Bent, Not Broken

ravyn lenae - love me not (slowed + reverb)

***

Чимин открыл глаза сам. Никто его не будил. Никто не тряс за плечо, не стягивал одеяло, не кричал в ухо. Он просто открыл глаза и увидел потолок своей койки — всё те же обои с отслаивающимся уголком, всё то же пятно от раздавленного комара. За окном было светло — утренний свет только начинал заполнять комнату, серый и мягкий, без обычной сентябрьской яркости. Значит, ещё не поздно. Или, наоборот, ещё рано. Он моргнул. Потянулся. И вдруг понял: он выспался. Это было такое редкое ощущение, что он не сразу его узнал. Голова не гудела. Глаза не слипались. Тело не ныло, не просило ещё пять минут, ещё десять, ещё полчаса. Он лежал под одеялом — простым, тонким, с выцветшим узором, — и чувствовал, как внутри разливается что-то похожее на... бодрость? Энергию? Жизнь? «Надо же», — подумал он. Просто проспал целую ночь без пробуждений. Никаких кошмаров, никаких полуночных криков Бомгю, никакого похмелья. Впервые за несколько дней его тело получило то, чего так долго требовало. Поспал почти сутки — с прошлого вечера до сегодняшнего утра. Организм, видимо, включил режим восстановления. Чонгук внизу ещё спал — Чимин слышал его ровное, глубокое дыхание и видел край одеяла, которое поднималось и опускалось. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами, он спустился с верхней койки и нашарил ногами холодный пол. Босые ступни приятно холодило, и это ощущение окончательно разбудило его. Он был в одних трусах — наверное, разделся посреди ночи. Старые хлопковые боксеры с вытянутой резинкой, которые он носил уже, наверное, года два. Он потянулся, разминая затёкшие плечи, и направился к двери. В коридоре было тихо. Дом ещё спал, и это было странно — обычно кто-то уже гремел на кухне, кто-то хлопал дверью ванной, кто-то кричал снизу «где мои носки». Но сейчас было тихо, и в этой тишине Чимин прокрался в ванную, надеясь, что ему повезёт. Повезло. Вода была горячей. Не тёплой, не чуть тёплой, а по-настоящему горячей — почти обжигающей, с паром, заволакивающим зеркало. Бойлер, видимо, работал сегодня в полную силу, и Чимин встал под душ с чувством глубокой, почти религиозной благодарности. Горячая вода ударила по плечам, по спине, потекла по груди, смывая остатки сна и усталости. Он стоял, упёршись ладонями в кафель, и позволял воде делать своё дело. Мышцы расслаблялись. Мысли прояснялись. Жизнь налаживалась. Он вымыл голову — тем же дешёвым шампунем, которым пользовались все в доме, с резковатым цветочным запахом, — и тщательно тёр себя мочалкой, пока кожа не покраснела. Потом постоял ещё немного под струями, наслаждаясь последними минутами тепла, и выключил воду. Полотенце было жёстким, но пахло стиральным порошком и чем-то домашним. Он вытерся, повесил его на крючок и, снова в одних трусах, открыл дверь. В коридоре стояла Ирэн. Она была уже одета в форму медсестринского колледжа — белый верх, — волосы собраны в тугой пучок. Она явно ждала своей очереди в ванную и теперь стояла, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Увидев его, она не удивилась. — Долго ты, — сказала Ирэн. — Я не знал, что ты ждёшь. — Теперь знаешь. — Она отлепилась от стены. — Ты вчера не взял свою долю денег. Они в коробке. Забери перед школой. — Хорошо. Спасибо. — И надень что-нибудь. Тут Хёджин ходит. — Хёджин знает, как выглядят люди в трусах. — Чимин. — Ладно-ладно. Она закатила глаза и скрылась за дверью ванной. Чимин пошёл в свою комнату, чувствуя, как капли воды с мокрых волос стекают по голой спине, оставляя холодные дорожки. Оделся он быстро — школьная форма, которую он ненавидел, но носил, потому что положено: мятая рубашка, синтетические брюки, кеды. Сверху накинул толстовку — по утрам в доме было прохладно, а отопление ещё не включали. Пригладил волосы перед мутным зеркалом, даже не пытаясь уложить их во что-то приличное. Спустился вниз. На кухне было пусто. Чимин остановился в дверях, оглядывая пространство. Тарелки на столе — пустые, немытые со вчерашнего вечера. Чашки с засохшим кофейным осадком на дне. Крошки на клеёнке. И никого. Он был первым. Это случалось так редко, что он не сразу понял, что делать. Обычно, когда он спускался, кто-то уже был на кухне: Ирэн варила кофе, Хосок заваривал свой вечный рамён, Сокджин что-то искал в холодильнике. Но сегодня — никого. Только тишина и запах вчерашнего ужина, ещё не выветрившийся из гостиной. «Ну, — подумал он, — раз я первый, значит, я и готовлю». Это было негласное правило их семьи: кто первый встал, тот и кормит остальных. Никто не объявлял его вслух, никто не записывал в устав, но все соблюдали. Даже Чимин. Он открыл холодильник. Яйца — есть, несколько штук в картонной коробке. Молоко — почти закончилось, но на омлет хватит. Лук — засохший, но сойдёт. Немного сыра в уголке, завёрнутый в плёнку. Овощи, которые надо было доесть ещё вчера. — Ладно, — сказал он вслух сам себе. — Будет омлет. Он разбил яйца в миску, найденную в шкафу, добавил молока, соли, начал взбивать вилкой — венчика у них не было, да и не нужен он был. Порезал лук, сыр натёр на крупной тёрке. Плита зажглась не с первого раза — зажигалка кончилась, а новую никто не купил, пришлось искать спички в ящике, где хранился всякий хлам. Сковорода зашипела. Яичная смесь полилась на горячее масло и начала пузыриться по краям. Он как раз переворачивал омлет лопаткой, когда на лестнице раздались шаги. Тяжёлые, узнаваемые. Сокджин. — Ого, — раздался его голос за спиной. — Ты готовишь? Чимин обернулся. Сокджин стоял в дверях кухни, уже одетый в рабочую форму — тёмную рубашку, которую он носил в утренние смены, — и смотрел на него с выражением лёгкого, приятного удивления. Его волосы были влажными после душа, а лицо — не таким уставшим, как обычно. — Ну да, — сказал Чимин, возвращаясь к сковороде. — Я первый встал. — Похвально. — Сокджин подошёл ближе, заглянул через плечо. — Омлет? — Ага. — Не подгорел? — Я умею готовить омлет. — Ты умеешь заваривать рамён. — Я умею готовить омлет, — повторил Чимин с нажимом. — Это не сложнее рамёна. Сокджин хмыкнул, похлопал его по плечу — тяжело, но по-братски, — и пошёл к столу. Постепенно начали подтягиваться остальные. Хосок появился первым из младших — он влетел на кухню, даже не переодевшись после сна: пижамные штаны в клетку и белая футболка с кофейным пятном на груди. Его волосы торчали во все стороны, как воронье гнездо, но глаза уже сияли обычной утренней бодростью, которой Чимин никогда не понимал. — О! — воскликнул он, увидев Чимина у плиты. — Чимин готовит! Это что, конец света? Где мой телефон, мне надо заснять это для истории! — Заткнись и садись, — бросил Чимин без злости. — А что у нас? Омлет? Я люблю омлет. Особенно когда его готовит кто-то другой. — Хосок уже плюхнулся на стул и подпёр голову рукой. — А кофе есть? — Сделай сам. — Ты такой заботливый. Следующей спустилась Хёджин — уже полностью одетая в школьную форму, с аккуратно заплетёнными хвостиками, сегодня сама, и получилось почти ровно, только один чуть ниже другого и с неизменным блокнотом под мышкой. Она замерла в дверях, увидев Чимина у плиты, и её брови поползли вверх. — Ты рано встал, — констатировала она. — А ты поздно легла, — парировал Чимин. — Опять рисовала до полуночи? — Это был важный рисунок. — Что на этот раз? Единорог? — Дракон, — сказала она с достоинством. — Огнедышащий. Не путай. Чонгук, как всегда, появился беззвучно. Просто однажды Чимин повернулся, а он уже сидел на своём месте, сгорбившись над столом. Никто не заметил, когда он вошёл. Школьная форма на нём сидела мешковато — всё было на вырост, — а серая толстовка накинута поверх, капюшон откинут назад. Короткие волосы торчали ёжиком. Он молча взял бутерброд и начал есть, глядя в одну точку. Ирэн пришла, когда омлет уже был готов, приведя с собой Бомгю — малыш был в пижаме с динозаврами и тёр кулачками глаза, явно только что проснувшийся и недовольный этим фактом. Он хныкал, тычась лицом в бедро Ирэн, и та вела его за руку, мягко, но настойчиво. Кто-то должен был забрать его позже — возможно, Сыльги. — Садитесь, — скомандовал Чимин, ставя сковороду на подставку в центре стола. — Пока горячее. — Даже не подгорел, — заметил Сокджин, накладывая себе кусок. — Я же говорил. — Да, но я не верил. Юнги спустился последним. Было слышно, как хлопнула дверь наверху, потом раздались его тихие шаги на лестнице. Он вошёл на кухню в своей неизменной чёрной толстовке с капюшоном, надвинутым на глаза, и в школьных брюках. Толстовка поверх формы — он никогда не соблюдал дресс-код до конца. Мятные волосы, как обычно, были в художественном беспорядке — он, кажется, даже не причесался. — Омлет? — спросил он, глядя на стол. — Чимин приготовил, — сообщил Хосок с набитым ртом. Юнги перевёл взгляд на Чимина и слегка приподнял бровь. — Удивил. — Все сегодня удивляются, — буркнул Чимин. — Садись уже. Юнги сел. За столом стало тесно и шумно. Передавали тарелки, делили оставшийся хлеб, наливали чай и кофе. Хосок рассказывал что-то про доставки — какой-то клиент заказал три коробки рамёна на пятый этаж без лифта, и он чуть не умер, но заработал чаевых. Ирэн слушала вполуха. Сокджин кормил Бомгю с ложечки, попутно обсуждая с Хёджин её успехи в школе. Чонгук молчал, но это было привычно. Хёджин, доев бутерброд, начала рисовать дракона прямо за столом, и чешуя у него получалась зелёной в синий горошек. Бомгю тянулся к карандашам, и Ирэн мягко отводила его руку. Чимин сидел, пил чай и наблюдал за всем этим с ощущением, которое он редко испытывал — что всё на своих местах. Что семья, несмотря ни на что, функционирует. — Кстати, — сказал Сокджин, когда основной голод был утолён и разговоры начали стихать, — сегодня с Бомгю твоя очередь. Чимин, который только что отпил чай, поперхнулся. — Что? — С Бомгю. Твоя очередь с ним сидеть. — Но я думал, что сегодня... — Я после утренней смены иду на вторую работу, — перебил Сокджин. — Туда Бомгю не возьмёшь. Ирэн на учёбе до вечера. Хосок работает после школы. Юнги... — он бросил взгляд на брата, — ...тоже занят. Чонгук и Хёджин в школе, после школы у Хёджин кружок. Остаёшься ты. — Но у меня были планы, — сказал Чимин. Сокджин отложил ложку и посмотрел на него. Тяжело. Спокойно. Устало. Без злости, но с той непреклонностью, которая не оставляла места для споров. — И что? Твои планы важнее Бомгю? Чимин открыл рот, чтобы возразить, и осознал — возразить нечего. Конечно, его планы не были важнее Бомгю. Его планы — пойти к школе Союн, найти её подруг, выяснить, где она, увидеть её — были эгоистичными. А Бомгю был ребёнком, за которым надо было присматривать. Простая арифметика, которую он не мог оспорить. Он вздохнул. — Ладно. Я посижу. — Спасибо, — кивнул Сокджин. — Я отдам его тебе после первой смены. Покорми его ещё раз и искупай вечером перед сном. — Хорошо. Завтрак подходил к концу. Чимин помыл посуду — это тоже было частью правила: кто готовил, тот и моет, — и, взяв свою долю денег из жестяной коробки, стоявшей на кухонном столе, отправился собираться в школу. В коробке лежало немного — пара купюр, мелочь. Он взял свою часть и сунул в карман. На сигареты хватит. Может, ещё на что-то.

***

Школьный день прошёл серо и невыразительно, как и большинство школьных дней. Чимин сидел на уроках и смотрел в окно. Деревья за окном начали желтеть — сентябрь перевалил за середину, и осень постепенно вступала в свои права. Небо было затянуто облаками, и солнце лишь изредка пробивалось сквозь них бледными лучами. Где-то на футбольном поле кричали младшие классы — у них была физкультура, — и крики их доносились сквозь закрытые окна приглушённым гулом. На математике он писал в тетради какие-то цифры, делая вид, что решает задачу, но на самом деле просто выводил бессмысленные узоры. На истории слушал рассказ учителя, но думал о другом. Образ каштановых волос и трёх родинок перед глазами снова и снова, как наваждение. После школы он, не задерживаясь, направился домой. Никаких обходных путей, никаких «зайти к Джинхо» — сегодня его ждал Бомгю. Дома уже был Сокджин. Он стоял в гостиной, всё ещё в рабочей рубашке — только верхняя пуговица расстёгнута, рукава закатаны до локтей, — и держал Бомгю на руках. Малыш был в уличном комбинезоне, явно только что с улицы, и на его щеках всё ещё горел румянец от ветра. Увидев Чимина, он издал радостный писк и потянулся к нему пухлыми ручками, чуть не вывалившись из рук старшего брата. — Осторожно! — Сокджин перехватил его поудобнее. — Вижу, меня ждали, — сказал Чимин, подходя. — Вот, — Сокджин передал ему Бомгю, и малыш тут же вцепился короткими пальцами в толстовку Чимина. — Он поел. Подгузник я только что поменял, так что пару часов можешь не проверять. Вечером — искупаешь и уложишь. Я к десяти вернусь. — Понял, — Чимин пристроил брата на бедре, чувствуя его тёплое, живое тело. — И проверь, чтобы Хёджин сделала уроки. Она обещает, что сделает, а потом рисует своих драконов. — Проверю. Сокджин хлопнул его по плечу, кивнул и вышел — быстро, уже на ходу застёгивая верхнюю пуговицу. Дверь хлопнула, и Чимин остался в гостиной один на один с маленьким братом. — Ну, — сказал он, глядя на малыша, — давай развлекаться. Вечер проходил по отлаженной схеме. Сперва — мультики. Чимин усадил Бомгю на плед перед телевизором — те же яркие персонажи, та же раздражающе-весёлая музыка, которая въедалась в мозг, — и сам сел в кресло. Малыш смотрел на экран заворожённо, с открытым ртом, периодически тыча пальцем в сторону особо ярких сцен и издавая восторженные звуки. Иногда он оглядывался на Чимина, как бы проверяя, здесь ли он, и Чимин каждый раз кивал: «Да, я тут, смотри дальше». Это было их ритуалом — Бомгю не любил оставаться в комнате один. Когда мультики закончились, Чимин покормил его разогретым рисом с овощами. Половина риса оказалась на нагруднике, половина на полу, но какая-то часть попала и в рот. Бомгю активно помогал ложкой — то есть размахивал ей, разбрызгивая еду по сторонам, — и Чимину приходилось уворачиваться. — Ты как пулемёт, — заметил он, вытирая рис с щеки. — Только вместо пуль — каша. — Ка, — повторил Бомгю и засмеялся. После еды Чимин проверил подгузник — пока сухой, можно подождать. Он снова усадил брата перед телевизором и понял, что у него есть немного времени для себя. В углу гостиной, на тумбочке у дивана, стоял старый семейный ноутбук. Тяжёлый, с треснутым уголком корпуса и экраном, который мерцал, если его наклонить под неправильным углом. Обычно его использовала Ирэн для учёбы, или Хосок — чтобы смотреть какие-то дурацкие видео, или Сокджин — чтобы проверить счета. Но сейчас, днём в будний день, никого из них не было. Чимин взял ноутбук, сел в кресло, положил его на колени. Бомгю, увлечённый новыми мультиками, не обращал на него внимания. Он открыл браузер. Зашёл в Инстаграм — он не был зарегистрирован, у него не было профиля и, честно говоря, не было телефона, на который можно было бы его завести, — но просматривать открытые профили это не мешало. В строке поиска он набрал: «Союн». И потом — «Ли Союн». И ещё — просто «Союн» на хангыле. Несколько десятков результатов. Он пролистывал их один за другим, вглядываясь в лица. Нашёл. Её профиль открылся, и сердце Чимина пропустило удар. Фотографий было немного — всего восемь. На самой первой она стояла на набережной, и ветер раздувал каштановые волосы, а она сама чуть улыбалась, глядя куда-то мимо камеры. На второй — с подругами в кафе, теми самыми, про которых говорил Джинхо: Джису с короткой стрижкой и яркой помадой, и Джиён с длинными волосами, забранными в высокий хвост. На третьей — просто её отражение в зеркале, размытое, снятое при плохом освещении. На остальных — она одна: на скамейке в парке, с книгой в руках; у какого-то уличного лотка с едой; на фоне заката. Никаких вызывающих поз, никаких откровенных селфи. Всё было сдержанно, даже скромно. И нигде — ни малейшего намёка на ту бешеную девушку, с которой он крушил дом и купался в море. Чимин долго вглядывался в каждую фотографию, пытаясь найти в ней ту Союн, которую он видел той ночью. Но на всех фото она была другой. Спокойной. Почти тихой. Улыбка — лёгкая, едва заметная, как будто она стеснялась показывать её полностью. Глаза — без огня. Обычная девушка. Красивая, да, но обычная. «Как странно, — подумал он. — Как будто два разных человека». Он пролистнул вниз, к комментариям. Под каждым фото было по нескольку штук — в основном от парней: «красивая», «давай познакомимся», «почему не отвечаешь в личке». Она не отвечала никому — ни одного её комментария под этими сообщениями. Чимин читал эти фразы, оставленные незнакомыми парнями, и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Кто эти придурки, которые пишут ей «красивая», как будто это что-то меняет? Как будто они её знают? Как будто они видели её в три часа ночи на пляже, как будто слышали её крик, когда она кончала в ледяной воде? А потом на смену раздражению пришло другое чувство. Гордость. Странная, собственническая гордость — чувство, которое было для него новым и от этого ещё более острым. Все эти пацаны писали ей в надежде, что она ответит. Но она не отвечала. А он — он был с ней. Она целовала его. Она прижималась к нему в ледяной воде. Она смотрела на него своими бешеными глазами и говорила: «Ты классный». Он вспомнил ту ночь — и тело отозвалось мгновенно. Её губы. Её стоны. То, как она сжимала его ногами, не давая выйти. Член начал твердеть, и он поёрзал в кресле, поправляя ноутбук на коленях. — Это та, с кем ты трахался и бухал позавчера? Голос раздался прямо за спиной, и Чимин вздрогнул так сильно, что ноутбук чуть не слетел с колен. Он захлопнул крышку и резко обернулся. Юнги стоял за креслом. Как он подошёл, как вошёл в гостиную — Чимин не слышал. Конечно, не слышал. Юнги всегда ходил бесшумно, как призрак, и это было одной из тех вещей, которые бесили Чимина больше всего. Он стоял, небрежно прислонившись к дверному косяку, в своей чёрной толстовке с капюшоном, руки в карманах. Мятные волосы падали на глаза — они были немного влажными, видимо, он только что умывался, — и взгляд был ленивым, но цепким, как у кота, который заметил что-то интересное. — Что? — выдавил Чимин. — Я спросил: это та девушка? — Юнги кивнул на закрытый ноутбук. — С которой ты бухал, трахался и купался в море. Чимин сжал зубы. Отпираться было бессмысленно — Юнги явно успел разглядеть экран до того, как он его захлопнул. — Да. Это она. — Красивая, — сказал Юнги без всякого выражения, как будто комментировал погоду. — Я бы тоже ей присунул. Что-то в груди Чимина вспыхнуло. Горячее, мгновенное, неконтролируемое — как сухой порох, к которому поднесли спичку. Он поднялся с кресла, сжимая кулаки. — Что ты сказал? Юнги не двинулся с места. Продолжал стоять в дверях, глядя на него всё тем же ленивым, оценивающим взглядом. Даже не моргнул. — Ты слышал. — Я не понял, — голос Чимина стал ниже, опаснее. — Повтори. — Я сказал, что она красивая, — повторил Юнги. И, чуть помедлив, добавил: — Расслабься. Я никуда не лезу. Просто высказал мнение. — Вот именно. Не лезь. Юнги чуть склонил голову набок. — Неужели она тебя так зацепила? — Это не твоё дело. — Ты только что готов был мне в морду дать за фразу «я бы ей присунул». — В его голосе слышалось не обвинение, а спокойный, почти научный интерес. — Значит, зацепила. Чимин молчал. Его кулаки всё ещё были сжаты, сердце колотилось где-то в горле. Он знал, что Юнги прав, — и именно это бесило его больше всего. Юнги смотрел на него ещё несколько секунд, потом пожал плечами — едва заметное движение под толстовкой, — развернулся и пошёл к лестнице. Его шаги прошелестели по коридору и стихли наверху. Чимин постоял ещё минуту, глядя на пустой дверной проём. Дыхание постепенно выравнивалось. Сердце возвращалось к нормальному ритму. «Что это было? — спросил он себя. — Я действительно чуть не ударил брата? Из-за слов о девушке, которую знаю пару дней?» Но где-то внутри он уже знал ответ. Да. Ударил бы. Потому что это была не просто девушка. Это была Союн. И он ещё никогда никого так не хотел защищать — даже от слов, даже от взглядов. — Ба! — раздался голос Бомгю. Чимин обернулся. Малыш стоял у телевизора и показывал пальцем на экран, где шла реклама какой-то игрушки. — Что, мультики кончились? — спросил Чимин. — Кончись! — подтвердил Бомгю. — Ладно, пошли купаться. Ванная на этот раз была свободна, и горячая вода, к счастью, ещё оставалась. Чимин наполнил пластиковую ванночку — она стояла в углу, специально для малыша, — проверил температуру локтем и усадил Бомгю внутрь. Тот сразу же начал хлопать по воде ладошками, разбрызгивая её во все стороны: на пол, на стены, на Чимина. — Эй, полегче! — Чимин отплёвывался от воды. — Ты меня утопишь. — Топишь! — радостно повторил Бомгю и ударил по воде снова. Чимин вздохнул и приступил к делу. Он тщательно вымыл брата, уделяя особое внимание складочкам на шее и за ушами, как учила Ирэн — «там скапливается грязь, а дети не умеют мыться сами». Малыш хныкал, когда вода с шампунем попадала в глаза, но в целом вёл себя смирно, занятый важным делом — попытками поймать мыльную пену ладошками. Иногда ему это удавалось, и тогда он издавал победный клич и показывал Чимину пену на ладони. — Молодец, — говорил Чимин. — А теперь давай голову. — Не-е-ет, — тянул Бомгю, но голову всё равно запрокидывал, потому что знал: процедура неизбежна. — Вот так. Терпи. Ты же мужик. — Музик, — соглашался Бомгю, надувая щёки. Наконец водные процедуры были закончены. Чимин вытащил брата из ванночки, завернул в большое полотенце, и тот стал похож на маленький пушистый кокон, из которого торчали только круглая голова и босые пятки. Малыш довольно гулил, пока Чимин нёс его в спальню — в комнату Ирэн и Хёджин, где стояла детская кроватка. Там он переодел Бомгю в сухую пижаму, с динозаврами, его любимую, уложил в кроватку и начал напевать что-то — без слов, просто мелодию, которую когда-то слышал от Сокджина. Через несколько минут Бомгю уже спал, посапывая и сжимая в кулачке край одеяла. Чимин вышел из комнаты, прикрыв дверь, и спустился вниз. Часы показывали почти десять. Чонгука не было. Сначала он подумал, что Чонгук в своей комнате. Поднялся наверх, открыл дверь — пусто. Койка аккуратно заправлена, пижама свёрнута на подушке — как всегда, в этом Чонгук был почти педантичен. Чимин заглянул в ванную — пусто. В комнату Юнги и Хосока — Хосок спал, раскинувшись звездой и свесив одну руку с кровати, а Юнги читал что-то в телефоне, лёжа поверх одеяла. — Чонгука не видел? — спросил Чимин. Юнги даже не поднял глаз от экрана. — Нет. Чимин спустился в гостиную. Ирэн сидела за столом, разложив конспекты, и что-то писала в тетради. Её волосы были всё ещё собраны в пучок, но несколько прядей выбились и висели по бокам лица — она явно не отвлекалась от учёбы уже несколько часов. — Ты Чонгука не видела? — спросил он. Ирэн подняла голову, и её ручка замерла над тетрадью. — Он разве не пришёл ещё? — Его нигде нет. В комнате нет, в ванной нет, внизу нет. Ирэн отложила ручку. Её глаза — уставшие, с красными прожилками от долгого чтения — наполнились той особенной тревогой, которая появлялась у неё каждый раз, когда кто-то из младших делал что-то непредсказуемое. — Может, он у одноклассников? — Я не знаю его одноклассников. Вообще. — Пойдём спросим у Юнги и Хосока. Они снова поднялись наверх. Хосок, разбуженный в этот раз Ирэн довольно бесцеремонным пинком в матрас, сел на кровати, тряся головой. — Что? Что случилось? Пожар? — Чонгук не вернулся, — сказала Ирэн. Сон с Хосока слетел мгновенно. — Что?! Когда?! Вы проверяли его комнату? — Проверили. Его нет. — Чёрт. — Хосок уже вскочил и начал натягивать джинсы прямо поверх пижамных штанов. — Я проверю дворы и парк за школой. Вы обойдите соседей. Ирэн уже доставала телефон и набирала Сокджина. Короткий гудок. Второй. Третий. И голос Джина в трубке — приглушённый, встревоженный: — Что-то срочное? — Чонгук не вернулся домой. Его нигде нет, и никто не знает, где он. В трубке повисла пауза — на секунду, но она показалась вечностью. — Я сейчас приеду. Ищите его. Обойдите весь район. Я позвоню, кому смогу. Короткие гудки. Они разошлись. Хосок выбежал на улицу, даже не завязав шнурки на разных кроссовках — он так и не заметил, что они разные. Юнги, к удивлению всех, тоже вышел — молча, без комментариев, накинув капюшон, и направился в сторону старых гаражей, где иногда тусовались подростки. Ирэн осталась с Хёджин, которую разбудил шум, и Бомгю и начала обзванивать больницы. На всякий случай. Просто чтобы исключить. Чимин вышел на улицу. Вечер был холодным. Ветер дул с залива, принося запах соли и водорослей. Фонари горели через один, и асфальт под ними был влажным — не то от недавнего дождя, не то просто от сырости. Чимин шёл быстрым шагом, засунув руки в карманы толстовки, и пытался вспомнить, куда мог пойти Чонгук. Одноклассники. Он знал адреса лишь пары из них — тех, к кому Чонгук иногда заходил, когда вообще снисходил до общения с людьми. Он стучал в двери, спрашивал, извинялся. Никто не видел. Никто не знал. Он зашёл в круглосуточный магазин — тот самый, с облупившейся вывеской, — спросил у продавца, не заходил ли мелкий пацан тринадцати лет, с короткой стрижкой и пустыми глазами. Продавец покачал головой. Он обошёл парк — качели, баскетбольную площадку, ржавую горку. Пусто. Тревога, которая началась с лёгкого беспокойства, теперь разрослась до настоящего страха, сдавливающего горло. Чимин шёл по ночным улицам и впервые за долгое время чувствовал, как в груди холодеет. Чонгук был странным. Чонгук делал пугающие вещи. Чонгук носил перчатки, чтобы не оставлять отпечатков, и, возможно, делал вещи похуже. Но он был братом. И если с ним что-то случится... Он вернулся домой через час, надеясь, что брат уже там. Но в гостиной сидела только Хёджин — бледная, с красными глазами, одетая в пижаму и укутанная в плед. Бомгю спал у неё на коленях, не подозревая о том, что происходит. — Нашли? — спросила она. — Пока... И тут входная дверь распахнулась. Чонгук. Он стоял на пороге, и с него текла вода. Не капли, не брызги — вода лилась с него потоками, как будто он только что вылез из бассейна или из моря. Короткие волосы облепили череп мокрой тёмной шапкой. Серая толстовка потемнела от влаги, прилипла к телу, обрисовывая худые плечи. Школьные брюки, в которых он ушёл утром, были насквозь мокрыми и тяжёлыми, и когда он сделал шаг вперёд, с них на пол натекла целая лужа, тут же впитавшаяся в старые половицы. — Какого хуя? — выдохнул Чимин. — Где ты был? Что с тобой? Чонгук посмотрел на него. Спокойно. Как будто не было этих часов поисков, не было тревоги, не было звонков в больницы и морги. Как будто он просто вышел в магазин за хлопьями и вернулся. — Я ходил купаться, — сказал он. Чимин моргнул. Потом ещё раз. — Куда?! — В море. — В море? — голос Чимина сорвался на крик. — Ты... ты ходил купаться? В море? Ночью? Один? Осенью? — Да. — Но почему? Зачем? Чонгук помолчал. Он стоял в луже воды, и его лицо — бледное, с пустыми тёмными глазами — не выражало ни раскаяния, ни смущения, ни страха. Только спокойствие. Абсолютное, непробиваемое спокойствие. — Ты не брал меня с собой, — сказал он. Чимин замер. Эти слова ударили его как пощёчина. Вот оно что. Пацан увидел, как он вернулся той ночью — мокрый, пьяный, довольный, — и запомнил. И решил повторить. В одиночку. По-своему. — Ты... — Чимин сжал кулаки, пытаясь подобрать слова. Гнев и страх смешались в одно горячее чувство, которое душило его. — Ты понимаешь, что случилось? Ты понимаешь, что мы все тебя искали? Ирэн обзванивала больницы и морги! Джин сорвался с работы! Хосок бегал по дворам! Я обошёл всех твоих одноклассников! Мы думали, что с тобой что-то случилось! Чонгук ничего не ответил. — Ты мог утонуть! — продолжал Чимин. — Море осенью холодное! Ты один! Ночью! Без никого! Если бы тебя накрыло волной, если бы ты замёрз, если бы... — Он осёкся, потому что Чонгук смотрел на него всё тем же пустым взглядом, и в этом взгляде не было ни капли понимания. Чимин глубоко вдохнул. Выдохнул. Потом вытащил мобильник, который дала ему Ирэн для связи, и набрал Сокджина. — Он вернулся. Живой. Мокрый. — Он помедлил. — Говорит, купался в море. В трубке повисла пауза. Потом — тяжёлый, долгий выдох, как будто Сокджин всё это время держал воздух в лёгких и только сейчас позволил себе дышать. — Мы едем. Через полчаса дом снова наполнился людьми. Сокджин вошёл первым — быстрым, широким шагом, всё ещё в рабочей рубашке, с ключами от машины, зажатыми в кулаке. За ним вбежал Хосок — запыхавшийся, взлохмаченный, в разных кроссовках. Потом бесшумно вошёл Юнги — он просто возник в дверях, как будто материализовался из тени. Ирэн спускалась сверху, услышав шум. Каждый из них, увидев Чонгука — мокрого, невозмутимого, стоящего посреди гостиной в луже воды, — реагировал по-разному. Сокджин — молча, тяжело, сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он не кричал. Просто смотрел. И этот взгляд был хуже любого крика — в нём была вся усталость, вся тревога, вся ответственность, которую он нёс на своих плечах. Хосок — всплеснул руками и выдал тираду, которая длилась минуты три. Из неё Чимин разобрал только отдельные фразы: «безответственный», «у меня чуть сердце не остановилось», «ты вообще о чём думал», «я в разные кроссовки обулся, и так и бегал между прочим!». Последнее было правдой — Хосок действительно бегал по району в разных кроссовках. Юнги молча стоял у двери и смотрел. Его лицо было непроницаемым. Но что-то в его позе — в том, как он не уходил, как оставался здесь, несмотря на то что шум и крики были не его стихией, — говорило само за себя. Ирэн подошла первой. Опустилась перед Чонгуком, взяла его лицо в ладони — холодное, мокрое, — повертела, осматривая, как пациента. Проверила зрачки, потрогала лоб, сжала плечи. — Ты не ранен? — спросила она. — Нет. — Не замёрз? — Немного. — Где ты был? — На Кваналли. — Долго? — Не знаю. Час, может. Она выдохнула — с облегчением и злостью одновременно. Потом шлёпнула его по затылку — легонько, скорее ритуально. — Дурак, — сказала она. Чонгук не спорил. — Я не маленький, — сказал он наконец, обводя всех взглядом. — Я просто хотел покупаться. Чимин ходил купаться. Ему можно. Все взгляды скрестились на Чимине. Он ничего не сказал, только сжал зубы. — Чимин ходил купаться с компанией, — сказал Сокджин. — И он старше. Это не значит, что ты должен повторять за ним всё. — Я не повторял. Я просто хотел. Сокджин сжал переносицу пальцами — жест, который означал крайнюю степень усталости. Ирэн взяла ситуацию в свои руки. — Всё, хватит. Все успокоились. Чонгук — в душ, быстро. И не выходи, пока вода горячая. Хёджин — спать, тебе завтра в школу. — Она обвела остальных взглядом. — Давайте обойдёмся без ночных скандалов. Утром поговорим. Чонгук без возражений пошёл в ванную. Хёджин, всё ещё прижимавшая к себе Бомгю, поднялась с дивана и поплелась наверх, бормоча что-то про то, как все в этой семье «дураки» и «ничего не понимают». Бомгю, который чудом не проснулся от всего этого шума, мирно спал у неё на плече. Ирэн заварила чай — большую кружку, с имбирём и лимоном, потому что лимон у них ещё оставался, — и приготовила что-то от простуды. Какие-то таблетки в блистере, которые она вытащила из аптечки. Поставила всё это на столик в гостиной и села на диван, устало вытянув ноги. Сокджин подошёл к холодильнику, открыл его и достал четыре банки пива. Раздал всем — Ирэн, Хосоку, Чимину... Юнги, который всё ещё стоял у двери, получил свою банку и открыл её одним пальцем. Все молча расселись в гостиной. Тишина была тяжёлой, но необходимой. Как пауза перед последним актом. Пили молча. Слышно было только, как наверху шумит вода в душе — Чонгук мылся. И как тикают часы на стене. Наконец Сокджин заговорил. Тихо. Устало. Но твёрдо. — Чимин. Чимин поднял голову. — Видишь, какой пример ты подал мелкому? — При чём тут я? — При том. — Сокджин отпил пива, и его горло двинулось при глотке. — Ты пришёл домой пьяный и мокрый. Ты рассказал об этом за завтраком — при всех, при нём. Он это услышал. Он это запомнил. И решил, что это круто. Что так можно. Что за это ничего не будет. — Я не виноват, что он лезет в море ночью. — Ты не виноват, — согласился Сокджин. — Но ты показал, что это нормально. Что это по-взрослому. Что если ты так делаешь, то и ему можно. Чимин допил пиво и поставил банку на столик. Металл глухо стукнулся о дерево. — Я тут ни при чём, — сказал он. — И это ничего не поменяет. Я буду приходить тогда, когда захочу. Я не перестану жить из-за того, что мелкий решил меня скопировать. Тишина стала ещё глубже. Сокджин ничего не ответил. Только смотрел на него тем же взглядом, что и на Чонгука. Усталым. Разочарованным. Взглядом человека, который тащит всё на себе и не получает помощи. Чимин выдержал этот взгляд несколько секунд, потом отвёл глаза, встал и пошёл наверх. Его шаги гулко отдавались на лестнице. В комнате Чонгук уже сидел на своей койке — чистый, переодетый в сухую пижаму, закутанный в одеяло, как в кокон. Перед ним стояла та самая кружка с имбирным чаем, и пар поднимался от неё, наполняя комнату пряным запахом. В этом паре лицо Чонгука казалось почти обычным — лицом уставшего тринадцатилетнего пацана, а не того странного, пугающего ребёнка, который мог разбить нос однокласснику без тени эмоций. Чимин закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Ты дурак, — сказал он тихо. Чонгук не ответил. — Серьёзно. Ты не мог предупредить? Сказать: «Я хочу покупаться. Можно я схожу на море?» Мы бы что-нибудь придумали. Сходили бы вместе. — Ты не брал меня, — повторил Чонгук, глядя в кружку. Чимин вздохнул. Отлепился от двери, подошёл и сел на край нижней койки — Чонгук подвинулся, давая ему место. — Слушай меня, — сказал Чимин, глядя не на брата, а куда-то в угол комнаты. — Я не беру тебя не потому что ты мелкий. Ну, не только поэтому. А потому что на вечеринках бывает опасно. Там люди пьют, дерутся, нюхают всякое. Тебе это сейчас не нужно. Понимаешь? Чонгук молчал, но слушал — Чимин чувствовал это. — Но вот что я тебе скажу. — Он повернулся к брату. — Когда ты немного подрастёшь, я тебя возьму. Обещаю. Не сейчас — через пару лет. Но возьму. И ты сам увидишь всё. А пока — не лезь в море ночью, окей? Мы все за тебя волновались. Даже Юнги выходил тебя искать. Ты знаешь, что Юнги вообще редко выходит куда-то ради других? А он вышел. Ты хоть понимаешь, что это значит? Чонгук поднял глаза. В них — тёмных, почти чёрных — на секунду мелькнуло что-то. Искра. Крошечная, но настоящая. Потом исчезла. — Хорошо, — сказал он. — Вот и договорились. Допивай чай и спи. Завтра поговорим с Джином. Он хлопнул брата по плечу — легонько, по тому самому месту, где одеяло образовывало горб, — встал и полез на свою койку. Улёгшись, он уставился в потолок. Где-то внизу ещё слышались голоса: Сокджин и Ирэн что-то обсуждали — негромко, почти шёпотом. Хосок в своей комнате, кажется, смеялся — нервно, с облегчением. Дом постепенно затихал, возвращаясь к нормальной жизни. Чимин закрыл глаза. Перед его внутренним взором снова всплыло лицо Союн. Её профиль в Инстаграм. Её улыбка на фотографиях — не бешеная, а тихая. И комментарии тех придурков, которые писали ей «красивая». Он вспомнил всё это — и одновременно вспомнил Чонгука, который сказал: «Ты не брал меня». И впервые за долгое время он подумал не только о себе.