Bent, Not Broken

Clams Casino - I AM GOD 🫕 | slowed

***

В доме было спокойно. Такое спокойствие выпадало редко — как солнечный день посреди сезона дождей, — и все, кто был дома, наслаждались им молча, не комментируя, почти боясь спугнуть. За окнами медленно угасал пятничный вечер. Солнце уже село, но небо ещё не потемнело до конца — оно висело над крышами густо-синим полотном, и первые звёзды только начинали проступать на нём бледными точками. Уличный фонарь напротив дома зажёгся и отбрасывал на асфальт жёлтый круг света. Ветер стих. Даже собака соседей, обычно брехавшая на каждый шорох, молчала. Старших не было дома. Сокджин работал в вечернюю смену — его не ждали раньше десяти. Ирэн задерживалась на практике — какой-то дополнительный семинар, который она не могла пропустить. Юнги где-то бродил по своим делам, как обычно. В кои-то веки младшие остались предоставлены сами себе, и это ощущение — свободы, смешанной с лёгкой безнаказанностью, — витало в воздухе. В гостиной царил уютный полумрак. Верхний свет был выключен, и единственным источником освещения служил экран телевизора да та самая лампа-гриб с красной шляпкой в белый горох, которую Хёджин включала каждый вечер. Телевизор показывал какое-то развлекательное шоу — не то викторину, не то музыкальный конкурс, — и цветные пятна от экрана плясали на стенах, на полу, на лицах сидящих. Хосок развалился в продавленном кресле, заняв его целиком: ноги закинуты на подлокотник, голова откинута на спинку, одна рука свешена вниз и почти касалась пола. На нём была его любимая жёлтая футболка — уже слегка помятая после целого дня, — и домашние шорты. Он лениво комментировал всё, что происходило на экране, вставляя шутки, на которые Хёджин хихикала, а остальные не реагировали. Чимин сидел на диване, откинувшись на подушки и вытянув ноги на журнальный столик. Его босые ступни почти касались края пустой пиццы, которую они заказали час назад на общие деньги. Рядом с ним, поджав под себя ноги, сидела Хёджин в своей фланелевой пижаме с зайцем и с неизменным блокнотом на коленях — она рисовала что-то, периодически отвлекаясь на телевизор. Чонгук сидел на полу у дивана, прислонившись спиной к подлокотнику, и молча смотрел на экран. Его глаза отражали цветные вспышки шоу, но лицо оставалось неподвижным. Бомгю сидел прямо перед телевизором — ближе всех, как будто так было лучше видно, — на старом пледе, расстеленном на полу. Он смотрел шоу с открытым ртом, и иногда, когда на экране происходило что-то особенно яркое или громкое, издавал восторженный писк и хлопал пухлыми ладошками по ковру. На журнальном столике стояли остатки ужина: пустые тарелки, недоеденные куски пиццы, пара банок газировки и одна открытая пачка чипсов, которую Хосок периодически атаковал, не глядя. Было тепло и уютно, и даже Чимин, который последние дни провёл в каком-то лихорадочном напряжении, сейчас чувствовал, как его мышцы расслабляются, а мысли замедляются. — Смотри, смотри, он сейчас проиграет! — Хосок указал рукой на экран, где участник шоу — пухлый мужчина в смешной шляпе — пытался ответить на какой-то каверзный вопрос. — Я тебе говорю, у него такое лицо, будто он сейчас описается. — У него просто растерянное лицо, — заметила Хёджин, не поднимая головы от рисунка. — Ты всегда преувеличиваешь. — Я не преувеличиваю, я творчески интерпретирую! — Это называется «врёшь», — тихо сказал Чонгук. Хосок ахнул с притворным возмущением, схватившись за сердце: — Чонгук! Ты заговорил! И сразу чтобы меня обидеть! Чонгук не ответил, но уголок его рта чуть дёрнулся. Хёджин хихикнула. Бомгю, не понимая, что происходит, но чувствуя общее веселье, тоже засмеялся и захлопал в ладоши. Чимин усмехнулся и потянулся, разминая затёкшие плечи. — Ладно, я пойду возьму что-нибудь попить, — сказал он, поднимаясь с дивана. — Принеси мне тоже! — тут же отозвался Хосок. — Сам возьмёшь. — Ну Чими-и-ин! — Я тебе не официант. Он уже был на полпути к кухне, когда входная дверь открылась. Звук был таким неожиданным, таким чуждым этому тихому вечеру, что Чимин застыл на месте. Ключ повернулся в замке — не его ключ, не ключ Сокджина, не ключ Ирэн. У каждого члена семьи был свой ключ, и у каждого — свой характерный звук: Сокджин открывал быстро и уверенно, Ирэн — аккуратно и тихо, Хосок — вечно ронял ключи на крыльце. Этот звук был другим. Чужим. И одновременно знакомым — пугающе знакомым. Дверь распахнулась. В проёме стояла женщина. Рюджин. Время в гостиной остановилось. Буквально — как будто кто-то нажал на паузу. Телевизор продолжал что-то показывать, и ведущий на экране смеялся, но никто его не слышал. Все взгляды были прикованы к двери. Она не сильно изменилась с тех пор, как Чимин видел её в последний раз — месяца три назад, может, четыре. Разве что похудела ещё немного, и круги под глазами стали темнее. Но макияж был всё таким же ярким — тёмная помада, подводка, нанесённая не совсем ровно. Одежда — кожаная куртка поверх дешёвого топа в блёстках, юбка, которая была слишком короткой для её возраста, колготки в сеточку. Она была похожа на женщину, которая пытается выглядеть моложе своих лет, но переигрывает. От неё пахло духами — сладкими, приторными, — и под ними угадывался другой запах. Сигареты. Алкоголь. Что-то кислое, как пот или немытое тело. Хосок вскочил с кресла первым. Он двигался быстрее, чем Чимин когда-либо видел. Его лицо изменилось мгновенно — исчезла расслабленность, исчезла улыбка, исчез тот вечный солнечный свет, который он носил с собой повсюду. Осталась только жёсткая, почти хищная серьёзность, которая появлялась у него раз в год и всегда пугала Чимина больше, чем любая агрессия Юнги. Хосок пересёк гостиную в три шага и встал в дверном проёме, перегораживая путь. — О! — Рюджин всплеснула руками, увидев его. Её голос был хрипловатым, с теми же нотками, которые Чимин помнил с детства. — А вот и мои любимые детки! Как вы тут, мои хорошие? Хосок не двигался. — Тебе лучше уйти, — сказал он. Голос был низким и ровным, без обычных смешливых интонаций. Такого Хосока Чимин слышал, может быть, пару раз в жизни. Чимин, всё ещё стоявший на полпути к кухне, развернулся и, не отводя глаз от двери, двинулся к тумбочке в углу гостиной. Там стоял домашний телефон — старый, проводной, с диском вместо кнопок. Он снял трубку и набрал номер, который знал наизусть. Номер Сокджина. — Что значит «уйти»? — Рюджин наигранно обиделась, прижав руку к груди. — Это мой дом вообще-то! Я тут живу! — Ты тут не живёшь, — сказал Хосок. — Ты тут появляешься раз в несколько месяцев, когда тебе нужны деньги или когда тебя выгоняют откуда-то. Сейчас денег нет, так что уходи. — Как грубо! — она попыталась обойти его, но Хосок шагнул в сторону, снова преграждая путь. — Дай мне пройти, я хочу увидеть малышей! В трубке раздался голос Сокджина — немного удивлённый: — Чимин? Что-то случилось? — Рюджин, — сказал Чимин. Одно слово. Этого было достаточно. В трубке повисла пауза — короткая, но тяжёлая. — Я еду. Не пускайте её наверх. Я сейчас буду. Короткие гудки. Рюджин тем временем продолжала наступление. Она не пыталась пройти силой — это было не в её стиле. Вместо этого она заглядывала за плечо Хосока и махала рукой тем, кто остался в гостиной. — Хёджин! Чонгук! Бомгю! Мама пришла! Идите сюда! Бомгю, услышав знакомое слово «мама», повернул голову. Он не плакал ещё, но его лицо уже сморщилось — он чувствовал напряжение в воздухе, хотя не понимал причины. Хёджин сидела на диване, вцепившись в блокнот и глядя на происходящее широко раскрытыми глазами. Её губы беззвучно шевелились. Чонгук не двигался. Его взгляд, обычно пустой и отстранённый, сейчас был сфокусирован на матери с тем непонятным выражением, которое Чимин не мог расшифровать. Не страх. Не злость. Что-то другое. — Почему маму не пускают? — спросила Хёджин тонким голосом. — Это же мама. — Потому что ей нельзя сюда, — сказал Чимин, становясь рядом с Хосоком. — Не сегодня. — Но почему? — Потому что так надо. Рюджин улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то, в далёком детстве, казалась Чимину красивой, а теперь вызывала только холод внутри. — Слышишь? — сказала она Хосоку. — Ребёнок хочет к матери. Дети должны быть с матерью. Это естественно. — Ты им не мать, — сказал Хосок сквозь зубы. — Я их родила. — Родить мало. Надо ещё быть матерью. Удар попал в цель. На секунду улыбка Рюджин дрогнула, и под ней проступило что-то другое — не обида, не боль, а скорее раздражение. Ей мешали. Её не пускали. Это было препятствие, которое нужно было преодолеть, а не душевная рана. Но Бомгю уже начал плакать. Сперва тихо, а потом всё громче, переходя на крик. Он не понимал, что происходит. Он не помнил эту женщину — ему было слишко мало, и она появлялась в его жизни лишь несколько раз. Но он чувствовал, что что-то идёт не так. Хёджин подбежала к нему и взяла на руки, пытаясь успокоить, но он продолжал плакать, уткнувшись лицом в её фланелевое плечо. — Дай мне его, — сказала Рюджин, делая шаг вперёд. — Я успокою. Он просто хочет к маме. — Остановись, — сказал Чимин. — Не подходи к ним. — А то что? — А то я тебя отсюда вытащу. Хосок и Чимин стояли плечом к плечу, перегораживая вход в гостиную. Двое братьев — один в жёлтой футболке, другой в мятой толстовке. Им было восемнадцать и семнадцать, и они защищали свою семью от той, кто должен был защищать их.

***

Сокджин пришёл быстрее, чем казалось возможным. Чимин не знал, как он добрался — должно быть, взял такси или одолжил машину у кого-то из коллег, хотя такси было дорого, а коллеги вряд ли жили поблизости. Но факт оставался фактом: когда прошло от силы пятнадцать минут, входная дверь снова открылась — на этот раз резко, без всяких церемоний, — и на пороге стоял Сокджин. Он был всё ещё в рабочей рубашке, расстёгнутой на верхнюю пуговицу. Волосы взлохмачены — видимо, всю дорогу провёл по ним рукой. Дышал он тяжело, но контролировал себя. Его взгляд пробежал по гостиной, зафиксировал картину: Рюджин сидит на диване с Бомгю на руках. Хёджин жмётся сбоку, Чонгук сидит на полу неподалёку и смотрит на мать. Чимин и Хосок стоят на кухне в дверях и наблюдают, держа руки скрещенными на груди. Рюджин что-то ворковала, гладя Бомгю по голове. Малыш перестал плакать — она всё-таки умела его успокаивать, надо отдать ей должное. Или, может, он просто устал и затих. — Все наверх, — сказал Сокджин. Голос был спокойным, но в нём звенел металл, который Чимин слышал очень редко. — Сейчас же. — Но... — начала Хёджин. — Сейчас же, — повторил он. — Хёджин, забери Бомгю. Чонгук, помоги ей. Поднимитесь в её комнату и не выходите, пока я не скажу. — Я не хочу уходить, — сказала Хёджин. — Это же мама. Сокджин посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость, раздражение и что-то ещё. Что-то похожее на боль. — Хёджин. Пожалуйста. Она замолчала. Потом встала, взяла Бомгю из рук матери и, не оборачиваясь, пошла к лестнице. Чонгук последовал за ней — его походка была такой же бесшумной, как всегда, но плечи чуть напряжены. Рюджин проводила их взглядом, но не стала удерживать. Когда они скрылись наверху, Сокджин подошёл к матери. — Что тебе надо? — спросил он. Рюджин посмотрела на него снизу вверх — она сидела на диване, и он возвышался над ней, широкоплечий и тяжёлый. — Я соскучилась, — сказала она. — Я серьёзно. — Я тоже серьёзно. Разве мать не может скучать по детям? — Нет. Ты — нет. Он стоял перед ней, скрестив руки на груди, и его поза была почти идентична позе Хосока, только в старшей, уставшей версии. — Денег у нас нет, — продолжал он. — Ты прекрасно знаешь, что ничего ценного в доме тоже нет, потому что ты вынесла всё, что можно было продать, года три назад. Детей трогать не позволю. Никого из них. Ни старших, ни младших. Так что тебе нечего здесь делать. Уходи. Рюджин встала. Медленно, как будто каждое движение причиняло ей боль. Она была ниже Сокджина на голову, но смотрела на него снизу вверх с тем же выражением, что и всегда — смесь обожания и манипуляции. — Какой ты стал, — сказала она. — Большой. Заботливый. Прямо как твой отец. — Не упоминай его. — Почему? Он был хорошим. Он был единственным, кто... — она сделала паузу, и её улыбка стала почти грустной, почти настоящей, — кто относился ко мне хорошо. До того как ушёл. — Он ушёл из-за тебя, как и остальные твои мужья. — Может, и так. Но ты на него похож. Вот здесь. — Она протянула руку и коснулась его скулы. Сокджин не отшатнулся, но его челюсти сжались. А потом она обняла его. Резко. Порывисто. Как будто не могла сдержаться. — Мой мальчик, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Мой хороший. Ты так вырос. Такой сильный. Я всегда знала, что ты станешь таким. Сокджин замер. Чимин видел, как его плечи напряглись. Как руки приподнялись, чтобы оттолкнуть её — и замерли в воздухе. Потому что мать есть мать. Потому что, сколько бы раз она ни предавала, сколько бы раз ни исчезала, сколько бы денег ни крала из семейной копилки, — она оставалась матерью. И где-то глубоко внутри, под коркой усталости и злости, Сокджин всё ещё был тем маленьким мальчиком, который когда-то ждал её возвращения и верил, что в этот раз всё будет иначе. «Мать есть мать, — подумал Чимин, стоя в дверях кухни. — Особенно когда ты не получал всей этой ласки». И это было самым паршивым. Самым сложным. Потому что если бы она была просто чужой женщиной — можно было бы её ненавидеть и не пускать на порог. Но она была их матерью. И каждый из них — каждый, — тянулся к ней, хотя знал, что она принесёт только боль. Сокджин отцепил её руки от своих плеч. Медленно, но твёрдо. — Хватит, — сказал он. — Уходи. — Но, Джин... — Уходи, — повторил он. — Ты портишь жизнь младшим. Ты уже испортила жизнь им своей кровью. — Он кивнул в сторону лестницы. — Хёджин ещё верит, что ты хорошая. Чонгук не понимает, что ты такое, и смотрит на тебя, как будто ты призрак. Бомгю даже не узнал тебя. Ты хочешь, чтобы они прошли через то же, что и мы? Чтобы ждали тебя ночами, а ты не возвращалась? Чтобы верили твоим обещаниям, а ты их нарушала? Рюджин молчала. Её лицо, которое до этого было почти искренним в своей ласке, теперь замкнулось. Стало холодным. Расчётливым. — Ты такой жестокий, — сказала она. — Я же просто хочу быть с вами. — Нет. Ты хочешь того же, что и всегда. Денег, еды, кровати на пару ночей, пока тебя не выгонят откуда-то ещё. Или пока ты не найдёшь кого-то, кто купит тебе новую дозу. — Я не... — Не ври мне. Они смотрели друг на друга — сын и мать. И в этом противостоянии было всё: годы боли, годы брошенности, годы, проведённые в ожидании. Сокджин не кричал. Он был спокоен, и это спокойствие было страшнее любого крика. Входная дверь снова открылась, и на пороге появился Юнги. Он вернулся поздно — капюшон надвинут на глаза, мятные волосы торчат из-под него, наушники висят на шее. Он, кажется, собирался пройти на кухню, не глядя по сторонам, но замер, заметив, кто находится в гостиной. Его взгляд упал на Рюджин. И Чимин увидел то, что видел очень редко — почти никогда. На лице брата, обычно непроницаемом, промелькнуло выражение чистой, концентрированной ненависти. Оно длилось долю секунды, а потом исчезло, сменившись привычной маской безразличия. Рюджин, увидев его, расцвела. — Юнги! — она подлетела к нему, раскинув руки. — Мой мальчик! Дай я тебя обниму! Она почти добежала до него, когда Юнги выставил обе руки перед собой — резко, как будто ставил невидимую стену. — Отвали, — сказал он. Одно слово. Короткое. Ледяное. Произнесённое тем самым тоном, который Чимин слышал от него в самых редких и самых страшных случаях. Он сказал это и пошёл наверх, не оглядываясь, не давая ей возможности прикоснуться к себе. Его шаги прошелестели по лестнице и стихли где-то на втором этаже. Рюджин замерла на месте с раскинутыми руками. Её улыбка померкла, плечи опустились. — Он меня ненавидит, — сказала она тихо, глядя в пустоту. — Ты этого заслужила, — ответил Сокджин. Но Чимин знал — Хосок знал, и Сокджин знал, — что это не было ненавистью. Юнги не умел ненавидеть — для ненависти нужно слишком много эмоций, слишком много энергии, которой он не собирался тратить. Это было что-то другое. Что-то более глубокое. Юнги относился к матери как к предмету мебели — незначительному, раздражающему, мешающему пройти. Он не хотел иметь с ней ничего общего. И это было хуже ненависти. Ненависть — это чувство. Равнодушие — это отсутствие. Рюджин вернулась на диван и села. Её руки легли на колени, голова опустилась. — Я никуда не уйду, — сказала она ровно. — Этот дом — мой. Я буду жить здесь. С вами. Я исправлюсь. Я буду помогать. Вот увидите. Чимин и Хосок, стоявшие в дверях кухни, издали одинаковые фырканья. Они даже переглянулись — и в этом взгляде была горькая, усталая ирония. Слышали это уже сто раз. Значит, легче не становилось. Сокджин закрыл глаза. Его лицо, только что бывшее твёрдым, сейчас выглядело просто измученным. Он потёр переносицу пальцами — тот самый жест, который появлялся, когда он достигал предела. — Делай что хочешь, — сказал он. — Но к детям не подходи. К Бомгю, к Хёджин, к Чонгуку. Поняла? — Они мои дети... — Они — наша семья. И мы их защитим. Даже от тебя. Он взял со стола жестяную коробку с деньгами — ту самую, из-под датского печенья, — и сунул под мышку. Потом повернулся к Чимину и Хосоку. — Пошли наверх. Они пошли. Один за другим — Хосок, потом Чимин. Сокджин поднимался последним, и на лестнице он обернулся, как и Чимин. Рюджин сидела на диване, одинокая и маленькая в тусклом свете лампы-гриба. Телевизор всё ещё работал, и на экране смеялся ведущий, и аплодировал зал, и всё это было таким дико неуместным, что Чимину захотелось запустить в экран чем-нибудь тяжёлым. В комнате Юнги и Хосока они собрались все — все, кто не был слишком мал. Сокджин поставил коробку на стол и сел на край кровати. Хосок опустился на пол, обхватив колени руками. Чимин прислонился к дверному косяку. Юнги лежал на своей кровати, уставившись в потолок, но было видно — он не спит. — Она уйдёт? — спросил Хосок. — Не сегодня, — ответил Сокджин. — Завтра — может быть. Через пару дней — скорее всего. Ты знаешь, как это бывает. — Знаю, — сказал Хосок глухо. — Именно поэтому и спрашиваю. — А если она не уйдёт? — спросил Чимин. Никто не ответил. Потому что ответа не было — или он был слишком очевиден и слишком страшен. Внизу, в гостиной, под светом лампы-гриба, сидела их мать. И до утра, до завтрашнего дня, до следующей недели — никто не знал, что она сделает.