Bent, Not Broken

eyedress − jealous (slowed & reverb)

***

Рюджин не ушла. Ни в пятницу вечером, ни в субботу утром. Она осталась, и её присутствие в доме ощущалось как что-то инородное — как заноза под кожей, которую никак не вытащить, сколько ни пытайся. Субботнее утро началось странно. Чимин проснулся от запаха, который он не чувствовал в этом доме уже много лет — может, лет пять, а может, и больше. Жареный рис с кимчи. Яичные рулеты с овощами, которые она когда-то называла «мамиными» — в те далёкие времена, когда она ещё жила с ними и пыталась быть матерью. Запах плыл с кухни наверх по лестнице, просачивался под двери, забирался в комнаты, и Чимин несколько секунд лежал, глядя в потолок и пытаясь понять, не снится ли ему это. Снизу доносились звуки — шипение масла на сковороде, звон посуды, шаги. Лёгкие, не мужские. И голос — женский, напевающий какую-то старую мелодию. Он спустился вниз, ещё не до конца проснувшийся, в мятой футболке и домашних штанах. На кухне, у плиты, стояла Рюджин. На ней был старый фартук Ирэн — оливковый, с затяжкой на левом рукаве, — и она переворачивала что-то на сковороде деревянной лопаткой. Её волосы были собраны в небрежный хвост, лицо умыто, без обычного яркого макияжа, который она носила всегда. В этом виде — домашнем, простом, без теней и помады — она выглядела старше, но одновременно и... нормальнее. Как будто могла бы быть матерью из обычной семьи, где дети ждут завтрака, а не прячут деньги в коробку из-под печенья. Стол был накрыт аккуратно. Тарелки разложены ровно. Палочки у каждой. Рис в большой миске, от которой поднимался пар. Кимчи порезанное, не просто из банки, а выложенное на тарелочку. Несколько рулетиков омлета с начинкой из лука и моркови — золотистые, поджаристые, именно такие, как она готовила когда-то. Чимин помнил этот вкус. Помнил с детства. — Доброе утро! — пропела она, обернувшись. Её лицо осветилось улыбкой. — Садись, мой хороший. Я как раз закончила. Чимин ничего не ответил. Прошёл к столу, сел. Взял палочки. Попробовал омлет — он был вкусным. Именно таким, как он помнил: чуть сладковатым от лука, с хрустящей корочкой по краям, но мягким внутри. И это бесило его больше всего. Потому что если бы он был невкусным — можно было бы сказать: «Ты даже готовить разучилась». А так — было вкусно, и ему нечего было предъявить. Постепенно на кухню подтягивались остальные. Процесс был медленным — в субботу никто не спешил, — но неотвратимым, как течение реки. Хосок вышел из своей комнаты, ещё сонный, в пижамных штанах в клетку и растянутой белой футболке. Он потягивался, зевал, но когда увидел мать у плиты, его лицо изменилось мгновенно — исчезла сонная расслабленность, появилось то же жёсткое выражение, что и вчера. Он молча сел за стол, взял палочки, положил себе риса, но ел без аппетита — больше двигал еду по тарелке, чем ел. Сокджин спустился через несколько минут. У него был выходной — редкий день, когда он мог спать дольше обычного, — но вид у него был такой, будто он не спал вовсе. Он вошёл на кухню, остановился на пороге, увидел накрытый стол, Рюджин в фартуке Ирэн, и его челюсти сжались. Он ничего не сказал — просто сел на своё место, налил себе кофе из турки, которую Рюджин, видимо, тоже успела сварить, и начал пить молча, глядя в одну точку. Хёджин пришла следующей — в своей пижаме с зайцем, босая, с блокнотом под мышкой и карандашом, зажатым в зубах. Она замерла в дверях, увидев, кто стоит у плиты, и её лицо — в отличие от лиц старших братьев — осветилось радостью. — Мама! — она подбежала и обняла Рюджин за талию, прижавшись щекой к её бедру. — Ты готовишь! — Конечно, моя хорошая. Садись, попробуй. — А можно я тебе помогу? — Ты уже помогла — тем, что ты здесь. Садись. Хёджин села, и её место за столом — обычно рядом с Ирэн — сегодня оказалось ближе к матери. Она ела с аппетитом, болтала, показывала свой рисунок дракона — чешуя зелёная с синим горошком, — и Рюджин кивала, улыбалась, гладила её по голове. Это выглядело так естественно. Так правильно. И от этого становилось только хуже. Чонгук пришёл, как всегда, беззвучно. Просто однажды Чимин поднял глаза, а он уже сидел за столом, положив себе риса, и смотрел на мать. Его взгляд был прикован к ней — не агрессивный, не злой, а... изучающий. Как будто он пытался понять: кто эта женщина? Почему она здесь? Что она сделает дальше? Ирэн пришла последней. Она спускалась по лестнице с Бомгю на руках — малыш был в пижаме с динозаврами и тёр глаза кулачками. Ирэн вошла на кухню, оглядела сцену, и её лицо окаменело. Мать в её фартуке. Накрытый стол. Дети, которые едят так, будто это нормально. Её глаза встретились с глазами Рюджин, и в этом взгляде промелькнуло что-то острое, как лезвие. Но она ничего не сказала. Просто села, посадила Бомгю на высокий детский стул, подвинула к нему тарелку с кашей и начала кормить его с ложки. Место Юнги за столом пустовало. Его стул был отодвинут, тарелка нетронута. Никто не комментировал. Никто не спрашивал, спустится ли он. Все знали почему. Юнги относился к матери хуже всех. И то, что он не вышел к завтраку, было его выбором, который все молча уважали. Рюджин суетилась вокруг. Подкладывала добавку. Спрашивала, вкусно ли. Доливала кофе. Её голос был сладким, как патока, и таким же неестественным. Никто из старших не отвечал на её вопросы, но она, казалось, не замечала этого — или делала вид, что не замечает. Она играла роль. Роль хорошей матери. И от того, насколько хорошо она играла, становилось только горше. Потому что каждый за этим столом знал: это спектакль. У него есть начало и конец. И конец всегда один и тот же. Бомгю, который почти не помнил эту женщину, капризничал и плевался кашей. Она попыталась его успокоить — взяла ложечку, подула на кашу, поднесла к его рту с материнским «ту-ту, самолётик летит», — но он отвернулся и захныкал, уткнувшись лицом в плечо Ирэн. Рюджин отступила, и на её лице мелькнула тень — то ли обида, то ли раздражение. Но она быстро справилась с собой и снова улыбнулась. Хёджин, напротив, не отходила от матери всё утро. Она сидела рядом после завтрака, показывала свои рисунки — всех по очереди: дракона, китов, единорога, кошку, которую она нарисовала вчера, — и Рюджин хвалила каждый, иногда слишком восторженно, иногда невпопам, но Хёджин этого не замечала. Она была счастлива. Просто счастлива, и это разбивало сердце. Юнги за весь день так и не спустился. Дверь в его комнату оставалась закрытой. Никто не стучал, не звал его, не настаивал. Это было его право — право, которое он выстрадал. И когда Хёджин спросила: «А где Юнги? Почему он не завтракал?» — ей просто ответили: «Он занят». Она не стала допытываться. Рюджин, проходя мимо его двери, на секунду замедлила шаг. Чимин это заметил — он как раз поднимался по лестнице и увидел, как она остановилась, уставившись на закрытую дверь. Выражение её лица изменилось — исчезла сладкая улыбка, проступило что-то другое. То ли горечь, то ли страх, то ли раздражение. Она подняла руку, как будто собираясь постучать, — и опустила. Пошла дальше. Ни слова не было сказано. Ни жестом, ни взглядом.

***

Весь день Рюджин провела в гостиной. Она не пыталась выйти на улицу с детьми — после утренней попытки, которую Сокджин мгновенно пресёк, она больше не настаивала. Просто сидела на диване, смотрела телевизор, листала старые журналы, найденные на полке, заговаривала с детьми. Она не делала ничего плохого. Она просто была. И это «просто была» действовало на нервы больше, чем если бы она кричала или требовала денег. Потому что в любой момент это могло измениться. Хёджин провела с ней почти весь день. Сидела рядом на диване, рисовала, показывала новые рисунки, и Рюджин комментировала их. Чонгук держался чуть поодаль — он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, не рядом с матерью, но и не далеко. Он не подходил к ней, не заговаривал — просто наблюдал, как зверёк, который чует опасность, но не может заставить себя убежать. Вечером, когда все снова собрались в гостиной, Рюджин сидела на диване и молча смотрела телевизор. Ирэн, проходя мимо, остановилась. — Тебе пора уходить, — сказала она. Голос был тихим, но твёрдым. — Ты не нужна здесь. Ты никогда не была нужна. Рюджин посмотрела на неё и улыбнулась — без тепла, холодно. — А ты всё такая же, — сказала она. — Слишком правильная. Слишком злая. Думаешь, если носила мой фартук, то стала мной? Ты не их мать, Ирэн. Ты просто старшая сестра. И ты никогда не сможешь меня заменить. Ирэн ничего не ответила. Просто развернулась и ушла наверх, и её шаги были быстрыми и резкими. Если слова матери и задели её, она этого не показала — но Чимин знал, что они задели. Потому что Ирэн действительно носила этот фартук годами. Готовила, стирала, укладывала спать. И при всём этом оставалась «просто старшей сестрой». А женщина, которая всё это время отсутствовала, сейчас поправляла плед на диване, как полноправная хозяйка. Ночью Чимин не мог уснуть. Он спустился вниз попить воды и увидел, что Рюджин спит на диване в гостиной. Одеяло, которым она укрывалась, было старым, с выцветшим узором, и оно сползло на пол. В тусклом свете лампы-гриба её лицо казалось старше, чем днём. Морщины вокруг глаз проступали отчётливее. Волосы разметались по подушке неопрятными прядями. Она спала беспокойно — вздрагивала во сне, что-то бормотала, иногда резко дёргала рукой. Чимин стоял в дверях и смотрел на неё. Он помнил, как в детстве она пела им колыбельные. Не часто — только когда была трезвой и в настроении, — но пела. У неё был красивый голос. И он помнил, как ждал этих моментов. Как надеялся, что сегодня она будет трезвой, что сегодня она будет настоящей мамой. А потом она исчезла, и каждая надежда разбивалась. Он уже собирался уходить, когда услышал шорох на лестнице. Хёджин спускалась по ступенькам — тихо, осторожно, в своей пижаме с зайцем, босая. Она не заметила Чимина в темноте и подошла прямо к дивану. Увидела сползшее одеяло, наклонилась, подняла его с пола и аккуратно накрыла мать до плеч. Потом наклонилась и поцеловала её в щёку — быстро, легко, как будто боялась разбудить. — Спокойной ночи, мама, — прошептала она. Чимин замер в дверях. Это было самое жестокое, что он видел за последние дни. Потому что Хёджин была маленькой. Потому что она верила. Потому что её сердце ещё не знало, что эту женщину нельзя любить — она всё равно исчезнет.

***

Воскресенье началось тихо. Хосок проснулся первым. Он полежал немного, глядя в потолок и слушая, как Юнги дышит на соседней кровати, потом сел и пошёл умываться. Будить никого не стал — был выходной, и воскресное утро было единственным временем, когда все могли спать допоздна. К десяти утра гостиная и кухня начали наполняться. Первым, после Хосока, спустился Сокджин — в домашней футболке и старых спортивных штанах с вытянутыми коленями, волосы взлохмачены после сна. Он молча заварил кофе, сел за стол и начал просматривать что-то в телефоне, хмуря брови. Потом пришёл Чимин — босиком, в мятой толстовке, натянутой на голое тело. Юнги на кухню снова не спустился — его стул пустовал, и это было ожидаемо. Никто не спрашивал, никто не комментировал, но все знали: он не выйдет, пока мать здесь. И это молчание было красноречивее любых слов. Ирэн спускалась последней из старших. Она сошла по лестнице, поправляя распущенные волосы, оглядела кухню, не заметила Рюджин и её лицо помрачнело. Но она ничего не сказала, продолжив свой путь к столу. И вдруг остановилась. — А где младшие? Повисла пауза. Все повернули головы. Коляска Бомгю, обычно стоявшая в углу кухни, была пуста. Место Хёджин было свободно — ни блокнота, ни карандашей. Место Чонгука, где он всегда сидел молча и ел свои хлопья, тоже пустовало. Чимин оглянулся по сторонам. Хосок, наливавший себе чай, замер с чайником в руке. Сокджин медленно опустил кружку на стол. И тут до всех дошло. Стул, на котором вчера сидела Рюджин, пуст. Чашка с недопитым кофе стояла на столе, пар ещё поднимался от неё. Но самой Рюджин не было. — Где мать? — голос Ирэн стал резче. Сокджин встал. Его стул отъехал назад с резким скрипом. — Все наверх. Проверьте комнаты. Кроватка Бомгю была пуста. Кровать Хёджин не заправлена, на подушке лежал её блокнот. Койка Чонгука аккуратно заправлена, но его самого не было. Нигде. — Она забрала их, — сказал Сокджин, возвращаясь в гостиную. Его голос был низким и странно спокойным — тем спокойствием, за которым скрывался ужас. — Всех троих. — Куда? — спросил Хосок. — Куда она могла их увести? — Я не знаю. — Она никогда раньше не брала их, — сказала Ирэн. — Вчера мы её не пускали, и она даже не спорила. А сегодня... — Она ждала, — перебил её Сокджин. — Она ждала, когда мы расслабимся. Когда перестанем следить. В доме повисла гнетущая тишина. Никто не уходил. Хосок мерил шагами коридор, его босые ступни шлёпали по полу. Юнги спустился — впервые за эти дни, — услышав шум, и теперь стоял у лестницы, и его лицо было бледным. Ирэн сидела с телефоном в руках и каждые пять минут набирала чей-то номер. Полиция не могла помочь — дети пропали меньше часа назад. Больницы тоже никого не находили. Они прождали до обеда. Никто не ел. Еда, приготовленная на завтрак, стояла нетронутой. Сокджин ещё раз звонил куда-то — может, знакомому в участке, может, ещё кому-то. А потом входная дверь распахнулась. Первой влетела Хёджин. За ней вошёл Чонгук — в руке у него был шарик, красный, на длинной верёвочке, который он держал как-то отстранённо, будто не знал, что с ним делать. И в другой руке — маленькая машинка, явно новая, с ещё не оторванной этикеткой. А за ними, с Бомгю на руках — уставшим, но довольным, сжимающим в пухлых пальцах плюшевого динозаврика, — вошла Рюджин. — Мы вернулись! — пропела она. — Что за лица? Вы что, подумали, я их украла? Хёджин подбежала к семье, размахивая шариками. Её глаза сияли. — Смотрите! Мама выиграла мне мишку! Большого! — она показала плюшевого медведя, огромного, с блестящими глазами и красным бантом. — Его зовут Мистер Медведь Второй! Потому что первый уже старенький! Чонгук молча стоял в стороне. Он не улыбался, но машинку держал крепко. Красную, с гоночными полосами. Чимин заметил, что его пальцы сжимают её почти судорожно — как будто он боялся, что игрушку отнимут. Сокджин пересёк гостиную в три шага и остановился перед Рюджин. — Никогда. Больше. Никогда не забирай детей без спроса. Рюджин посмотрела на него и улыбнулась. — Это мои дети. Я могу брать их, куда хочу и когда хочу. — Ты не мать им! — его голос сорвался. — Ты не мать! Я их вырастил! Я был с ними — каждый день, каждую ночь! Ирэн была с ними! Хосок, Юнги, Чимин — все, кроме тебя! Ирэн уже была рядом. Она молча взяла Бомгю из рук Рюджин. — Хёджин, — сказала она, — пойдём наверх. Ты покажешь мне Мистера Медведя Второго. Хёджин оглянулась на мать. Потом на Ирэн. И что-то в лице сестры заставило её замолчать. Она взяла мишку, взяла Бомгю за руку и пошла к лестнице. Чимин подошёл к Чонгуку и тронул его за плечо. — Пошли. Чонгук не сопротивлялся. Он всё ещё держал машинку. Когда они поднимались по лестнице, его шаги были такими же тихими, как всегда.

***

В их комнате было тихо. Чимин закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Чонгук сел на свою койку, поставил машинку на тумбочку. — Слушай, — сказал Чимин. — Я знаю, что ты чувствуешь. Чонгук не ответил. — Она купила тебе машинку. Она улыбается. Она обнимает. Но это ненадолго. Она всегда так делает — приходит, дарит подарки, играет в маму, а потом исчезает. И каждый раз больно. Я через это прошёл. Мы все прошли. Чонгук молчал. Его пальцы лежали на коленях, неподвижные. — Ты можешь играть с машинкой. Можешь радоваться. Но не привязывайся к ней — к Рюджин. Не надейся, что она останется. Потому что она не останется. Тишина. Потом Чонгук сказал едва слышно: — Почему она такая? Чимин вздохнул и сел на край койки. — Я не знаю. Может, она больна. Может, просто не умеет любить. Но это не твоя вина. И не моя. Это только её вина. Чонгук взял машинку с тумбочки. Повертел в руках. Красная, с гоночными полосами. — Она красивая, — сказал он. — Да. Чимин потрепал его по голове — короткие волосы, жёсткие под ладонью. Чонгук не отстранился. — Поиграй пока. Вечером у нас кино.

***

Вечером в воскресенье у них всегда был запланирован вечер кино. Это была старая традиция, одна из немногих, которая соблюдалась несмотря ни на что. Но сегодня в гостиной находилась небольшая помеха. Рюджин. Никто не отменил традицию. Сокджин настраивал DVD-плеер. Хосок с Чимином готовили закуски: попкорн, чипсы, нарезанные фрукты. Ирэн расставляла банки с пивом для старших и сок для младших. Всё как всегда — только напряжение в воздухе было плотнее обычного. Рюджин сидела на диване и наблюдала с лёгкой улыбкой. — Я буду смотреть с вами, — сказала она. Никто не ответил. Только Хёджин радостно кивнула и подвинулась, освобождая место. Все расселись. Хосок плюхнулся на пол с миской попкорна. Юнги занял кресло, поджав ноги — он спустился только из-за традиции, и по его лицу было видно, что он не рад присутствию матери. Чимин сел на другой конец дивана. Ирэн устроилась в кресле с Бомгю на коленях. Хёджин и Чонгук сели возле Рюджин. Хёджин сама легла головой на колени матери, и Рюджин гладила её по волосам. Чонгука она притянула к себе сама — положила его голову на своё плечо. Он не сопротивлялся. Чимин смотрел на это, и жалость сжимала горло. Не к матери — к младшим. Потому что он знал, что будет дальше. Начался фильм — старый боевик, который они смотрели уже пять раз. Рюджин иногда вставляла комментарии, и никто не отвечал. Когда на экране была сцена с обманом, она сказала: — Вот так и в жизни — никогда не доверяй тем, кто улыбается. Ирония была слишком очевидной. Когда героиня на экране говорила, что не может бросить возлюбленного, Рюджин вздохнула: — Ну конечно. Женщины вообще глупые, когда влюблены. Я вот тоже была глупой. А потом поняла — никому нельзя верить. Чимин заметил, как Сокджин сжал банку пива чуть крепче. Позже, когда герой фильма произносил пафосную речь о том, что семья — это главное, Рюджин хмыкнула: — Семья — это главное, да. Пока она у тебя есть. А потом — раз, и нету. На этот раз никто даже не посмотрел в её сторону. Но Хёджин, лежащая у неё на коленях, подняла голову: — У нас есть семья, — сказала она тихо. — Ты же теперь с нами, мама? Рюджин улыбнулась и погладила её по щеке. — Конечно, моя хорошая. Чимин поймал взгляд Сокджина с другого конца комнаты. Они оба знали: это ложь. Фильм закончился поздно. Бомгю уснул, и Ирэн унесла его наверх. Хёджин всё ещё лежала на коленях матери, сонная, довольная. Чонгук сидел, прислонившись к её плечу, и смотрел в пустой экран. Чимин подошёл к лестнице и обернулся. Рюджин поймала его взгляд и улыбнулась — холодно, почти торжествующе. «Я всё ещё здесь», — говорила эта улыбка. Наверху, проходя мимо комнаты Юнги, он услышал голоса. Дверь была чуть приоткрыта. Говорил Сокджин — тихо, почти шёпотом: — ...завтра. Больше никаких игр. Хватит. Чимин лёг в кровать и закрыл глаза. Перед его внутренним взором стояла Хёджин, уткнувшаяся лицом в колени матери. И Чонгук, сжимающий красную машинку. «Скоро они разочаруются», — подумал он. И от этой мысли было больнее всего.