Bent, Not Broken

eyedress − jealous (slowed & reverb)

***

Ноги несли его домой по пустым улицам, и каждый шаг казался слегка нереальным, как будто он всё ещё был там — в воде, с ней, — а здесь, на асфальте, двигалось только его тело. Мысли остались позади, на пляже Кваналли, или ещё раньше — в разгромленном доме, или в подворотне, где она стояла над телом оглушённого парня с железной трубой в руке. Мокрая одежда липла к телу. Рубашка, которую он натянул второпях, уже насквозь пропиталась солёной водой, стекающей с волос, и холодный сентябрьский ветер, летящий с залива, пробирал до костей. Кеды хлюпали при каждом шаге — внутри них была вода, смешанная с песком, и это было неприятно, но недостаточно, чтобы отвлечь его от мыслей. Куртка висела на плечах тяжёлым мокрым грузом, и он подумал, что она, наверное, теперь никогда не будет выглядеть так же хорошо. Но даже это было неважно. Чимин сунул замёрзшие руки в мокрые карманы и уставился на свои ноги, шагающие по разбитому асфальту. Лужи, оставшиеся после вчерашнего дождя, отражали жёлтый свет фонарей, и он наступал прямо в них, не обходя, — ему было всё равно. Союн. Имя крутилось в голове, как строчка из песни, которую невозможно забыть. Он пытался собрать её в единый образ — но всё время натыкался на противоречие. Первая встреча: колючий взгляд, ледяной голос, каждое слово — как скальпель. «С торчками не знакомлюсь». Она стояла у барной стойки, втянув голову в плечи, смотрела сквозь толпу, и во всей её позе было это — «не подходи». Холодная. Собранная. Тихая в своей язвительности. Сегодня — другая. Совершенно другая. Она говорила без умолку, перескакивая с темы на тему быстрее, чем он успевал следить. Глаза горели — не от наркотиков, он знал, как выглядит наркотический блеск, стеклянный и бездумный. У неё глаза горели по-другому. Как будто внутри у неё был пожар, и пламя вырывалось через зрачки. Она хохотала, крушила мебель, бежала босиком по песку, не чувствуя холода, и тянула его за собой, и он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. «Что с ней?» Этот вопрос он задавал себе уже, наверное, в десятый раз за последние полчаса. У всех бывают перепады настроения — он знал. Ирэн иногда была спокойной и мягкой, а иногда взрывалась так, что осколки разлетались по всему дому. Но это было не так. Не настолько. У Ирэн были причины — усталость, Сокджин, младшие, учёба. Но Союн... Что заставляло её меняться так резко? От ледяной тишины до дикого, неукротимого огня? Он не понимал. В его мире — мире, где психиатрия была чем-то, что существует где-то далеко, в дорогих клиниках, куда не попадают такие, как они, — не было названия для того, что он видел. Он видел только симптомы — и пытался истолковать их через призму своего собственного, ограниченного опыта. «Настроение меняется». «Она просто такая». «Может, у неё что-то случилось». Но даже сквозь своё незнание он чувствовал: там, под поверхностью, происходит что-то. И всё равно. Всё равно он хотел увидеть её снова. Эта мысль удивила его самого. Чимин не был из тех, кто привязывается. Девушки приходили и уходили — на вечеринках, на тусовках, иногда в школе. Имена забывались быстрее, чем запах их духов. Тела, лица — всё сливалось в одну размытую ленту, не оставляя следа. А сейчас — сейчас он стоял ночью на пустой улице, мокрый и пьяный, и думал о трёх родинках под глазом девушки, которую видел второй раз в жизни. Вспомнил её запах — цветочный шампунь, почти стёртый сигаретами. Вспомнил, как она обхватила его лицо ладонями перед поцелуем. Мокрые ладони. Холодные. И одновременно — горячие. И её голос, когда она сказала: «Ты классный. Ты бешеный. Мне нравится.» Дура. Она сама была бешеной. И он хотел увидеть это бешенство снова. Небо на востоке начало сереть. Он посмотрел вверх и увидел, что чёрный бархат ночи, усеянный звёздами, становится тёмно-синим, потом — серым у горизонта, и где-то там, за крышами домов, уже готовилось вставать солнце. Скоро рассвет. Скоро школа. У него осталось, может быть, пара часов на сон — если повезёт. Он ускорил шаг.

***

Дверь он открыл так медленно, как только мог. Ключ вошёл в замочную скважину почти бесшумно — он придерживал его пальцами, поворачивая на миллиметр за раз. Петли, старые и рассохшиеся, имели привычку издавать душераздирающий скрип, если открывать дверь резко, но Чимин знал эту дверь с детства. Знал, в какой момент нужно чуть приподнять её за ручку, чтобы снять нагрузку с нижней петли. Знал, когда она издаст щелчок — тот самый, который слышно в гостиной. Он проделал всё это на автомате, как шпион, проникающий в собственную квартиру, и скользнул внутрь. В доме было темно. Только в гостиной горел ночник — маленькая лампа в форме гриба с красной шляпкой в белый горох, которую Хёджин выпросила у Ирэн на день рождения два года назад. С тех пор лампа работала каждую ночь — Хёджин боялась темноты, хотя никогда в этом не признавалась. Жёлтый свет от лампы падал на край дивана, на угол журнального столика и на пару чьих-то забытых носков на полу. Чимин выдохнул. Бесшумно скинул кеды — они шлёпнулись на пол мокрыми комками, — и уже собирался сделать шаг к лестнице, когда услышал голос. — Стоять. Одно слово. Короткое. Но Чимин замер, как вкопанный. Сокджин сидел на диване. Не лежал, не спал — сидел. В домашней растянутой футболке, которая когда-то была чёрной, а теперь стала неопределённо-серой, и в спортивных штанах с вытянутыми коленями. Его волосы, чуть влажные после душа, были зачёсаны назад пятернёй — та самая причёска, которую он делал машинально, когда уставал. Перед ним на журнальном столике стояла чашка. Он держал её в ладонях, как будто грелся, хотя чай в ней давно остыл — над поверхностью не поднимался пар. Он смотрел на Чимина. — Где ты был? — спросил он. Голос был ровным, но в нём была та самая усталость, которая появлялась только после двойной смены и бессонной ночи в придачу. — И почему ты мокрый? Чимин открыл рот и тут же закрыл. Посмотрел на свои брюки, которые всё ещё прилипали к ногам, как мокрая тряпка. На куртку, с которой капала вода прямо на пол, образуя лужицу. На волосы, облепившие лицо мокрыми прядями, с которых вода стекала за шиворот. Врать было бессмысленно. Но он всё равно попытался. — Ты что, ждал меня? — Я только недавно пришёл со смены, — ответил Сокджин. — Тебя дома не застал. Решил подождать. Чимин отвёл взгляд. — Я не маленький. — Я знаю, что ты не маленький. — Сокджин поставил чашку на столик и поднялся с дивана. В полный рост он был выше Чимина, шире в плечах, тяжелее, и когда он подходил ближе, в нём чувствовалась та физическая основательность, которая заставляла младших братьев и сестёр замолкать без всяких слов. — Но это не отменяет того факта, что тебе завтра в школу. И того, что ты мог натворить глупостей. Глупостей, за которые потом придётся отвечать не только тебе. А всей семье. — Я ничего такого не делал. — Тогда почему ты мокрый и пьяный? Чимин поджал губы. Сокджин стоял теперь совсем близко, и от него пахло мылом и усталостью. Он не был зол — Чимин знал, как выглядит его злость: сжатые челюсти, потемневшие глаза. Сейчас он выглядел иначе. Хуже. Как человек, который волнуется, но не знает, что с этим делать. — Я выпил с друзьями, — сказал Чимин. — И мы решили покупаться. — В сентябре. — Ну да. — Ночью. — Ага. — В одежде. — Спонтанно вышло, — Чимин попытался пожать плечами так, чтобы это выглядело небрежно. — И мы купались не в одежде. Сокджин долго смотрел на него. Очень долго. Его глаза — тёмно-карие, почти чёрные, — изучали лицо Чимина, и под этим взглядом Чимину всегда становилось немного неуютно. Не потому что он боялся брата. А потому что этот взгляд говорил: «Я знаю, что ты врёшь. Но я так устал, что не буду допытываться». — Если ты заболеешь, — сказал Сокджин наконец, — лечить тебя будет не на что. У нас кончились деньги до следующей недели. Чимин не ответил. Просто стоял и смотрел в пол. — Ладно, — сказал Сокджин и отступил на шаг. — Иди спать. Чимин развернулся и пошёл к лестнице. На ходу он стянул куртку — мокрую, тяжёлую, — и бросил её прямо на пол в коридоре. За ней последовала рубашка, которую он сорвал через голову. Майку он тоже стянул, оставшись голым по пояс, и холодный воздух дома коснулся его кожи, заставляя её покрыться мурашками и мелкими пупырышками. Он не обернулся, но чувствовал спиной взгляд Сокджина. Знал, что тот смотрит ему вслед, и в этом взгляде — не злость, а та самая застарелая, глубокая тревога, которую Сокджин никогда не высказывал словами. Ступеньки скрипели под босыми ногами очень громко в тишине дома. Где-то на втором этаже скрипнула кровать — Хёджин перевернулась во сне. Из-за двери Ирэн доносилось мерное дыхание — она спала, и это было хорошо. Ей нужен был сон. Ванная была крошечной. По правде говоря, вся их ванная была размером чуть больше шкафа: душевая кабина, треснувшая раковина, унитаз с вечно подтекающим бачком —Сокджин обещал починить уже полгода, — и зеркало, по которому змеилась трещина — Чонгук когда-то случайно задел его головой во время одной из своих молчаливых истерик. Но сейчас Чимину было всё равно. Он повернул кран до упора. Трубы загудели — низкий, утробный звук, который разносился по всему дому, — и через минуту из душевой лейки потекла вода. Горячая. Почти кипяток. Бойлер работал — сегодня ему повезло. Он встал под струю. Горячая вода ударила по плечам, и это было похоже на возвращение к жизни. Мышцы, затёкшие от долгой ходьбы, от дрожи на ветру, от напряжения в драке, начали расслабляться. Пар заполнил крошечную ванную, и зеркало запотело, и в этом тумане Чимин мог остаться один — по-настоящему один, — и позволить себе думать. Союн. Образы возвращались, как приливная волна. Вот она стоит в дверях разгромленного дома, с бейсбольной битой на плече, и говорит: «Хочу заняться бейсболом». Он смеялся тогда — он помнил свой смех, громкий, искренний, почти неуместный посреди этого погрома. Вот она лезет через забор — юбка задирается, открывая бедро, и ей плевать. Вот она бежит к воде, сбрасывая кеды, и орёт что-то про мост и небо. Вот она прижимается к нему в воде — горячая, несмотря на холод, — и её губы находят его губы, и всё остальное исчезает. Он вспомнил её тело. Вспомнил, как оно ощущалось в его руках — тонкое, с выступающими позвонками и острыми лопатками, — и как это противоречило той силе, с которой она сжимала его бёдра. Вспомнил, как он вошёл в неё, и она вскрикнула — не от боли, а от чего-то другого, от того же бешеного восторга, который гнал её всю ночь. Вспомнил, как она двигалась с ним в одном ритме — её бёдра навстречу его толчкам, — и как её внутренние мышцы сжимались вокруг его члена. Вспомнил, как она кончила — сильно, с криком, который разнёсся над водой и растаял в шуме прибоя. И как потом он сам кончил в неё, и она держала его, не давая выйти. Член снова напрягся от воспоминаний, и Чимин выругался сквозь зубы. — Да твою ж мать, — прошептал он в пар. Он дрочил себе редко — не потому что считал это зазорным, а просто времени не было и уединения тоже. Но сейчас, стоя в этой крошечной ванной, он закрыл глаза и обхватил себя ладонью. Несколько движений — быстрых, грубых, подкреплённых воспоминаниями о ней, — и он кончил в кафельную стену, кусая губу до боли, чтобы не застонать и не разбудить весь дом. Сперма смешалась с водой и утекла в слив. Он постоял ещё минуту, упёршись лбом в холодный кафель и тяжело дыша. Потом выругался ещё раз — теперь с чувством — и повернул кран в сторону синей отметки. Ледяная вода ударила по телу, и он ахнул, но не отстранился. Надо было остыть. Во всех смыслах. Он вытерся жёстким полотенцем — из тех, что уже сто раз стирали и которые пахли порошком, — и почистил зубы, глядя в запотевшее зеркало. Отражение показало ему парня с красными, уставшими глазами, мокрыми волосами и ссадиной на скуле, которая уже начала заживать, но всё ещё выглядела свежей. Он потрогал её пальцем — больно. «Подарок из подворотни», — подумал он. Вышел из ванной и направился в свою комнату. Дверь в их с Чонгуком комнату он открыл так же бесшумно, как входную. Проскользнул внутрь, закрыл за собой, сделал шаг к лестнице на верхнюю койку... — Ты поздно. Голос раздался снизу. Тихий, но в полной тишине комнаты — отчётливый, как щелчок. Чимин замер, ухватившись за перекладину лестницы. Вода всё ещё капала с его мокрых волос на деревянный пол. — Прости, разбудил, — сказал он, не оборачиваясь. — Я не спал. Чимин обернулся. Чонгук сидел на своей койке, опираясь спиной на подушку и стену, и смотрел на него. В тусклом свете уличного фонаря, проникающем сквозь незашторенное окно, его лицо казалось ещё бледнее обычного — почти фарфоровым, — а глаза, и без того большие, выглядели сейчас просто огромными, как два тёмных колодца. — Почему? — спросил Чимин. — Не спалось. — Чонгук пожал плечами. — Где ты был? — Гулял. — Один? Чимин помедлил. Он не хотел врать Чонгуку — не потому что боялся разоблачения, а потому что Чонгук всегда чувствовал ложь. У него было на это чутьё, как у собаки на запах. — С... друзьями, — сказал он и запнулся, потому что «друзья» было не совсем правильным словом. «С девушкой, которая разгромила дом, а потом трахнула меня в море» — это, пожалуй, было слишком. Чонгук кивнул. Кажется, он не поверил. Но не стал допытываться. Вместо этого он сказал то, чего Чимин совершенно не ожидал: — В следующий раз возьми меня с собой. Чимин уставился на него. Чонгук смотрел в ответ — прямо, без улыбки, без тени каприза. Абсолютно серьёзно. — Куда? — спросил Чимин. — Куда бы ты ни ходил. — Чонгук снова пожал плечами — ему, кажется, самому было неловко это формулировать, но он продолжал: — Ты уходишь по ночам и возвращаешься мокрый, с ссадинами, и выглядишь... довольным. Я тоже так хочу. Чимин смотрел на него и не знал, смеяться ему или нет. Чонгук с его странными, пугающими глазами. Чонгук, который разбивал носы одноклассникам без тени эмоций. Чонгук, который носил перчатки даже в помещении и, возможно, мучил животных — Чимин не был уверен, но подозревал. И вот он сидит на койке, как обычный тринадцатилетний пацан, и просит взять его с собой погулять. — Ты ещё мелкий для такого, — сказал Чимин. — Мелкие — это Хёджин. И Бомгю. — И ты. — Я старше, чем ты думаешь. — Когда ты перестанешь разбивать носы в школе, тогда и поговорим, — бросил Чимин и полез наверх. — Это другое, — сказал Чонгук в темноту, когда Чимин уже залез под одеяло. — Конечно, — отозвался он. — Всегда другое. Чонгук замолчал. Чимин лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как сон подступает — тяжёлый, вязкий, как болото. Он знал, что Чонгук всё ещё не спит. Чувствовал это по тому, как тихо тот дышал — не так, как дышит спящий человек. Он думал о чём-то, этот мелкий странный пацан. Но Чимин был слишком измотан, чтобы спрашивать. Завтра в школу. Через три часа.

***

the neighbourhood - daddy issues (tiktok remix + slowed)

Воздух внутри был тёплым и неподвижным. Пахло деревом — старые половицы, почти новая мебель, — и книгами, и чем-то травяным, может, чаем, который отец заваривал по вечерам. На стенах висели фотографии в простых деревянных рамках: море на закате, горы в тумане, Союн в детстве, с двумя косичками и без переднего зуба, отец с какой-то наградой. В углу стояла гитара — акустическая, с потёртым грифом, на которой Намджун иногда играл по вечерам, когда Союн не могла уснуть. Дом был уютным. Слишком уютным для того, что должно было сейчас произойти. В гостиной горел свет. Не верхний — торшер. Старый, с тканевым абажуром горчичного цвета, который давал мягкий, почти оранжевый свет и отбрасывал на стены длинные тени. В этом свете диван казался островом в море полумрака. И на этом острове сидел человек. Ким Намджун. Её отец. Он был высоким — очень высоким, метр восемьдесят с лишним, — и в свои сорок с небольшим сохранял ту особую стать, которая заставляет людей оборачиваться на улице. Широкие плечи, длинные ноги, руки, которые умели и играть на гитаре, и держать дочь, когда у неё случалась истерика. Сейчас он был одет по-домашнему: старые штаны, простая серая футболка. Очки в тонкой оправе, которые он надевал для чтения, были сдвинуты на лоб, и от этого лицо казалось моложе и уязвимее. Он сидел и ждал её. Союн замерла в дверном проёме. С её волос всё ещё капала вода, смешанная с морской солью, и лужица собиралась на полу у босых ног. Худи, мокрое и тяжёлое, сползло с одного плеча. Юбка прилипла к бёдрам. Колготки были порваны ещё до того, как она полезла в воду. Она выглядела как человек, которого выбросило на берег после кораблекрушения. Как человек, который прошёл через что-то огромное и всё ещё не вернулся обратно. Намджун поднял голову. Он не кричал. Он никогда не кричал — даже когда хотелось. Его голос, когда он заговорил, был ровным и тихим. — Ты принимала таблетки? Союн не ответила. Она смотрела куда-то мимо него, в стену, где висела фотография гор в тумане. — Союн. — Да, — сказала она. — Да, принимала. Он встал. Подошёл к ней. Он не торопился — двигался медленно, как подходят к раненому животному. Остановился в шаге, достаточно близко, чтобы видеть. Её глаза. Её зрачки — не расширенные от наркотиков, нет, — но горящие. Воспалённые. Блуждающие. Он знал этот взгляд. Он видел его тысячу раз. У неё. У её матери. — Ты не принимаешь, — сказал он. — Я вижу. — Ты не можешь видеть, — Союн дёрнула плечом. — Я живу с тобой семнадцать лет, — ответил он всё тем же ровным, тихим голосом. — Я менял тебе подгузники. Я учил тебя читать. Я сидел с тобой по ночам, когда тебе было страшно. Ты думаешь, я не знаю, как выглядят твои глаза? Союн сжала зубы. Она всё ещё не смотрела на него. — Таблетки не помогают, — сказала она. — Помогают. — Ты не знаешь, что я чувствую! — голос её взлетел выше, и в нём зазвенело что-то опасное, как натянутая струна. — Ты не можешь знать! Ты не... ты не был там! Ты не чувствовал этого! — Я не был там, — согласился Намджун. — Но я видел. Я видел твою мать. Тишина. Слово повисло в воздухе — «мать», — и на секунду весь дом, казалось, замер. Даже половицы перестали скрипеть. Даже ветер за окном стих. — Она тоже говорила, что таблетки не помогают, — продолжал Намджун. — Что ей плохо от них. Что она не хочет быть «овощем». Что лучше чувствовать хоть что-то, чем ничего. Она переставала их пить. И тогда начиналось. Сперва — вот это. — Он обвёл рукой её состояние. — Бессонница. Энергия. Восторг. Ты чувствуешь себя всемогущей, правда? Тебе кажется, что ты можешь всё. Что ты — бог. Союн вздрогнула. Он попал в точку. — А потом, — продолжал Намджун, — через несколько дней — неделю, может быть — наступает другое. Ты просыпаешься и не можешь встать. Мир становится серым. Еда не имеет вкуса. Ты не можешь вспомнить, зачем живёшь. И это длится неделями. Месяцами. Ты знаешь, о чём я говорю. Союн молчала. Молчала так, будто слова вырвали у неё с корнем. — Она не выдержала, — сказал Намджун очень тихо. — Однажды она не выдержала. — ЗАМОЛЧИ! Крик ударил по комнате, отразился от стен, зазвенел в оконных стёклах. — Замолчи! — Союн кричала, и слёзы, которые она сдерживала всю ночь — всю эту бешеную, маниакальную ночь, — хлынули потоком. — Не смей говорить о маме! Ты всегда так! Каждый раз! «Мама не пила таблетки, мама умерла, ты закончишь как мама!» Я не мама! Я не она! Я не хочу быть как она! Я не хочу слышать о ней! Я! Не! Она! Голос сорвался. Истерика накрыла её, как волна, — та самая, которую он ждал. Её тело начало трясти, сперва мелко, потом крупно, плечи затряслись, зубы застучали, хотя в доме было тепло. Она обхватила себя руками — тонкие пальцы вцепились в плечи, ногти впились в мокрую ткань худи, — и начала раскачиваться взад-вперёд, как ребёнок, который пытается себя успокоить. — Я не хочу, — повторяла она, и голос был уже не криком, а хриплым шёпотом. — Я не хочу. Мне плохо. Мне плохо, когда я их пью. Я как пустая. Как будто меня нет. Как будто я мёртвая. Я не хочу. Я не хочу. Я не хочу. Намджун подошёл. Медленно. Осторожно. Положил руки ей на плечи — большие ладони, тёплые, — и она не отшатнулась. — Тише, — сказал он. — Тише, моя хорошая. Тише. Он начал гладить её по голове. По мокрым, спутанным волосам, пахнущим морем и солью и чем-то ещё — сигаретами, кажется. Она курила, подумал он отстранённо. Надо будет поговорить и об этом — но не сейчас. Сейчас ей нужно было другое. — Тише, — повторял он, и его голос был низким и тёплым, и он укачивал её, как в детстве. — Я здесь. Я с тобой. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Ты сильная. Ты сильнее, чем думаешь. Ты сильнее, чем мама. Ты справишься. — Папа, — всхлипнула она, и это слово — «папа» — вырвалось из неё как последний крик о помощи. — Папа, я устала. Я так устала. — Я знаю, — прошептал он, обнимая её. — Я знаю. Но мы справимся. Ты только пей таблетки. Пожалуйста. Пожалуйста, Союн-а. Пей таблетки. Не бросай меня. Не бросай меня, как она. Она сломалась. Ноги подкосились, и Намджун подхватил её, опускаясь вместе с ней на пол. Она рыдала, уткнувшись лицом в его грудь, и слёзы текли по её щекам, впитываясь в его серую футболку. Её плечи тряслись. Её дыхание было рваным и судорожным, и каждый всхлип был как удар. А он держал её. Просто держал. И гладил по голове. И говорил что-то — слова, которые не имели особого значения, но имели интонацию: «Тише, тише, я здесь, я с тобой, мы справимся». Он не знал, сколько времени они так просидели на полу. Минуту? Пять? Десять? Время в такие моменты текло иначе — оно то растягивалось, как резина, то схлопывалось в точку. Наконец её дыхание начало выравниваться. Рыдания стали тише, потом превратились во всхлипы, потом — в редкие, глубокие вздохи. Она всё ещё дрожала, но уже не так сильно. — Давай, — сказал он мягко. — Тебе нужно в душ. Смыть соль. Согреться. Она не ответила, но позволила поднять себя с пола. Пошла к лестнице — медленно, как сомнамбула, не оборачиваясь, — и скрылась наверху. Намджун постоял ещё минуту, глядя на мокрые следы на деревянном полу. Потом стянул очки со лба, протёр их краем футболки и пошёл на кухню. В ящике у холодильника лежали лекарства. Оранжевые пузырьки с белыми крышечками. Разные названия, разные дозировки. Он знал их наизусть — мог бы разбудить среди ночи и перечислить. Литий. Кветиапин. Ламотриджин. Каждое — с определённой целью: одно стабилизирует, другое смягчает манию, третье поддерживает фон. Комбинация, подобранная годами, которую её мать так и не смогла принять. Он достал нужные, вытряхнул таблетки на ладонь и налил стакан воды. Через полчаса, когда Союн спустилась — волосы мокрые, но чистые, переодетая в сухую пижаму с рисунком в мелкий цветочек, с красными от слёз глазами, — он ждал её в гостиной. Протянул ладонь с таблетками. Стакан воды. Она посмотрела на таблетки. Потом на его лицо. В его глазах она увидела не упрёк. Не разочарование. Только любовь. И страх. — Прости, — сказала она. — Всё в порядке. — Он погладил её по щеке. — Пей. Она проглотила таблетки. Запила водой. Поставила стакан на столик. — Я пойду спать, — сказала она. — Иди. Я люблю тебя. — Я тоже, пап. Она ушла наверх. Намджун остался один в гостиной. Он постоял, глядя на лестницу, потом выключил торшер и сел в темноте. Он знал, что следующие дни будут тяжёлыми. После мании всегда наступает спад — это закон. Таблетки смягчат удар, но не предотвратят его полностью. Завтра она, возможно, не сможет встать с кровати — и он будет сидеть рядом, приносить ей еду, которую она не захочет есть, и говорить слова, которые она не услышит. Так было уже много раз. Так будет снова. Но он справится. Он всегда справлялся. С ней. С её матерью. Это было его бремя — и его выбор. Он не мог её вылечить. Мог только быть рядом. И он будет. Сквозь щель в шторе пробился первый луч солнца. Начинался новый день. Тяжёлый, но новый.