыка громкая-громкая, так что уши болят. Я люблю бегать босиком. Я люблю... — она повернулась к нему, — ...когда мне не скучно. — И сейчас тебе не скучно? — Сейчас? — она огляделась, будто впервые заметила ночную улицу, бутылку в его руках, биту на своём плече, его самого. — Сейчас мне очень, очень не скучно. И она улыбнулась — так открыто, что у Чимина защемило сердце.

***

Идею с пляжем подала Союн — конечно же, Союн. Она остановилась посреди улицы, раскинула руки, как крылья, и заявила: — Я хочу на пляж! Чимин, уже привыкший к резким сменам её настроения, просто спросил: — Прямо сейчас? — А когда? Завтра? Завтра может не быть. Завтра вообще ничего может не быть. — Она схватила его за локоть и потрясла. — Чимин. Чимин. Пляж. Ночной. Это же круто. Ты любишь пляж? — Ну... да. — Что значит «ну да»? Ты либо любишь, либо нет. Я люблю. Люблю море. Люблю песок в трусах. Люблю, когда волны. Когда солёная вода. Когда ветер. Всё люблю. На Кваналли. Там мост светится. Ты видел мост Кванан ночью? — Видел. — И? — Красивый. — «Красивый». — Она скорчила гримасу. — Тебе нужно расширять словарный запас. Красивый — это скучное слово. Его все используют. Придумай другое. — Ослепительный, — сказал Чимин. — Уже лучше! Продолжай. — Волшебный. — Банально. — Как светящаяся змея. Она замерла. А потом расхохоталась — громко, от души, откинув голову назад. Её смех разнёсся по ночной улице, и где-то в соседнем доме залаяла собака. — Светящаяся змея! — выдохнула она. — Это лучшее описание моста Кванан, которое я слышала. Я запомню. Я всем буду говорить: знаете, мост Кванан — он как светящаяся змея. И никто не поймёт. И мне будет смешно. Они пошли в сторону пляжа. Путь был долгим. Очень долгим. Чимин не считал кварталы, но ноги начали уставать где-то после получаса ходьбы. Улицы сменяли одна другую: сонные кварталы, закрытые магазины с опущенными жалюзи, круглосуточные лавки с одинокими продавцами за стойками, мост через сухое русло, где внизу кто-то развёл костерок. Город спал, и их шаги гулко отдавались от стен. Союн не уставала. Она шла впереди с битой на плече и продолжала говорить: — ...И я решила, что стану космонавтом. Нет, серьёзно. Это лучшая профессия. Ты улетаешь в космос, и там никто тебя не трогает. Никаких учителей с картофельными носами. Никаких родителей, которые говорят «будь нормальной». Что вообще значит «нормальной»? Кто решает, что нормально? Большинство? Но большинство идиотов, так что их мнение не считается. — Ты поэтому ночью не спишь? — спросил Чимин, когда она перевела дух. — Потому что ночью никто не говорит «будь нормальной»? — Я не сплю, потому что мне это не нужно, — ответила она. — Сон — это для слабаков. — Ты вообще спала прошлой ночью? — Поспала пару часов. Мне хватило. Мне всегда мало нужно. — И ты не устала? — Нет! — она повернулась и пошла спиной вперёд, глядя на него. — Смотри, я иду. Если бы я устала, я бы не шла. Логично? — Логично, — признал Чимин. — Вот именно. — Она снова повернулась. — Я вообще очень логичная. Просто моя логика не похожа на вашу. Это не значит, что у меня её нет. У меня её много. Море логики. Целый океан. Чимин снова приложился к бутылке виски. Горло обожгло. Голова слегка кружилась — не сильно, алкоголь только начал действовать, размывая края реальности, — но достаточно, чтобы идти стало легче. — Слушай, — он решился на вопрос, который крутился в голове с самого начала вечера. — Ты точно ничего не приняла? Она остановилась. Резко, как будто наткнулась на невидимую стену. — Опять? — она повернулась к нему, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на раздражение. — Ты хочешь, чтобы я тебе кровь сдала на анализ? Хочешь проверить? Что мне сделать, чтобы ты поверил? Я могу найти круглосуточную лабораторию! И она действительно вытащила телефон из кармана худи и начала в нём копаться. — Что ты делаешь? — спросил Чимин. — Ищу. — Её пальцы быстро забегали по экрану. — Где тут круглосуточная лаборатория... В Пусане должна быть... Тут написано «аптека», но мне нужна лаборатория. О! Вот. «Круглосуточный медицинский центр». Отлично. — Она подняла на него глаза. — Ну что, пойдём? Заодно и тебе проверят голову после драки. Чимин посмотрел на неё. Потом на телефон. Потом снова на неё. И рассмеялся. Он смеялся уже третий раз за вечер, и это было странно — потому что обычно он смеялся не так часто. — Ты ненормальная, — сказал он. — Я знаю, — она убрала телефон обратно. — Но я не под наркотиками. Я просто такая. Чимин чувствовал: с ней что-то происходит. Что-то, что не объяснялось алкоголем или наркотиками. Что-то внутреннее, как пожар, который она не могла потушить, даже если бы захотела. Но эта мысль ушла так же быстро, как пришла, потому что Союн уже тянула его вперёд и говорила что-то про пляж.

***

Наконец они вышли к набережной. Пляж Кваналли открылся перед ними широким полумесяцем песка, уходящим в темноту. Вода была чёрной, с серебряными бликами от лунного света, и далеко впереди, над морем, сиял мост Кванан — длинный, изящный, подсвеченный синими и фиолетовыми огнями. Он действительно был похож на светящуюся змею, растянувшуюся над водой от берега до берега. Огни города отражались в воде, разбиваясь на тысячу дрожащих осколков. На пляже никого не было. Только песок, ветер и шум прибоя. — Боже, — выдохнула Союн. — Вот оно. Она скинула кеды, не расшнуровывая, и ступила босыми ногами на песок. Постояла, наслаждаясь ощущением, и побежала к воде. Чимин пошёл за ней — медленнее, тяжелее, потому что его ноги гудели от долгой ходьбы. Он опустился на песок в нескольких метрах от воды и просто сидел, глядя, как Союн заходит в прибой. Она стояла по колено в воде, раскинув руки и запрокинув голову к небу. Ветер трепал её волосы, раздувал худи, и в свете луны она была как видение. Как существо из другого мира. Она вернулась к нему через несколько минут — промокшая до бёдер, но сияющая. — Дай мне, — она потянулась к бутылке, которую он до сих пор держал. — Там виски. — Я знаю, — она сделала глоток и поморщилась. — Всё равно фу. Не понимаю, зачем люди это пьют. Вот джин — другое дело. Джин — благородный напиток. А это... — она вернула бутылку, — мужская моча. Чимин запомнил: не любит виски. Любит джин. Он сделал глоток сам. Союн сидела рядом, почти касаясь его плечом, и смотрела на мост. — Знаешь, — сказала она, и её голос стал тише, мягче, — когда я была маленькая, я думала, что этот мост ведёт на небо. Я была уверена. Папа сказал: «Это мост Кванан, он ведёт на другой берег», а я сказала: «Нет, он ведёт на небо». Мы поспорили. Я проиграла. Но я до сих пор думаю, что была права. Этот мост — он слишком красивый для земли. Чимин проследил за её взглядом. Мост действительно был похож на лестницу в небо — сияющая дуга над водой, растворяющаяся в ночи. — Ты была права, — сказал он. — Он ведёт на небо. Она повернулась к нему и улыбнулась. Медленно, мягко. Это была не та бешеная улыбка, что раньше. Это была другая. Тёплая. — Ты мне нравишься, — сказала она. — Ты не такой, как все. Ты со мной на «ты». В смысле, ты не пытаешься меня остановить. Ну, пытался, но потом перестал. И это хорошо. Останавливать меня бесполезно. Я как поезд. Когда едет — фиг остановишь. — Я понял. — Молодец. Она снова посмотрела на море. А потом вдруг вскочила на ноги. — Я хочу купаться! Чимин не поверил своим ушам. — Что? Сейчас? Мы только что шли два часа, на улице холодно... — Мне не холодно! Мне жарко! Мне... — она дёрнула молнию худи и начала стягивать его через голову. — Союн, подожди! — он встал и схватил её за руки. — Ты заболеешь. Ты реально заболеешь. Ты и так не спала, и... — Не буду! — она попыталась вырвать руки, но он держал крепко. — Отпусти! — Нет. — Он накинул худи обратно ей на плечи. — Я отведу тебя куда-нибудь в закрытый бассейн. Завтра. Или в спа. Куда скажешь. Но не сейчас. Сейчас ночь, холодно, и... — Ты мне не отец! — она снова начала злиться, и её глаза загорелись уже знакомым огнём. — Хватит меня останавливать! — Я не останавливаю. Я просто говорю, что это глупо. — Глупо?! — она вырвала руки и отошла на шаг. — Ты только что залез в чужой дом и разгромил его. Ты только что подрался с тремя парнями. Ты пил с горла джин, украденный у педофила. И ты говоришь мне, что купаться глупо?! Это было невозможно оспорить. И в её глазах была такая жажда — такая неутолимая, всепоглощающая жажда жизни, — что Чимин понял: он проиграл. — Ладно, — сказал он. — Что? — Я пойду с тобой. Но не в одежде. — Отлично! Союн снова скинула худи, и на этот раз он не стал её останавливать. Худи упало на песок. Следом полетела юбка и колготки. Она осталась в чёрном лифчике и трусиках — простых, без кружев, как и тогда, в ванной, — и её кожа в лунном свете казалась почти светящейся. Шрамы на внутренней стороне предплечий были видны даже сейчас, в полумраке, — бледные линии, старые и новые, — но она, кажется, забыла о них. Или ей было плевать. Чимин скинул куртку. Стянул школьную рубашку. Расстегнул ремень и снял брюки, оставшись в майке и боксерах. Холодный воздух тут же укусил за плечи и живот, и он вздрогнул. — Готов? — спросила Союн, беря его за руку. Её пальцы были холодными, но хватка — крепкой. — Готов. И они побежали. Песок сменился твёрдым мокрым грунтом у кромки воды, и когда первая волна ударила по ногам, Чимин ахнул — вода была холодной. Ноюще-обжигающей, такой, от которой перехватывает дыхание и сердце начинает биться быстрее, от этого он меньше чувствовал холод. Союн взвизгнула и бросилась вперёд, и он за ней, и через секунду они уже ныряли в чёрную воду, уходя с головой, выныривая, отплёвываясь, смеясь. Вода была солёной, море пахло водорослями, и огни моста освещали всё вокруг дрожащим синим сиянием. Союн вынырнула рядом, и её мокрое лицо было так близко. Капли воды на её ресницах блестели, волосы облепили плечи тёмными змеями, и она тяжело дышала — от холода, от восторга, от переполнявшей её энергии. — Боже, — выдохнула она. — Боже, как хорошо. Чимин смотрел на неё и тонул. Это была не метафора — он физически ощущал, как нечто тянет его вниз, и это нечто было больше и сильнее, чем он сам. Ему хотелось прижать её к себе. Ему хотелось засунуть язык ей в рот. Ему хотелось трахнуть её прямо здесь, в этой ледяной воде, под этим бесконечным мостом, под этой равнодушной луной. Союн, будто услышав его мысли, прижалась к нему. Её тело было тёплым по контрасту с холодной водой, и когда она обхватила его лицо мокрыми ладонями, Чимин перестал дышать. Она наклонилась и накрыла его губы поцелуем. Это был их первый поцелуй. Но это не имело значения, потому что когда её губы коснулись его губ, всё остальное перестало существовать. Поцелуй был жадным, голодным, с привкусом соли и виски. Её язык скользнул в его рот сразу, без прелюдий, и Чимин ответил тем же — схватил её за затылок, прижал к себе, и поцеловал так, будто хотел выпить её целиком. Её ноги обвили его талию под водой, и Чимин подхватил её под бёдра, прижимая к себе. Она была лёгкой — вода держала её, и он легко удерживал её на весу, чувствуя, как её грудь прижимается к его груди, как напрягаются её мышцы, как она двигает бёдрами, притираясь к нему. Его член уже был твёрдым — неудивительно, с такой-то стимуляцией, — и упирался прямо в неё сквозь мокрую ткань боксеров и её трусиков. Союн это почувствовала и издала низкий, гортанный стон, который вибрацией прошёл сквозь поцелуй. Она оторвалась от его губ — оба тяжело дышали, пар вырывался из их ртов в холодном воздухе, — и посмотрела на него. В её глазах было чистое, концентрированное желание. — Ты твёрдый, — сказала она, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта, который требовал немедленных действий. — Сама виновата, — выдохнул он. — Я знаю. — Она улыбнулась — той самой бешеной улыбкой, — и её рука скользнула под воду, залезла в его боксеры и накрыла член ладонью. Чимин застонал. Сдержанно, сквозь зубы — он никогда не стонал громко, считал это бабством, — но этого хватило, чтобы Союн усмехнулась. Её пальцы сомкнулись вокруг него, и она начала двигать рукой вверх-вниз, медленно, дразняще. — Нравится? — спросила она шёпотом, обжигая его ухо дыханием. — Да, — выдохнул он. — Но я хочу больше. — Я тоже. Он не стал медлить. Его рука скользнула в её трусики, и пальцы нашли её клитор — маленький, уже набухший, и Союн резко втянула воздух. Он начал массировать его круговыми движениями, медленно, с нажимом, и её стоны становились всё громче. Она запрокинула голову назад, открывая шею, и Чимин припал к ней губами — целовал, облизывал, слегка прикусывал нежную кожу, и она дрожала в его руках. — Давай, — выдохнула она, сжимая его плечи. — Давай. Я хочу тебя внутри. Он не заставил просить дважды. Отодвинул её трусики в сторону, направил себя — и вошёл. Одним движением. Глубоко. Союн вскрикнула — громко, и этот крик отразился от воды и улетел в ночь. Она была узкой и невероятно горячей внутри, и контраст между холодной водой снаружи и этим жаром сводил Чимина с ума. Он начал двигаться — медленно сперва, потом быстрее, сильнее, и каждое движение отзывалось в нём волнами удовольствия, которые прокатывались от основания члена по всему позвоночнику. Её ноги сильнее обхватили его талию, и она встречала каждый толчок, двигаясь с ним в одном ритме. Вода плескалась вокруг них, заглушая звуки, но не скрывая — ни от луны, ни от моста, ни от ночного неба, под которым они были одни во всём мире. — Да... да... вот так... — шептала она, и её слова были горячими и рваными. — Глубже... ещё... Он держал её под бёдра, сжимая пальцы на упругой коже, и входил в неё снова и снова — сильно, ритмично, отдаваясь этому полностью. Её внутренние мышцы сжимались вокруг него в такт движениям, и он чувствовал, как удовольствие нарастает, скручивается внизу живота тугой спиралью. Её рука скользнула между их тел, и она начала массировать свой клитор в такт его толчкам. Её дыхание сбилось, стоны стали громче, и Чимин почувствовал, как она начинает сжиматься вокруг него — сначала слабо, потом сильнее, — и понял, что она на грани. — Сейчас... — выдохнула она. — Сейчас... И он почувствовал, как она кончает — сильно, бурно, с громким вскриком, который утонул в шуме прибоя. Её тело сотрясалось в его руках, и он продолжал двигаться, проводя её через оргазм, чувствуя каждую судорогу её мышц вокруг своего члена. И когда её дрожь начала стихать, он сам почувствовал приближение разрядки. Спираль внизу живота скрутилась до предела, и он попытался выйти — он всегда выходил, он знал правила, — но она вдруг сжала ноги сильнее, блокируя его. — Нет, — сказала она сбившимся голосом. — Внутри. Я выпью таблетки. Не залечу. И она держала его, не давая отстраниться, Чимин сдался — и кончил, сильно, толчками, утыкаясь лицом в её плечо и кусая его, чтобы не застонать. Зубы сомкнулись на её коже, и она вскрикнула снова — но не от боли, а от удовольствия, — и этот крик был последним звуком, который он услышал, прежде чем мир на несколько секунд исчез. Они оставались так какое-то время — сплетённые в воде, тяжело дышащие, с бьющимися сердцами. Чимин всё ещё был внутри неё, и ему не хотелось выходить. Он чувствовал, как её пульс бьётся там, где их тела соединялись. Какой-то древний, животный ритм. Вода ласково плескалась вокруг, и мост сиял вдалеке, и вся эта сцена казалась вырванной из какого-то безумного, эротического сна. Наконец Союн пошевелилась в его руках. Подняла голову. Посмотрела на него. — Ну вот, — сказала она почти буднично, хотя голос всё ещё был чуть хриплым. — А ты не хотел купаться. Чимин издал короткий смешок. — После такого, — сказал он, — я тебя в любое море затащу. — Запомню, — она улыбнулась устало. И добавила: — Хотя я серьёзно про таблетки. Я их приму. Не волнуйся. — Я не волнуюсь. — Вот и не волнуйся. — Она зевнула — широко, по-детски. — Холодно. И мокро. И уже, наверное, поздно. — Очень поздно, — согласился Чимин. — Нам нужно домой. — Нам? — она подняла бровь, и в этом жесте была та же насмешка, что и при их первой встрече. — Кому это «нам»? У тебя своя дорога, у меня своя. Я не приглашаю тебя к себе, если ты вдруг мечтал. — Я не мечтал. — А зря. — Она отстранилась и поплыла к берегу, оставляя его стоять по пояс в воде. — Я могла бы пригласить. Но сегодня нет. Он поплыл за ней. Они вышли на берег — мокрые, дрожащие, — и начали одеваться. Куртка прилипала к мокрой майке. Брюки надевались с трудом на холодные, липкие ноги. Худи Союн было мокрым и тяжёлым от солёной воды. — Ладно, — сказала она, когда они кое-как оделись. — Я, пожалуй, пойду. Было... весело. Реально весело. Ты классный. Мне нравится. — Ты тоже, — ответил Чимин. — Бешеная. И классная. Союн улыбнулась — на этот раз почти нежно, — развернулась и пошла по пляжу прочь. Чимин постоял, глядя ей вслед. Она уходила, и её фигура постепенно растворялась в темноте, становясь всё меньше и меньше. Её походка всё ещё была лёгкой, несмотря на мокрую одежду и холодный ветер. Как будто она не чувствовала ничего — ни холода, ни усталости, ни того, что сейчас три часа ночи и завтра, точнее, сегодня, нужно идти в школу. Он вспомнил всё, что случилось за эту ночь. Драку в подворотне. Разгромленный дом. Долгий путь до пляжа. Её непрекращающуюся болтовню. Секс в воде, от которого у него до сих пор немного дрожали колени. И то, как она смотрела на мост Кванан и говорила, что он ведёт на небо. Он не понимал, что с ней. Не знал, что её бешеная энергия — это симптом, а не черта характера. Не знал, что за этой ночью последует спад — страшный, тёмный. Тогда он этого не знал. Но знал другое: он хочет увидеть её снова. — Союн! — крикнул он в темноту, но она уже исчезла. Чимин развернулся и медленно побрёл в сторону дома.