Bent, Not Broken

The Kid Laroi - Nights like this (sped up)

***

Чимин проснулся с твёрдым намерением. Это было новое для него чувство — не просто желание, не мимолётный порыв, а именно намерение. Тяжёлое, как камень в груди, который не сдвинешь. Сегодня он увидит Союн. Чего бы это ни стоило. Он встал раньше обычного — даже будильник не понадобился. Просто открыл глаза в сером утреннем полумраке и понял: пора. Чонгук внизу ещё спал, и его дыхание было ровным и глубоким — после вчерашнего купания он, кажется, даже не простудился. Иммунитет у всей семьи был отменный. Чимин спустился вниз, когда на кухне ещё никого не было, сделал себе быстрорастворимый кофе — ложка порошка, кипяток, и готово, — и выпил его стоя, обжигая язык и глядя в окно. За окном медленно светало. Сентябрьское небо было затянуто лёгкой дымкой облаков, и солнце только-только начинало пробиваться сквозь них бледными лучами. На кусте гортензии, том самом, что посадила Рюджин много лет назад, ещё висели капли ночной росы. Он почти не спал — мысли о Союн крутились в голове, как заевшая пластинка. Два дня он пытался её найти. Дважды приходил к её школе. Листал её профиль в Инстаграм, пока Юнги не застал его за этим занятием. Она пропала после той ночи — как будто растворилась в воздухе, как будто была галлюцинацией, вызванной алкоголем и порошком. Но она не была галлюцинацией. Он помнил вкус её губ. Помнил три родинки под левым глазом. Помнил, как она кричала на тех парней в подворотне и как держала его, не давая выйти. «Что с ней?» — этот вопрос он задавал себе уже, наверное, в сотый раз. Сегодня он получит ответ. Школьные уроки тянулись бесконечно. Чимин сидел на математике и смотрел на часы — стрелки ползли с издевательской медлительностью. Госпожа Пак что-то объясняла, но её голос проходил сквозь него, даже не задевая. Он барабанил пальцами по парте. Смотрел в окно. Снова смотрел на часы. На третьем уроке он принял решение. Уйти с последнего. Если он дождётся окончания всех уроков, то до школы Союн доберётся слишком поздно — уроки у них заканчивались примерно в то же время, и он уже дважды промахивался. Значит, надо уйти раньше. На большой перемене он просто взял рюкзак и вышел за ворота. Никто его не остановил. Охранник дремал в своей будке, и Чимин проскользнул мимо, даже не пригибаясь. Дорога до Ёнсан-дона заняла около получаса. Он шёл пешком — денег на автобус было жалко, да и прогулка помогала успокоить нервы. С каждой минутой волнение нарастало. Какой она будет сегодня? Тихой и колючей, как при первой встрече? Или бешеной и неудержимой, как той ночью? Он не знал, какой вариант его пугал больше. «Может, никакой, — пронеслась в голове предательская мысль. — Может, её опять не будет». Он отогнал её и ускорил шаг. К школе он подошёл примерно за два урока до конца занятий. Пристроился у ворот — на этот раз на другой стороне улицы, под большим деревом гинкго, которое уже начало желтеть по краям листьев. Отсюда было видно и главный вход, и боковую калитку, через которую иногда выходили те, кто не хотел идти через толпу. Фонарный столб, к которому он прислонился плечом, был старым, с облупившейся краской и наклейками каких-то групп. Он скрестил руки на груди и стал ждать. Два урока — это много. Очень много, когда ты просто стоишь и смотришь на закрытые ворота. Первые полчаса прошли нормально. Он разглядывал школу — большое трёхэтажное здание с новым спортзалом и футбольным полем с настоящим газоном. Не то что их — облупившаяся краска, ржавые ворота без сетки, ямы на беговой дорожке. Здесь, в Ёнсан-доне, явно жили люди побогаче. Интересно, кто родители Союн? Она говорила что-то про отца, но он не запомнил. Или она не говорила. Вторые полчаса он начал нервничать. Мысли, которые он гнал от себя всю дорогу, вернулись. А что, если она не придёт? Что, если она перевелась в другую школу? Или заболела? Или просто не хочет его видеть? Может, та ночь ничего для неё не значила? Может, она вообще не помнит её? Может, она была под чем-то — под тем же, что и он, — и сейчас, протрезвев, жалеет? Он вспомнил её глаза — бешеные, горящие, — и покачал головой. Нет. Она была не под наркотиками. Он предлагал ей провериться, и она была готова идти в лабораторию. Это было что-то другое. Что-то, чего он не понимал. Второй час ожидания тянулся бесконечно. Чимин уже знал каждую трещину на асфальте под ногами, каждую ветку дерева, под которым стоял. Он успел посчитать окна на фасаде школы (сорок два), машины на парковке (восемь) и учеников, которые выходили из ворот по каким-то делам во время уроков (трое). Его спина затекла, и он переминался с ноги на ногу, разминая затёкшие мышцы. Наконец прозвенел звонок. Резкий, пронзительный звук разнёсся над школьным двором, и через минуту двери распахнулись, выпуская поток учеников. Шум, крики, смех, топот ног — всё это хлынуло на улицу, и Чимин выпрямился, вглядываясь в лица. Каштановые волосы. Бледная кожа. Три родинки. Он искал её глазами, переводя взгляд с одной девушки на другую, и сердце колотилось где-то в горле. Но минута шла за минутой, поток редел, а её всё не было. Вот стайка девушек в одинаковых юбках, обсуждающих что-то и смеющихся. Вот парень с гитарным чехлом за спиной. Вот учитель с портфелем. Вот ещё группа — и снова не она. Чимин тяжело вздохнул. Опять. Опять её нет. Но в этот раз он не собирался уходить с пустыми руками. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда заметил их. Джису и Джиён. Те самые девушки с фотографий — одна с короткой стрижкой и яркой помадой, вторая с длинными волосами, забранными в высокий хвост. Они шли вместе, о чём-то болтая и периодически заглядывая в телефон, который держала Джису. Они не заметили парня, который направлялся прямо к ним, пока он не оказался в двух шагах. — Эй, — сказал Чимин. Обе вздрогнули и обернулись одновременно. — О! — Джису прижала руку к груди. — Ты нас напугал! — Извините, — сказал Чимин. — Вы ведь подруги Союн? Девушки переглянулись. Короткая пауза, в которую между ними пробежала какая-то молчаливая коммуникация. — Допустим, — сказала Джиён. — А ты кто? — Меня зовут Чимин. Я... — он запнулся, подбирая слова. — У меня осталась её футболка. С вечеринки. Когда она облилась колой, я застирал пятно и отдал ей свою. А её футболка осталась у меня. Я хочу её вернуть. Снова пауза. А потом глаза Джиён расширились, и она толкнула Джису локтем. — О! — сказала она с совершенно другой интонацией — теперь в её голосе звучало узнавание. — Так это ты! Тот красавчик-торчок с вечеринки! Чимин моргнул. — Красавчик-торчок? — Ну да. — Джиён ухмыльнулась. — Союн рассказывала. Сказала, какой-то красавчик на вечеринке облил её колой, а потом затащил в ванную и пялился на неё в лифчике. А потом ещё и подрался за неё. Или вместе с ней? Я не поняла до конца. Она была немного... — Джиён покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — взвинченная. Чимин почувствовал, как уголки его губ дёрнулись вверх, но тут же осёкся. Она рассказывала о нём. Она помнила. — Да, это я, — сказал он. — Так где она? Улыбка Джиён померкла. Джису опустила глаза. — Союн... — начала Джиён и запнулась. — Её пока не будет. Довольно долго. — Почему? Она заболела? — Не совсем. — Джиён переглянулась с Джису, и та едва заметно покачала головой. — Это не наше дело, если честно. И не твоё. Просто... у неё такое бывает. Иногда она пропадает на неделю. Или на две. Или на месяц. И это нормально. Ну, не нормально, но... это не болезнь, не простуда. Это другое немного. Чимин нахмурился. Внутри что-то сжалось. — Что значит «другое»? — Я не могу тебе сказать. Это её личное. — Джиён говорила теперь тише, и в её голосе не было прежней бойкости. — Просто... не жди её в школе пока. Хорошо? Чимин молчал, переваривая информацию. Не простуда. Не болезнь. Пропадает на недели. У неё такое бывает. Его мозг пытался сложить фрагменты пазла, но они не сходились — не хватало кусочка, который он не мог найти, потому что даже не знал, что его нужно искать. — А где она живёт? — спросил он. — Я хочу её навестить. Джису поджала губы. — Не знаю... — Пожалуйста. — Чимин сам удивился тому, как это прозвучало. Не требование. Просьба. — Я просто хочу убедиться, что она в порядке. Я волнуюсь. Девушки снова переглянулись. На этот раз пауза была дольше. Потом Джису вздохнула и назвала адрес — улицу, номер дома. — Только будь осторожен, — добавила она. — У неё отец — полицейский. Он строгий. К ней лучше не приходить... ну, в нетрезвом виде. — Я не пью, — сказал Чимин. — Сегодня. Джису кивнула. Джиён добавила: — Удачи, красавчик-торчок. И они ушли, перешёптываясь и периодически оглядываясь на него. Чимин постоял ещё минуту, глядя им вслед, потом развернулся и зашагал в сторону магазина. Полицейский. Отец. Строгий. Нужно что-то принести — не с пустыми же руками идти. На цветы денег нет, да и глупо это. А вот хорошая шоколадка... Он зашёл в супермаркет и долго стоял у полки со сладостями перебирая варианты. Дешёвая плитка за тысячу вон? Нет, слишком просто. Большая коробка конфет? Не потянет по деньгам. В итоге он выбрал среднюю по размеру, но хорошую — тёмный шоколад с орехами, в красивой упаковке. Не дорого, но и не стыдно подарить. Он заплатил, сунул шоколадку в рюкзак и отправился по адресу.

***

the neighbourhood - daddy issues (tiktok remix + slowed)

Три дня. Сколько это — три дня? Для кого-то — мгновение. Для кого-то — вечность. Для Союн время больше не имело структуры — оно не текло последовательно, а лежало бесформенной массой, в которой она тонула. Часы сменялись часами. Свет за окном становился ярче, потом тускнел, потом снова ярче. Она не следила за этим. Всё началось после той ночи. Когда она пришла домой и прошла через истерику, через таблетки, через руки отца, которые гладили её по мокрым волосам, — тогда казалось, что худшее позади. Что она выплакалась и теперь уснёт. Но сон не пришёл. Ни в ту ночь, ни в следующую — точнее, пришёл, но не тот сон, который восстанавливает силы, а тяжёлое, свинцовое забытьё, после которого просыпаешься ещё более уставшей. Первые сутки после мании всегда были самыми странными. Переходное состояние. Энергия ещё не ушла полностью, но уже начала иссякать, как батарейка, которая садится неравномерно. Союн проснулась на следующее утро и почувствовала пустоту. Не физическую — физически она была в порядке, если не считать затяжной усталости после бессонной ночи, — а душевную. Как будто кто-то вынул из неё мотор и унёс. Она лежала в кровати и смотрела в потолок, на трещину, которая змеилась от угла к люстре. Эту трещину она знала с детства. В детстве она представляла, что это река, а люстра — озеро, в которое река впадает. Сейчас она просто смотрела на неё и не думала ни о чём. Отец приходил каждый час. Открывал дверь — тихо, осторожно, — заглядывал, спрашивал, не хочет ли она поесть. Она качала головой. Он ставил тарелку на прикроватную тумбочку и уходил. Через час возвращался — тарелка была нетронутой, — вздыхал, уносил, приносил новую. И так по кругу. Биполярное расстройство. Это название висело над их семьёй, как дамоклов меч. Не просто «перепады настроения», не «она просто эмоциональная», а клинический диагноз. Биполярное аффективное расстройство первого типа. Маниакальные эпизоды, длящиеся от нескольких дней до недели, за которыми следовали эпизоды глубокой депрессии. И чем ярче была мания, тем глубже оказывался спад — это было почти физическим законом, против которого медицина могла выставить лишь слабые барьеры в виде лития, антипсихотиков и стабилизаторов настроения. Мать Союн знала этот закон лучше, чем кто-либо. Она прошла через десятки циклов, прежде чем один из них — особенно тёмный, особенно глубокий — утянул её на дно навсегда. Вскрыла вены в ванной, когда Союн было восемь. Таблетки лежали на полке нетронутыми — она перестала их пить за две недели до этого. Теперь та же болезнь жила в её дочери. Переход от мании к депрессии не был резким. Это не выключатель, который щёлкает в один момент. Это спуск по лестнице, где каждая ступенька — новый уровень пустоты. Первая ступень началась на следующее утро после той ночи. Союн проснулась и поняла, что что-то изменилось. Мысли, которые ещё вчера неслись в голове с бешеной скоростью, сбавили темп. Она больше не хотела бежать на пляж, крушить дома или спорить с отцом. Она просто лежала и смотрела в стену. Обои в цветочек, которые она выбрала сама в четырнадцать. Тогда они казались ей красивыми. Сейчас — просто узор. Просто линии. В этот день она ещё могла встать. Сходила в душ — просто постояла под водой, даже не намыливаясь. Спустилась вниз, когда отец позвал её есть. Сидела за столом, ковыряла рис палочками, не чувствуя вкуса. Отец что-то говорил — она слышала слова, но они проходили сквозь неё. — ...я взял отпуск на несколько дней, — говорил он. — Пока ты не поправишься. — Я не больна, — ответила она. — Просто устала. — Я знаю. — Он помолчал. — Но давай я всё равно побуду дома. Она не спорила. На споры не было сил. Это и было самым страшным признаком — Союн всегда спорила. Союн всегда имела своё мнение. А теперь ей было всё равно. Вторая ступень наступила на следующий день. Она не встала. Просто не смогла. Тело было тяжёлым, как будто налилось свинцом. Каждое движение требовало таких усилий, что она отказывалась их совершать. Солнце за окном светило слишком ярко — она попросила отца задёрнуть шторы. Он задёрнул. В комнате стало темно, и это было лучше. Цвета потеряли насыщенность. Еда — вкус. Звуки доносились приглушённо, как будто сквозь вату. Отец говорил с ней, и она слышала слова, но они не доходили до сознания — просто плыли мимо. Мысли, если их можно было так назвать, стали тягучими и бессвязными. «Я ничего не стою». «Зачем я вообще». «Всем было бы лучше без меня». Они не были острыми — это не были мысли о самоубийстве. Просто... констатация. Тихая, тусклая, как лампочка, которая вот-вот перегорит. Таблетки она принимала — отец следил за этим. Литий, ламотриджин, кветиапин на ночь. Они смягчали спад, но не могли убрать его полностью. Ни одно лекарство в мире не могло просто взять и стереть депрессивную фазу. Оно могло лишь притупить края — сделать так, чтобы она не упала слишком глубоко. Чтобы не оказалась там, где оказалась её мать. Третья ступень была самой тёмной. На третий день Союн почти не открывала глаза. Она слышала, как отец заходит в комнату, как ставит тарелку на тумбочку, как тихо спрашивает: «Союн-а, может, попробуешь поесть?» Она не отвечала. Не потому что не хотела, а потому что голос отказывался работать. Слова формировались где-то в голове, но до горла не доходили. Отец садился на край кровати и молча сидел. Иногда гладил её по волосам — те самые волосы, которые ещё несколько дней назад развевались на ветру, пока она бежала к морю. Теперь они были тусклыми и спутанными, потому что она не мыла их и не расчёсывала. — Ты справишься, — говорил он. — Мы справимся. Просто нужно время. Она не верила ему. В этом-то и была суть депрессивной фазы — она стирала веру. Не в Бога, не в людей — в саму возможность улучшения. Будущее переставало существовать. Был только бесконечный, серый, вязкий момент настоящего, из которого не было выхода. Она думала о той ночи — о маниакальной ночи, — и воспоминания казались сном. Неужели это была она? Та девушка, которая крушила дом бейсбольной битой, которая бежала в ледяную воду, которая громко стонала, пока парень трахал её в море? Сейчас это казалось невозможным. Как будто та Союн была другим человеком. Или даже не человеком — существом, которое притворялось ею. Чимин. Она помнила его. Смутно, как сквозь туман. Красивое лицо. Синяк на скуле. То, как он смотрел на неё — не с жалостью, а с жадным, голодным интересом. Он был... забавным. Живым. Может быть, если бы она могла сейчас что-то чувствовать, она бы хотела его увидеть. Но она ничего не чувствовала. Отец приходил и уходил. Еда оставалась нетронутой. Тарелка с рисом стояла с утра до вечера, и рис засыхал, и овощи теряли последний цвет, и в конце дня он уносил её и приносил новую — с супом, с кашей, с фруктами, нарезанными аккуратными дольками. Он уговаривал, просил, умолял. Иногда она делала один глоток — просто чтобы он отстал. Но чаще просто лежала, отвернувшись к стене. Стена была белой. На ней ничего не было. И это было лучшее, что она видела за день.

***

Ким Намджун сидел в гостиной и не включал телевизор. Он сидел уже, наверное, час — или больше, он не следил за временем, — в старом кресле с продавленным сиденьем, которое помнило ещё его жену. Она любила это кресло. Говорила, что в нём удобно читать. Он до сих пор иногда находил её закладки в книгах на полке — старые, пожелтевшие, с выцветшими чернилами. Он не трогал их. Телевизор был выключен, радио молчало, даже телефон он поставил на беззвучный режим. В доме стояла такая тишина, что он слышал, как на кухне капает вода из крана — мерное «кап-кап-кап», — и как ветер шелестит листьями за окном. Ему нужна была эта тишина. Он слушал не звуки — он слушал комнату дочери. Пытался уловить шорох. Шаги. Голос. Что угодно. Но оттуда третий день не доносилось почти ничего. Почти. Иногда — скрип кровати, когда она переворачивалась. Иногда — тихий выдох. И всё. Ни слов, ни шагов, ни стука отодвигаемой тарелки. Еда, которую он оставлял на прикроватной тумбочке, стояла нетронутой до самого вечера. Рис засыхал. Суп остывал и покрывался плёнкой. Фрукты темнели на срезе. Он уносил их, выбрасывал, приносил новые — и цикл повторялся. Он знал этот цикл. Знал его до мельчайших подробностей — по жене, по дочери, по долгим годам, проведённым в ожидании, когда же лекарства подействуют. Биполярное расстройство было демоном, который жил в их семье. Он отнял у него жену. Теперь он пытался отнять дочь. Намджун снял очки и потёр переносицу. Без очков его лицо казалось старше и уязвимее — тонкие морщины вокруг глаз, которые он обычно прятал за стёклами, проступали отчётливее. Он устал. Не физически — физически он мог работать сутками, полицейская служба приучила, — а душевно. Глубинная усталость, которая накапливалась годами, как известняк на стенках чайника. Он думал о том, что надо бы позвонить на работу, предупредить, что задержится на больничном. Уже звонил, собственно, — взял отпуск на несколько дней, — но, кажется, придётся продлевать. Потому что оставить её одну сейчас он не мог. Не имел права. Слишком хорошо помнил, чем это кончилось в прошлый раз. Он встал с кресла — колени хрустнули, возраст давал о себе знать, — и пошёл на кухню. Достал турку, насыпал кофе, залил водой. Поставил на плиту. Огонь зажёгся с третьей попытки, и он смотрел, как кофе медленно поднимается, пенясь по краям. И тут в дверь позвонили. Звонок был резким, неожиданным — он разорвал тишину, как сирена, — и Намджун вздрогнул. Турка чуть не выпала из рук, но он удержал её, поставил на конфорку и выключил огонь. Сердце забилось быстрее. Он никого не ждал. Соседи? Врач? Кто-то с работы? Он подошёл к двери, на секунду замер, глядя в глазок. На пороге стоял светловолосый парень. Молодой. Совсем молодой — лет семнадцать, может, восемнадцать. Одет просто: брюки, школьная рубашка, толстовка, на плече рюкзак. И в руках — большая шоколадка в красивой упаковке. Намджун нахмурился и открыл дверь. — Здравствуйте, — сказал парень. Голос у него был вежливый, но чувствовалась нервозность. — Вы мистер Ли? — Я Ким Намджун, — ответил Намджун. — Ким, не Ли. У Союн фамилия матери. — О, — парень, кажется, смутился. — Извините. Я просто... — Что тебе нужно? — спросил Намджун, не давая ему договорить. Он не был груб — просто прямолинеен. Это была профессиональная привычка. Парень переступил с ноги на ногу. — Я Чимин. Ким Чимин. Я... друг Союн. Хотел её навестить. Она не появлялась в школе, и я подумал, что она заболела. Переживал. — Друг, — повторил Намджун, окидывая его оценивающим взглядом. Парень был явно не из богатых — одежда дешёвая, обувь стоптанная, — но держался прямо и смотрел в глаза. Это Намджун отмечал автоматически. — Скажи, Чимин, — сказал он медленно, складывая руки на груди, — это ты тусовался с моей дочерью почти до утра несколько дней назад? Чимин запнулся. Его лицо чуть побледнело. — Я... да. Но я не... — Я понимаю, что это, скорее всего, не ты придумал идти на море ночью осенью, — перебил Намджун. — Моя дочь в определённые периоды очень... убедительна. Очень активна. И я знаю, что её трудно остановить, когда она в таком состоянии. Но всё же. — Он посмотрел Чимину прямо в глаза. — Рассказывай. Что вы делали? Чимин выдержал его взгляд. — Мы гуляли. Была вечеринка — я пришёл, она была там. Потом мы пошли на пляж. Купались. Я понимаю, что это глупо, — добавил он поспешно. — Но она... она была очень настойчивой. — Знаю, — вздохнул Намджун. И в этом «знаю» было столько усталости, что Чимин на секунду почувствовал что-то похожее на сочувствие. — Но с ней всё в порядке? — спросил он. — Я могу её увидеть? Намджун помолчал, а потом покачал головой. — К ней сейчас нельзя. Она... не в том состоянии, чтобы принимать гостей. — Почему? — Чимин подался вперёд. — Она заболела? Это из-за купания? Я предупреждал её, что... — Это не из-за купания, — оборвал его Намджун. — Это другое. — Он помедлил и добавил: — Это не твоё дело. Он уже взялся за ручку, чтобы закрыть дверь, когда Чимин быстро сказал: — Подождите! Намджун остановился. Чимин протянул ему шоколадку — ту самую, в красивой упаковке, которую выбирал в магазине. — Передайте ей, пожалуйста. Я просто хотел... ну, чтобы она знала, что я приходил. И что я волнуюсь. И... — Он запнулся. — И что её футболка всё ещё у меня. Я могу занести в другой раз, когда она поправится. Намджун посмотрел на шоколадку. Потом на лицо парня — открытое, взволнованное, с синяком на скуле, который ещё не до конца зажил. И что-то в его взгляде смягчилось. — Ты дрался? — спросил он, кивнув на ссадину. — А, это... — Чимин машинально коснулся скулы. — Да. Не с ней. За неё. То есть... там были парни, которые к ней приставали, и я... — Понятно, — Намджун взял шоколадку. — Я передам ей. Спасибо, Чимин. — Спасибо вам, — Чимин поклонился — коротко, но уважительно, — и сделал шаг назад. — Я зайду ещё. Если можно. Когда ей станет лучше. — Когда ей станет лучше, — медленно повторил Намджун, — она сама тебя найдёт. Если захочет. А пока... спасибо за шоколад. Дверь закрылась. Чимин постоял ещё несколько секунд на крыльце, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл прочь. Намджун же прошёл через гостиную к лестнице и поднялся на второй этаж. Дверь Союн была приоткрыта — он оставлял её так, чтобы слышать, что происходит в комнате. Он толкнул её и вошёл. В комнате было темно и душно. Шторы задёрнуты, лампа выключена, только узкая полоска света пробивалась из щели между занавесками и падала на кровать. Союн лежала, свернувшись калачиком под одеялом, и смотрела в стену. Её волосы разметались по подушке спутанными прядями. Тарелка с нетронутым рисом стояла на тумбочке. — Союн-а, — сказал он тихо. Она не пошевелилась. — К тебе приходил друг, — он подошёл и сел на край кровати, как делал уже много раз за эти дни. Матрас прогнулся под его весом. — Молодой человек. Симпатичный. С синяком на скуле и шоколадкой. Она не ответила. Но дыхание изменилось — стало чуть глубже. Он знал этот признак. Она слушала. — Он волнуется о тебе, — продолжал Намджун. — Спрашивал, не заболела ли ты. Я не сказал ему. Это твоё дело — кому и когда рассказывать. Но он просил передать вот это. Он положил шоколадку на подушку рядом с её головой. Она не повернулась, но глаза скосились на упаковку. Тёмный шоколад с орехами. Не самый дешёвый. Парень явно думал, когда выбирал. — Этот Чимин, — сказал Намджун, — он приходил не просто так. Он действительно переживает. И он, кажется, готов ждать, пока тебе станет лучше. Тишина. — Знаешь, — он нежно погладил её по волосам, убирая прядь, упавшую на лицо, — я сорок с лишним лет живу на свете и видел много людей. Этот парень — хороший. Я не знаю, что у вас было и что будет, но... он хороший. Союн не ответила, но её плечи чуть-чуть расслабились. Намджун почувствовал это скорее интуитивно, чем заметил. — Когда всё это закончится, — сказал он, — ты должна будешь его поблагодарить. За шоколад. И за то, что пришёл. И за то, что волновался. Хорошо? Молчание. Потом — почти незаметный кивок. Скорее движение подбородка в складках одеяла. Но он заметил. — Умница, — сказал он и поцеловал её в висок. Он посидел ещё немного, держа её за руку, потом встал и вышел. Проходя мимо кухни, он увидел кофе в турке, но пить уже не хотелось. Он сел обратно в кресло в гостиной, снял очки и закрыл глаза. «Парень хороший, — подумал он. — Только бы он понял. Только бы не сбежал, когда поймёт».

***

Чимин шёл домой медленно, почти бесцельно. Ноги несли его по тротуару, а мысли были далеко. «К ней сейчас нельзя». «Это не из-за купания». «У неё такое бывает». Слова подруг звенели в голове, смешиваясь со словами её отца. Полицейский. Строгий. Но не злой. Скорее — уставший. Очень уставший. Такой же уставший, как Сокджин, когда возвращался с двойной смены и пытался понять, кто из младших что натворил на этот раз или как Ирэн. Что с ней? Если это не простуда, не купание — что тогда? Она не в школе, не дома — точнее, дома, но к ней нельзя. Отец говорит, что она «не в том состоянии». Подруги говорят, что «у неё такое бывает» и что она пропадает на недели. Что это за состояние, при котором нельзя никого видеть? Он вспомнил её глаза той ночью. Бешеные. Горящие. Как будто внутри неё горел пожар. И потом, у Кваналли — она была такой же: быстрой, яркой, неутомимой. Она говорила без остановки, перескакивала с темы на тему, крушила дом, бежала в море. А он шёл за ней следом, не в силах оторваться. Но если есть такое состояние, в котором человек горит, — должно быть и обратное. Он вспомнил, как она затихла после секса в воде. Как замолчала, когда они возвращались. Как ушла, не оборачиваясь. Но своим семнадцатилетним умом, не обученным психиатрии, он начинал складывать фрагменты во что-то похожее на понимание. С ней что-то происходит. Что-то серьёзное. Что-то, из-за чего отец сидит дома, не включая телевизор. Что-то, из-за чего подруги говорят шёпотом и просят не ждать её в школе. И он не мог ей помочь. Просто не знал как. Он пересёк мост через сухое русло — то самое, где той ночью они шли с Союн и она болтала про космос, про бейсбол, про мост Кванан. Сейчас русло было пустым и серым, и только бетонные стенки отражали свет вечернего солнца. Дом семьи Ким вырос перед ним в конце улицы — всё такой же облупленный, с покосившимися ставнями и кустом гортензии у веранды. Гортензия всё ещё цвела — бледно-голубые соцветия упрямо держались, несмотря на осень. Чимин мельком подумал, что тоже хочет так — держаться, несмотря ни на что. Он толкнул дверь и вошёл. Из гостиной доносились звуки телевизора — Хёджин смотрела свои мультики. Бомгю, судя по голосу, сидел с ней — он слышал его смех. Ирэн, кажется, была на кухне — пахло жареным рисом и соевым соусом. Дом жил своей обычной жизнью. Чимин стащил кеды, бросил рюкзак у порога и прошёл в гостиную. Хёджин подняла голову от телевизора и улыбнулась ему. — Ты сегодня рано. — Ага, — сказал он и рухнул в кресло, глядя в одну точку перед собой. — Ты в порядке? — спросила Хёджин. — Да. Просто устал. Он закрыл глаза и снова увидел лицо её отца — уставшее, с морщинами вокруг глаз. И почему-то подумал о Сокджине. О том, как тот сидел ночью и ждал его. О том, как гладила Ирэн Чонгука по мокрым волосам после его ночного купания. О том, как Хосок бегал по району в разных кроссовках, не замечая этого. Все они беспокоились друг о друге. Все они ждали и искали. И теперь он сам сидел и ждал. Только не брата, не сестру — а девушку, которую почти не знал, но которая почему-то стала важнее, чем он мог предположить.