Bent, Not Broken

hotel - montell fish (sped up)

***

Первые три дня прошли как в тумане. Ирэн просыпалась, собирала завтрак, шла в колледж, возвращалась, делала домашние дела — и исчезала. Каждый вечер, в одно и то же время, она натягивала куртку и выходила за дверь, оставляя за спиной недоумевающие взгляды братьев и один и тот же вопрос Хёджин: «Ты опять уходишь?» — У меня работа, — отвечала она коротко. — Сиделка у одного пожилого человека. Легенда была продумана заранее: богатый дед в районе Хэундэ, нуждается в уходе, платит наличными. Правдоподобно. Скучно. Никаких лишних вопросов. Сокджин кивал, радуясь, что в доме появился дополнительный доход. Хосок предлагал свою помощь — «если что-то надо донести или передвинуть, ты только скажи». Юнги молчал и смотрел на неё тем самым взглядом, который означал, что он не верит ни единому слову, но пока не вмешивается. Чимин был слишком занят своими делами, чтобы задавать вопросы. А Чонгук... Чонгук просто смотрел. Молча. Как всегда. Но на самом деле каждый вечер Ирэн шла в квартиру Сыльги.

***

— Давай, детка, ещё один кадр. Чуть-чуть приподними подбородок. Вот так. Теперь взгляд — как будто ты увидела что-то, чего стесняешься, но тебе это нравится. Да! Шикарно! Сыльги носилась по своей мини-студии, как режиссёр на съёмках блокбастера. В одной руке — камера, в другой — пульт от кольцевой лампы. Она меняла свет с тёплого на холодный, с мягкого на контрастный, и каждый раз Ирэн выглядела по-новому. Образ был кристально ясен с первого дня: стесняшка. Загадочная медсестра, которая краснеет от собственной смелости. Девушка, которая только начинает познавать свою сексуальность и делает это с очаровательной неловкостью. Которая кусает губы, когда говорит. Которая отводит глаза, но тут же возвращает их в камеру — как будто не может устоять перед зрителем. Которая надевает кружевное бельё так, будто делает это впервые, и поправляет бретельку дрожащими пальцами. Это работало. Сыльги поняла это уже на второй день, когда они загрузили первые фото. Комментарии посыпались мгновенно: «Кто эта красотка?», «Она такая милая, хочется защищать», «Когда будет видео?», «Готов заплатить, просто чтобы она сказала мне "доброе утро"». Подписчики прибывали с каждой минутой. Сначала десятки, потом сотни. — У тебя талант, — сказала Сыльги, прокручивая статистику на ноутбуке. — Я серьёзно. Я такого не ожидала. — У меня нет таланта, — Ирэн сидела на краю кровати, всё ещё в парике и маске, и стягивала кружевные чулки. — Я просто делаю, что ты говоришь. — Нет, ты делаешь больше. Ты создала персонажа. Blue_Sweetheart — это не ты, но она чертовски убедительна. Мужики ведутся. А знаешь почему? Потому что ты не притворяешься стесняшкой. Ты реально стесняешься. И они это чувствуют. Им кажется, что они видят что-то настоящее, что-то, чего никто больше не видел. Ирэн задумалась. В словах Сыльги была правда. Когда она надевала синий парик и маску, она не играла роль — она просто выпускала наружу ту часть себя, которую всегда прятала. Ту Ирэн, которая хотела быть красивой, желанной, свободной. Которая хотела, чтобы на неё смотрели не как на старшую сестру, не как на студентку-заучку, не как на «мамочку» для Бомгю, а как на женщину. И это пугало её больше всего.

***

На третий день случился Он. Ирэн и Сыльги только закончили съёмку — на этот раз видео, где Blue_Sweetheart «случайно» роняет медицинский халат и, смущаясь, прикрывается рукой. Ирэн уже переодевалась, когда Сыльги вдруг присвистнула, глядя в ноутбук. — Ничего себе. — Что? — Тут сообщение. В личку. Какой-то чувак спрашивает, не хочешь ли ты для него записать персональное видео. И готов заплатить. — Сколько? Сыльги назвала сумму. Ирэн замерла с наполовину снятым париком в руке. — Долларов? — Долларов. Пятьсот. За десять минуты. Пятьсот долларов. В пересчёте на воны это было больше, чем Сокджин зарабатывал за месяц. Это был новый ноутбук, и счета за коммуналку, и ещё осталось бы. Ещё много на что осталось бы. — А что он просит? — спросила Ирэн, и её голос прозвучал глухо. — Обычное. Ты лежишь на кровати, говоришь, что ждёшь его. Медленно снимаешь халат. Показываешь грудь. Маска остаётся. Без лица. Интим — без проникновения, просто намёк. Ну, может, пальцами себя поласкать. Ирэн сглотнула. Грудь. Она никогда не показывала грудь. Даже на тех фото, что они уже загрузили, соски были прикрыты — то кружевом, то рукой, то удачным ракурсом. Это была черта, которую она не переходила. До этого момента. — Это твоё решение, — сказала Сыльги, видя её колебания. — Если не хочешь — откажемся. Но он горит. И это только начало. Если ты согласишься, такие заказы пойдут один за другим. Ирэн подумала о счетах. О дырявой крыше, которую надо было чинить до зимы. О том, что Бомгю скоро понадобится новая обувь. О том, что Хёджин растёт и ей нужно покупать форму на следующий год. О том, что Сокджин кашлял по ночам и отказывался идти к врачу, потому что «не на что». — Я сделаю это, — сказала она. И сделала. Видео заняло чуть больше минут, чем он просил. Она записала его сама, пока Сыльги давала указания из-за камеры. Халат соскользнул с плеч. Грудь — небольшая, но красивая, как сказала Сыльги, — оказалась в кадре. Пальцы скользнули по животу, ниже, намёком, без откровенности. Голос — тихий, с лёгкой дрожью, — произнёс то, что просил заказчик: «Я жду тебя. Приходи скорее». Когда запись закончилась, Ирэн молча встала и ушла в ванную. Она закрыла дверь, включила воду и долго смотрела на своё отражение в зеркале — без парика, без маски, с размазанным макияжем. Из зеркала на неё смотрела Ким Ирэн. Та, которая только что продала свою грудь за пятьсот долларов. Она не чувствовала стыда. Она чувствовала... ничего. И это пугало сильнее стыда.

***

На следующий день она пошла в книжный магазин при колледже и купила новые учебники. Все, которые требовались: по анатомии, по патологии, по фармакологии. Студент, который стоял в очереди перед ней, удивлённо посмотрел на стопку книг: «Ничего себе, ты что, в лотерею выиграла?» Ирэн улыбнулась и ответила: «Стипендия пришла». Сразу после она зашла в банк и оплатила все счета за коммуналку. Полностью. Без задержек, без «мы заплатим в следующем месяце». Женщина в окошке, которая привыкла видеть Ирэн с неполной суммой, удивлённо подняла брови: «У вас всё в порядке?» — «Да, — ответила Ирэн, — теперь в порядке». На оставшиеся деньги она купила продукты: мясо, фрукты, молоко, хороший рис, а не тот дешёвый, что разваривался в кашу. И, конечно, леденцы для Хёджин — целый пакет. И маленький игрушечный грузовичок для Бомгю. И коробку чая для Сокджина — не растворимого, а нормального, листового, с зелёных холмов Посона. Когда Хёджин вечером нашла на кухне пакет с леденцами, она подпрыгнула до потолка. — Это всё мне?! — Тебе. Но не съешь всё сразу, а то зубы заболят. — Ирэн, ты лучшая! — Хёджин бросилась ей на шею. — Откуда у тебя деньги? — Зарплата, — ответила Ирэн. — От того самого деда. — Он, наверное, очень хороший дед, — заключила Хёджин, разворачивая леденец. — Наверное, — Ирэн слабо улыбнулась.

***

На четвёртый день они с Сыльги задержались дольше обычного. Заказов стало больше. Один клиент просил фото в чулках, другой — видео с определённой позой, третий — аудиосообщение с эротическим шёпотом. Сыльги радовалась: профиль Blue_Sweetheart набирал популярность быстрее, чем она ожидала. Ирэн попала в струю — стеснительная, загадочная, «девушка, которую ты хочешь развратить, но не можешь». Это было золотое дно. Они отсняли три видео подряд. В первом Ирэн сидела на кровати в белой рубашке, застёгнутой на одну пуговицу, и читала медицинский учебник — камера медленно скользила по её ногам, по оголённому плечу, по губам, шепчущим латинские термины. Во втором она принимала душ — точнее, делала вид, что принимает: Сыльги снимала через полупрозрачную занавеску, и капли воды блестели на коже. В третьем — самое откровенное — она лежала на животе, полностью обнажённая, но простыня прикрывала всё, кроме изгиба спины и ягодиц. — У меня мурашки, — призналась Сыльги, когда они закончили. — Серьёзно. Ты бы видела себя со стороны. Ты невероятно красивая. Почему ты этого не замечаешь? — Потому что я вижу себя только в зеркале, — ответила Ирэн. — Ну так посмотри на себя через камеру. Через тех мужиков, которые готовы платить. Вот где правда. Когда Ирэн наконец взглянула на часы, было почти одиннадцать. Чёрт. Она подскочила как ошпаренная. — Мне надо бежать. Срочно. — Что, опять комендантский час? — Типа того, — Ирэн уже сдёргивала парик, стирала макияж, натягивала свою обычную одежду. — Они что, реально думают, что ты сидишь с дедом до одиннадцати вечера? — Сыльги подняла бровь. — Кто вообще сидит с дедом до одиннадцати? — В моей легенде у деда бессонница, — бросила Ирэн, завязывая шнурки. — Спасибо. Завтра увидимся. Когда она, запыхавшись, влетела в дом, часы показывали почти полночь. В гостиной горел свет. Её ждали. На этот раз не как на допросе. Просто ждали. Сокджин сидел за столом с чашкой остывшего чая — того самого, листового, который она купила. Увидев её, он поднял голову и молча кивнул. Хосок дремал на диване, уронив голову на спинку. Чимин сидел на полу. Чонгук — на лестнице, на своём обычном месте. Юнги не было — как обычно. — Извините, — выдохнула Ирэн, вешая куртку. — Дед сегодня капризничал. Не хотел засыпать. — Ему что, колыбельную нужно петь? — пробормотал Чимин. — Типа того. Она прошла на кухню, налила себе воды и почувствовала на себе взгляд. Сокджин смотрел на неё поверх чашки — не подозрительно, но внимательно. Так, как смотрит старший брат, который что-то чувствует, но не может ухватить. — У тебя усталый вид, — сказал он. — Эта работа тебя выматывает. — Это просто работа, — ответила она. — Не тяжелее, чем твоя. Сокджин кивнул и больше ничего не сказал.

***

Через три дня в доме Ким случился редкий вечер. Все были дома. Все. Сокджин взял выходной — первый за две недели. Хосок отменил подработку, сказав, что «иногда надо отдыхать, иначе скутер меня возненавидит». Юнги явился раньше обычного — без объяснений, просто зашёл и сел на диван, как будто так и надо. Чимин никуда не ушёл, что было странно. Чонгук... ну, Чонгук всегда был дома, просто обычно он был невидим. Сегодня он сидел на лестнице с книгой, и это считалось присутствием. Ирэн приготовила пиццу. Домашнюю, не из доставки — тесто замесила сама, нарезала всё, что нашлось в холодильнике: колбасу, сыр, помидоры, перец, даже ананас. Хёджин обожала ананас на пицце, и никто не смел с ней спорить. Две большие пиццы, истекающие сыром, с хрустящей корочкой, от одного запаха которых у всех текли слюнки. Сокджин достал из заначки пиво — несколько банок, купленных по случаю. — У нас что, праздник? — спросил Хосок, усаживаясь за стол. — Семейный вечер, — ответила Ирэн. — Этого достаточно. Они расселись: Сокджин во главе стола, как всегда, Хосок и Юнги рядом, Чимин с ногами на диване. Ирэн шикнула на него, но он только отмахнулся. Хёджин на своём обычном месте — на коленях на подушке, — и Бомгю в своём стульчике, сжимающий в кулачке игрушечный грузовичок. Чонгука не было. Вернее, он был — на лестнице. В своём капюшоне. С книгой. Ирэн переглянулась с Хёджин. Между ними пробежал тот самый безмолвный разговор, который понимают только сёстры. Хёджин кивнула, соскочила со стула и подбежала к лестнице. — Чонгук! Он поднял глаза от книги. — Что? — Идём! — Куда? — К нам! — она схватила его за руку и потянула. — Там пицца! Ирэн сама готовила! — Я не голодный. — Врёшь! Ирэн подошла с другой стороны и взяла Чонгука за вторую руку. Вдвоём с Хёджин они стащили его с лестницы — он не сопротивлялся, но и не помогал, просто позволил себя утащить, как мешок с картошкой. — Ты часть этой семьи, — сказала Ирэн, усаживая его на диван рядом с Чимином, тот подвинулся, освобождая место. — Хотя бы раз в неделю ты будешь есть с нами. Ясно? Чонгук ничего не ответил. Но он взял кусок пиццы. И откусил. И даже, кажется, жевал, что уже было прогрессом. — Смотрите-ка, — Хосок поднял банку пива, — даже наш младший гот присоединился. За семью! — За семью, — поддержал Сокджин, и они чокнулись банками. Ирэн сидела рядом с Бомгю, отламывала ему маленькие кусочки ананасов и учила говорить новые слова. Вернее, пыталась. Бомгю был в том возрасте, когда каждое новое слово было событием. — Скажи: «пиц-ца», — Ирэн показала ему кусочек. — Пиц-ца. — Па! — ответил Бомгю и засунул кусочек в рот. — Нет, не «па». Пиц-ца. — Па-па! — О, смотрите, — Хосок засмеялся, — он назвал Ирэн папой. Ну, хоть не мамой. Прогресс. — Пиц-ца, Бомгю-я, — Ирэн не сдавалась. — Ну же. — Пить-тя! — выдал Бомгю и захлопал в ладоши, очень довольный собой. — Ну, почти, — Ирэн рассмеялась и поцеловала его в макушку. Хёджин тоже подключилась к обучению: — Скажи: «Хё-джин». Я твоя любимая нуна. Хё-джин. — О-дин, — сказал Бомгю. — Это не моё имя! Я Хёджин! — О-дин! — повторил Бомгю с абсолютной уверенностью. Все засмеялись. Даже Юнги, который сидел в углу дивана и молча пил своё пиво, хмыкнул в банку. Чимин от смеха чуть не подавился. Хосок хлопал себя по колену и повторял: «Один! Он назвал её Один! Хёджин-а, ты теперь Один!» Чонгук сидел на другом конце дивана, и на его губах — если присмотреться очень внимательно — мелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку. — Ирэн, — Хосок откусил ещё пиццы и заговорил с набитым ртом, — а ты точно уверена, что твой дед — это просто дед? — В смысле? — Ирэн подняла бровь. — Ну, ты там у него сидишь допоздна, он тебе платит хорошие деньги... — Хосок растянул губы в ухмылке. — Может, он на тебя виды имеет? — Какие виды? — не поняла Ирэн. — Романтические! — Хосок театрально прижал руку к сердцу. — Представь: ты выходишь за него замуж. Он богатый. Старый. Скоро... ну, ты понимаешь. И всё его имущество переходит к тебе. А ты — к нам. Мы переезжаем в особняк в Хэундэ. У каждого своя комната. С бассейном. И с посудомоечной машиной! — С посудомоечной машиной — это обязательно, — подхватила Хёджин, которая поняла только половину, но уловила главное. — Ирэн устаёт мыть посуду. — Вы что, серьёзно обсуждаете мой брак с гипотетическим дедом? — Ирэн рассмеялась, качая головой. — Не с гипотетическим, а с реальным! — поправил Хосок. — Ты же у него работаешь. Значит, он существует. Ты ему уже нравишься — иначе зачем бы он тебя нанял. Осталось только подождать. — И что я должна делать? Строить ему глазки, когда меряю давление? — Ну, не знаю. Может, он любит, когда ему читают вслух. Ты можешь читать ему учебник по анатомии. Это же так романтично — «иннервация верхних конечностей» перед сном. Все снова засмеялись. Сокджин улыбался, качая головой, но в его глазах было то самое тепло, которое появлялось только в такие моменты — когда все вместе, когда никто не кричит, не спорит, не уходит, хлопая дверью. — Ладно, — сказала Ирэн, поднимая Бомгю на руки, — если я выйду замуж за богатого деда и мы переедем в особняк, вам придётся самим мыть посуду. Потому что я буду занята — буду тратить его наследство. — Мы согласны, — хором ответили Хосок и Хёджин. — Эй! — возмутился Чимин. — А если она его реально полюбит? Вы не думали о чувствах? — Чимин-а, — Юнги впервые за вечер открыл рот, — единственное чувство, о котором ты думаешь, это чувство голода. Ешь пиццу и не лезь. — О, смотрите, наш Юнги заговорил! — Чимин театрально всплеснул руками. — Я уж думал, ты разучился! — Заткнись, — беззлобно бросил Юнги. — Ладно, ладно, — Ирэн встала. — Бомгю пора спать. И маленьким девочкам по имени Один — тоже. — Я не Один! — запротестовала Хёджин. — Ты Один, — подтвердил Хосок. — Смирись. — Ты мой любимый брат, но я тебя ненавижу, — заявила Хёджин и показала ему язык. — Это нормально, — Хосок развёл руками. — В нашей семье это синонимы. Ирэн поднялась с Бомгю на руках и повела Хёджин за собой наверх. Когда она укладывала Бомгю в кроватку, а Хёджин уже зарывалась в одеяло с Мистером Медведем под мышкой, из гостиной всё ещё доносился смех Хосока и бубнёж Чимина, который что-то доказывал Юнги. Сокджин гремел посудой на кухне — мыл тарелки, несмотря на то, что Ирэн сказала «оставь, я сама». Чонгук, наверное, уже вернулся на лестницу. Или нет — может быть, он так и сидел на диване, доедая свой кусок пиццы. Она посмотрела на спящих младших — на Хёджин, чьи хвостики разметались по подушке, на Бомгю, который причмокивал во сне, сжимая кулачок с невидимым грузовичком. В другой комнате укладывались старшие мальчики. Все были дома. Все были сыты. Никто не кричал. И в этот момент Ирэн поняла, что она счастлива. Не потому, что всё хорошо — всё было не хорошо. У них были долги, и тайны, и трещина в потолке, и мать, которая не появлялась уже очень долго, и брат, который носил с собой нож, и другой брат, который нюхал что-то на вечеринках, и она сама — девушка, которая продавала свою грудь в интернете за пятьсот долларов. Но сейчас, в эту минуту, они были вместе. И они смеялись. И это было больше, чем она могла попросить. Она закрыла дверь в спальню, спустилась вниз и присоединилась к братьям. Юнги как раз рассказывал историю о том, как какой-то парень на улице попытался продать ему «эксклюзивные кроссовки», которые оказались подделкой. Юнги заметил это за секунду — «там шов был кривой, блядь, даже слепой бы увидел», — и парень так испугался его взгляда, что просто бросил кроссовки и убежал. — И ты их взял? — спросил Хосок. — Конечно. Продал через час. За полцены. Всё равно прибыль. Все засмеялись. Ирэн взяла себе баночку пива и села рядом с Сокджином. Он подвинулся, освобождая ей место, и на секунду их плечи соприкоснулись — молчаливый жест поддержки, который говорил больше, чем любые слова. Завтра она снова наденет синий парик и маску. Завтра она снова станет Blue_Sweetheart. Но сегодня — сегодня она была просто Ким Ирэн. Старшая сестра. И это было хорошо.