Bent, Not Broken

Breezeblocks - Alt-J (Slowed)

***

Понедельник наступил тихо, без резких звуков, без криков, без топота ног по лестнице. Солнце взошло как обычно — бледное, сентябрьское, — и залило комнату Чимина мягким утренним светом, который просачивался сквозь грязное окно и рисовал на стене длинные золотые прямоугольники. В доме было спокойно. Слишком спокойно для утра понедельника, когда обычно все носились, искали носки, ругались из-за очереди в ванную и кричали друг другу через весь коридор. Чимин открыл глаза и сразу посмотрел вниз, на койку Чонгука. Тот спал — свернувшись калачиком под одеялом, как ребёнок, которым он, в сущности, и был. Рядом с его лицом, на подушке, лежала красная машинка с гоночными полосами. Ту, что подарила Рюджин. Чонгук сжимал её в руке всю ночь — пальцы до сих пор были сомкнуты вокруг пластикового корпуса, хотя сон уже расслабил хватку. Машинка была новенькой, с ещё блестящими колёсами и не оторванной этикеткой на днище. Чимин смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он спустил ноги с койки, нашарил холодный пол, потянулся, разминая плечи. В доме было тихо. Подозрительно тихо. Ни звука с кухни, ни шагов в коридоре, ни голоса Хёджин, которая обычно что-то напевала, пока рисовала. Только далёкий шум ветра за окном. Он умылся быстро — вода была едва тёплой, бойлер снова барахлил, — и принял душ, стоя под слабой струёй и пытаясь проснуться окончательно. Мысли были вязкими, как патока. Что-то было не так. Что-то в самой тишине дома было неправильным. Он вытерся жёстким полотенцем, натянул школьную форму — брюки, рубашку, кеды, — и спустился вниз. На кухне было тихо. Сокджин сидел за столом, одетый в рабочую рубашку, но с таким лицом, будто он никуда не собирался. Перед ним стояла кружка с нетронутым кофе. Хосок сидел напротив, в своей жёлтой футболке, и не ел — просто смотрел в стол, подперев голову рукой. Юнги стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, с неизменной чашкой кофе в руках, и смотрел на улицу. Его лицо было непроницаемым, но в позе, в том, как он держал плечи, чувствовалось напряжение. Ирэн сидела на диване в гостиной, обнимая Хёджин, и тихо говорила ей что-то, что Чимин не мог разобрать. Хёджин плакала, уткнувшись лицом в плечо сестры. Её плечи вздрагивали. Хвостики — сегодня наспех завязанные, неровные — дрожали при каждом всхлипе. Она ещё была в пижаме, не переодетая в школьную форму, босая, и на коленях у неё лежал тот самый плюшевый медведь — Мистер Медведь Второй. Его красный бант был помят, а блестящие глаза-пуговицы безучастно смотрели в потолок. Чимин перевёл взгляд на обеденный стол. Там лежала записка. Он подошёл ближе. Листок бумаги, вырванный из блокнота Хёджин — с одной стороны был край её рисунка, угол драконьего крыла, — а на другой стороне, кривыми, торопливыми буквами, было написано: «Мне нужно уйти. Я не могу оставаться здесь. Вы все такие злые ко мне. Я вернусь, когда смогу. Люблю вас. Мама.» Буквы были неровными, некоторые слова зачёркнуты и переписаны. Ручка, которой она писала, оставила несколько клякс. Чимин прочитал записку дважды, прежде чем до него дошёл смысл. Она ушла. Она ушла, даже не попрощавшись, оставив после себя только клочок бумаги с ложью. — Вот и всё, — сказал Сокджин. Его голос был ровным, но в нём звучала та особая усталость, которая появлялась только в самые худшие моменты. — Этого следовало ожидать. — С самого начала было очевидно, — добавил Хосок, не поднимая головы. — Конечно, — тихо сказал Чимин. — Она всегда так делает. Но Хёджин услышала. Она вырвалась из рук Ирэн и встала с дивана. Её лицо было красным от слёз, а глаза — распухшими и блестящими. Она смотрела на Сокджина так, будто видела его впервые. — Это ты виноват! — крикнула она, и её голос, обычно звонкий и весёлый, сорвался на фальцет. — Ты её выгнал! Ты всё время кричал на неё! Ты не давал ей быть с нами! Сокджин поднял голову. Его лицо дрогнуло. — Хёджин... — Нет! — она топнула босой ногой по полу. — Ты её ненавидел! Ты все её ненавидели! Вы даже не пытались! А она хотела быть с нами! Она готовила! Она купила мне мишку! Она была хорошей! А вы её выгнали! Хосок попытался вставить слово: — Хёджин, послушай... — Ты тоже! — она повернулась к нему. — И ты! И ты! — она ткнула пальцем в Чимина. — Вы все! Вы все просто сидели и смотрели, как он её выгоняет! Вы её не защищали! Вы её не любили! А она... Голос сорвался. Слёзы потекли по щекам, капая на пижаму с зайцем. Хёджин схватила медведя и прижала его к груди так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она постояла так несколько секунд — маленькая, дрожащая, — а потом развернулась и побежала наверх, перепрыгивая через ступеньки. Её шаги гулко простучали по лестнице, и наверху хлопнула дверь. Ирэн встала. — Я пойду к ней, — сказала она. — Не ходите за мной. И ушла. В кухне повисла тишина. Такая глубокая, что Чимин слышал, как наверху, в ванной, капает вода из крана. Те же звуки, что и всегда. Но сегодня они казались громче. Чонгук спустился с лестницы неслышно, как обычно. Он был уже одет в школьную форму, и его лицо было спокойным — слишком спокойным для ребёнка, чья мать только что исчезла. Он сел за стол, налил себе хлопья и начал есть. Методично, без эмоций, не глядя ни на кого. Только пальцы, державшие ложку, чуть подрагивали. Чимин смотрел на него. Ему было больно за младших — за Хёджин, которая не понимала, почему её бросили, за Чонгука, который понимал, но не мог выразить. За Бомгю, который ещё спал наверху и не знал, что та женщина, которую он называл «ма», снова исчезла. — Её нельзя пускать больше, — сказал Чимин. Голос был тихим, но твёрдым. — Вообще. Никогда. Хосок поднял голову и кивнул. — Согласен. Юнги, стоявший у окна, не обернулся. Он молчал, но его плечи были напряжены, и Чимин знал: он тоже согласен. Просто ему не нужно было говорить это вслух. Сокджин ничего не ответил. Он сидел, глядя на записку матери, и молчал. Его лицо было каменным. Чимин взял рюкзак и вышел из дома.

***

Школьный день тянулся бесконечно, как жвачка, прилипшая к подошве. Чимин сидел на уроках и не слышал ни слова из того, что говорили учителя. Госпожа Пак объясняла новую тему — что-то про логарифмы, кажется, — но её голос проходил сквозь него, не задевая. Он смотрел в окно, где серое небо висело над школьным двором, и думал о Хёджин. О том, как она плакала, прижимая к себе медведя. О том, как топнула ногой и крикнула: «Это ты виноват!» И о том, что она не пришла в школу — он не видел её на переменах, а её класс был на том же этаже, что и его. Она осталась дома. Он думал о Чонгуке, который сидел за столом с каменным лицом и ел хлопья, пока его пальцы дрожали. О том, как он спал с машинкой в руке — единственной вещью, которую ему подарила мать. И о том, что вечером он вернётся домой, и машинка всё ещё будет лежать на подушке, а мамы — снова не будет. Он думал о Союн. Выходные были тяжёлыми. Для него — с матерью, с её внезапным появлением и таким же внезапным исчезновением, с напряжением, которое висело в доме все эти дни. А что было у неё? С ней случилось что-то, из-за чего её отец брал отпуск и не пускал к ней гостей. Что-то, из-за чего она не ходила в школу уже почти неделю. Он не знал, что именно, но чувствовал: эти выходные были тяжёлыми и для неё тоже. На большой перемене он купил в автомате банку холодного кофе и стоял у окна в коридоре, глядя на школьный двор. Ворота без сетки. Ржавые качели. Пыльное футбольное поле. Всё как всегда. Но почему-то сегодня это казалось особенно тоскливым. — Эй. Он обернулся. Хосок стоял рядом — в школьной форме, с рюкзаком на одном плече. Его волосы были взъерошены, а лицо — серьёзным, без обычной улыбки. — Ты как? — спросил он. — Нормально. — Врёшь. Чимин пожал плечами. — Я заходил к Хёджин перед уходом, — сказал Хосок. — Она всё ещё плачет. Ирэн осталась с ней. Сказала, что возьмёт больничный. — А Чонгук? — В школе. Сидит в классе, смотрит в стену. Ты же его знаешь. — Знаю. Они помолчали. Хосок взял банку кофе из рук Чимина, отпил глоток и вернул обратно. — Будет тяжело, — сказал он. — Особенно мелким. Но они справятся. Мы справимся. Как всегда. — Как всегда, — повторил Чимин. Прозвенел звонок. Они разошлись по классам.

***

После школы Чимин вышел за ворота. День был пасмурным, и небо над Пусаном висело низко, как старая простыня, которую забыли снять с верёвки. Ветер дул с залива, принося запах соли и водорослей. Ученики расходились — кто группами, кто поодиночке, — и их голоса смешивались в общий гул. Чимин поднял голову и замер. Возле ворот стояла Союн. Она была одна. Не с подругами, не с кем-то ещё — одна. Каштановые волосы, сегодня не развевающиеся на ветру, а просто аккуратно лежащие на плечах. Бледное лицо, на котором не было того бешеного огня, что той ночью. Никакой косметики. Тени под глазами — заметные, голубоватые. На ней была простая одежда: джинсы, серая толстовка с длинными рукавами, которая висела на её худом теле свободно, скрывая очертания фигуры. Кеды, старые и стоптанные. В руках она держала небольшой бумажный пакет. Она выглядела как обычная девушка. Спокойная. Уставшая. Такая же, как при первой встрече — на вечеринке, у барной стойки. Но не такая же. Что-то в ней изменилось — может, в том, как она стояла, как держала плечи. В прошлую встречу в ней была колючесть, лёд, вызов. Сейчас — просто спокойствие. Почти пустота. Чимин подошёл медленно, боясь спугнуть. — Союн? Она подняла глаза. Тёмные, с длинными ресницами. Никакого пожара. Никакой мании. — Привет, — сказала она. — Привет. Пауза. Неловкая. Тяжёлая. Они смотрели друг на друга, и Чимин впервые за долгое время не знал, что сказать. Все слова, которые он прокручивал в голове последние дни, куда-то исчезли. — Ты как? — спросил он наконец. — Я... волновался. — Я знаю. — Она слабо улыбнулась — одними уголками губ. — Отец передал. И шоколадка была вкусной. Спасибо. — Не за что. Я просто... хотел убедиться, что ты в порядке. — Теперь убедился, — сказала она ровно. Снова повисла тишина. Чимин чувствовал, что что-то не так. Что-то в её голосе, в её позе, в том, как она смотрела на него — без искры, без интереса, почти отстранённо. Не так, как на пляже. Не так, как в том доме. Даже не так, как на вечеринке, где она называла его торчком. Тогда в ней была жизнь — пусть и колючая, пусть и холодная. Сейчас — ничего. — Я... я хотел спросить, — начал он. — Что с тобой случилось? Почему ты не ходила в школу? Твои подруги сказали... — Они не должны были ничего говорить, — перебила она. — Это моё дело. — Я знаю. Но я волновался. И твой отец сказал... — Мой отец тоже не должен был ничего говорить, — её голос стал чуть резче, но тут же смягчился. — Слушай, Чимин. Она протянула ему пакет. Чимин взял его машинально, даже не заглядывая внутрь. — Что это? — Твоя футболка. Которую ты дал мне на вечеринке. Я постирала. — Ты могла оставить её себе, — сказал Чимин. — Нет. — Она покачала головой. — Не могла. Она помолчала, глядя куда-то в сторону, на школьные ворота, на ржавые качели, на пыльное футбольное поле. Потом перевела взгляд обратно на него. Её глаза были спокойными и очень, очень уставшими. — Видеться нам больше не нужно, — сказала она. Слова ударили его, как пощёчина. Он открыл рот, но ничего не сказал. — Почему? — выдохнул он наконец. — Потому что так будет лучше. — Для кого? — Для нас обоих. — Она засунула руки в карманы толстовки и слегка ссутулилась, как будто ей было холодно. — Ты хороший, Чимин. Ты правда хороший. Ты пришёл с шоколадкой, ты волновался. Ты подрался за меня. Ты пошёл со мной на пляж, хотя было холодно и ты не хотел. Ты крушил дом вместе со мной, хотя это было безумием. Ты... — она запнулась. — Ты много чего сделал. Но этого недостаточно. — Чего недостаточно? — он шагнул ближе. — Я не понимаю. Что я сделал не так? Что... — Ты ничего не сделал не так. — Её голос дрогнул впервые за весь разговор. — Дело не в тебе. Дело во мне. — Тогда объясни. Она покачала головой. — Не могу. Это сложно. И долго. И ты не поймёшь. — Я могу попытаться. Она посмотрела на него. Долгим, долгим взглядом, в котором Чимин прочитал что-то, чего не мог понять. Что-то вроде прощания. Что-то вроде сожаления. И что-то вроде благодарности. Всё смешалось в её тёмных глазах, как краски на мокрой бумаге. — Прощай, Чимин, — сказала она. — Спасибо тебе. За всё. Она развернулась и пошла прочь. Не быстро, не бегом — просто пошла по улице, засунув руки в карманы, и её фигура постепенно становилась всё меньше, пока не скрылась за поворотом. Чимин стоял и смотрел ей вслед. Пакет с футболкой был зажат в руке. Бумага смялась под пальцами. Вокруг него текла школьная жизнь — ученики смеялись, обсуждали что-то, бежали домой, — а он стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться. «Почему?» — этот вопрос бился в голове снова и снова, как раненая птица. Почему она ушла? Почему сказала, что видеться не нужно? Почему не объяснила, что с ней? Почему он не мог её понять — и никто, кажется, не мог? Что это за «сложно и долго», о котором она говорила? Он хотел догнать её. Ноги уже напряглись, готовые бежать. Но что-то удержало его. Может, выражение её лица. Может, то, как она сказала «прощай» — не «пока», не «до встречи», а именно «прощай». Слишком взрослое слово для девушки, которой всего семнадцать. Или, может, он просто боялся — боялся догнать её и снова увидеть этот взгляд. Взгляд, в котором не было места для него. Он развязал пакет и заглянул внутрь. Его старая футболка, которую он отдал ей в ту ночь, была аккуратно сложена. Чистая, выстиранная, пахнущая каким-то незнакомым порошком. Она вернула её. Как будто хотела стереть все следы того, что между ними было. Чимин завязал пакет обратно и медленно побрёл домой. Внутри было пусто. Так пусто, как не было уже давно. Даже когда мать уходила — а она уходила много раз, — он не чувствовал такой пустоты. Потому что от матери он этого ожидал. А от Союн — нет. Он думал о том, как она стояла у ворот — маленькая, бледная, с тенями под глазами, — и понимал: она страдает. И она не позволяет ему помочь. Не разрешает даже попытаться. «Наверное, — подумал он, шагая по разбитому асфальту, — так бывает. Люди приходят в твою жизнь и уходят из неё, ничего не объясняя. Может быть, у них есть причины. Может быть, они думают, что так лучше». Но от этих мыслей не становилось легче. Он перешёл мост через сухое русло. То самое, где они шли с ней той ночью. Сейчас русло было пустым и серым. На бетонных стенках — старые граффити, которые он уже видел сотни раз. Но сегодня они казались другими. Как будто мир потускнел на несколько тонов. Дом встретил его тишиной. Хёджин, наверное, всё ещё была в своей комнате с Ирэн. Чонгук, наверное, сидел где-то со своей машинкой. Бомгю, наверное, спал. И где-то в гостиной, за столом, сидел Сокджин и смотрел на записку матери. Чимин скинул кеды, бросил рюкзак на пол и сел в кресло. Пакет так и остался в его руке. Он не стал его открывать. Просто сидел и смотрел в стену, чувствуя, как пустота внутри становится всё больше.