Bent, Not Broken

Chase Atlantic - Slow Down

***

Ирэн вернулась домой поздно. Очень поздно. Фонарь у крыльца, как всегда, мигал — этот фонарь, кажется, не чинили с тех пор, как она себя помнила, — и куст гортензии, посаженный матерью сто лет назад, бросал на стену причудливые тени, похожие на скрюченные пальцы. Ирэн открыла дверь и вошла в тёмную гостиную. В доме было тихо. Все спали. Даже Сокджин — она видела свет в его комнате, когда подходила к дому, но теперь и он погас. Она сняла туфли и на цыпочках поднялась наверх, стараясь не скрипеть половицами. Она знала их наизусть, как знала всё в этом доме: каждую трещину в потолке, каждую царапину на перилах, каждое пятно на обоях. Этот дом был старше её, и иногда ей казалось, что он дышит вместе с ними — так же тяжело, так же надрывно. В комнате Хёджин спала в новом голубом платье. Она, видимо, надела его сразу, как нашла, и отказалась снимать даже на ночь. Ткань немного помялась, а на подоле, там, где был вышит кит, красовалось маленькое пятнышко от сока. Мистер Медведь Второй лежал рядом, уткнувшись в подушку. Бомгю сопел в своей кроватке, прижимая к себе игрушечный грузовичок. Одеяло сползло, и Ирэн поправила его, укрывая малыша до подбородка. Он что-то пробормотал во сне — кажется, «ма» — и снова затих. Она не стала переодеваться. Не стала смывать макияж. Просто легла поверх одеяла, прямо в одежде — в той самой юбке, в том самом боди, которые Сыльги одолжила ей для «войны», — и уставилась в потолок. Трещина на нём была всё той же, что и вчера, и год назад. Она никуда не делась. Как и всё в её жизни. «Ты кончила. Ты кончила, потому что ты на самом деле всего лишь лживая девчонка, которая скрывает свою истинную натуру. Как все.». Голос Тэхёна звучал в её голове, как заевшая пластинка. Она снова и снова прокручивала в памяти каждое слово, каждое прикосновение, каждую секунду унижения. Его пальцы внутри неё, грубые, требовательные, знающие, куда нажимать. Его голос, называющий её шлюхой — не со злостью даже, а с ленивым презрением, как будто это было само собой разумеющимся. Его презрительная усмешка, когда она кончила, не в силах сдержаться, — кончила громко, сильно, как не кончала никогда в жизни, и он знал это, он видел это, он наслаждался этим. И самое страшное — он был прав. Её тело откликнулось на него мгновенно. Жадно. Безоговорочно. Она текла от одного его прикосновения, хотя мозг кричал отказать ему. Она кончила от пальцев человека, который её ненавидел. Который считал её грязью под своими дорогими ботинками. Который даже не считал её достойной нормального секса — просто заставил кончить, как дрессированную собачку, вытер пальцы о её юбку и ушёл. «Как все. Ты такая же, как все». Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он это сказал. Ненавидела за то, что он это сделал. Ненавидела за то, что он был прав. Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую она не показывала никому — даже себе, — она ненавидела его ещё и за другое. Он ей нравился. Она не хотела этого признавать. Она гнала эту мысль каждый раз, когда та подбиралась слишком близко. Она убеждала себя, что это просто физиология, просто реакция тела, просто случайность. Но сейчас, в тишине ночной комнаты, под мерное сопение Бомгю и шёпот ветра за окном, правда обрушилась на неё, как бетонная плита. Тэхён ей нравился. Нравился с той самой ночи в клубе, когда он сидел в вип-зоне с ленивой усмешкой и смотрел на неё так, будто она была интересной. Нравился, когда он тащил её на руках из клуба, злой и сосредоточенный, и она, почти без сознания, чувствовала его запах и думала: «Почему он? Почему всегда он?» Нравился, когда он спорил с ней в подсобке, прижимая к стене и требуя объяснений, и его глаза горели холодным огнём. Нравился, когда он вёл мотоцикл, и ветер трепал его волосы, и она сидела сзади, вцепившись в ручки, боясь прикоснуться к его спине, но желая этого больше всего на свете. Нравился. И от этого было больнее всего. Потому что она знала — он никогда не посмотрит на неё иначе. Он смотрел на неё как на грязь. Как на ошибку. Как на шлюху, которая течёт от первого прикосновения. Потому что для него все женщины были шлюхами, а она — просто ещё одной в длинном списке. Он не видел в ней человека. Он не видел в ней личность. Он видел только тело — тело, которое реагирует, тело, которое кончает, тело, которое можно использовать и выбросить. Она не подходила под его уровень. Она это знала. Он был из другого мира — мира дорогих мотоциклов, кожаных курток, неоновых подвалов, виски по цене её месячной стипендии и женщин с платиновыми волосами и идеальным макияжем. Она была из мира облупившихся стен, протекающих крыш, стиральных машин, которые ломались раз в месяц, и ужинов из риса с кимчи на восемь ртов. Она была чужой в его мире. И она ненавидела себя за то, что хотела бы быть своей. Слёзы текли по вискам, падали на подушку, но она не всхлипывала. Она научилась плакать беззвучно много лет назад — когда мать впервые исчезла, оставив её с братьями, и нужно было быть сильной, даже когда хотелось выть. Она лежала в темноте и ненавидела себя. За свою слабость. За своё тело. За то, что она — Ким Ирэн, старшая сестра, ответственная, заботливая, — была недостаточно хороша. За то, что она позволила себе влюбиться в человека, который никогда не полюбит её в ответ. Сон пришёл только под утро — тяжёлый, рваный, полный смутных кошмаров, в которых она снова и снова переживала ту сцену в ванной, только на этот раз дверь открывалась, и её братья стояли на пороге и смотрели на неё с разочарованием.

***

Следующие несколько дней прошли как в тумане. Ирэн погрузилась в работу с головой — так, как не погружалась никогда раньше. Она приходила к Сыльги каждый вечер, сразу после колледжа, даже не заходя домой. Она надевала синий парик, маску, линзы — и становилась Blue_Sweetheart. Но теперь это было по-другому. Раньше она стеснялась, краснела, отводила глаза от камеры, и именно это — эта невинная застенчивость — так нравилось её подписчикам. Теперь же она не стеснялась ничего. Она снимала одежду перед объективом с той же холодной отстранённостью, с какой Тэхён смотрел на неё. Она больше не играла роль стесняшки. Она просто делала то, что просили, — механически, без эмоций, как робот. И это, как ни странно, работало. Подписчики чувствовали перемену и реагировали на неё ещё сильнее. «Ты стала другой, — писал один из постоянных клиентов. — Более... настоящей. Более взрослой. Это заводит». Заказы посыпались один за другим. Богатый клиент, который платил пятьсот долларов за персональное видео, попросил приват — и она согласилась, не раздумывая. Она разделась перед камерой полностью. Никаких намёков. Никаких прикрытий. Никакого кружева, которое скрывало соски, никаких простыней, которые прикрывали бёдра. Просто обнажённое тело — её тело, — транслируемое в режиме реального времени для незнакомого мужчины, который платил за это деньги, и его лицо было где-то там, за экраном, и она никогда его не увидит, и он никогда не увидит её настоящую, и это было почти освобождением. Она смотрела в объектив пустыми глазами и делала то, что он просил. Медленно. Методично. Без стыда. Её руки скользили по телу, как чужие. Она раздвинула ноги перед камерой. Она трогала себя там, где он просил. Она стонала — механически, по команде, — и её голос звучал как чужой. Она кончила — или сделала вид, что кончила, — и её лицо на экране исказилось в гримасе, которую можно было принять за удовольствие. Когда сеанс закончился, она увидела сумму на экране и не почувствовала ничего. Ни радости. Ни стыда. Ни облегчения. Просто пустоту. Белую, звонкую пустоту, которая заполнила всё внутри. — Ирэн? — Сыльги заглянула в комнату, когда услышала, что трансляция завершилась. Она была в своём обычном домашнем виде — пижама с покемонами, волосы собраны, — но её глаза были серьёзными. — Ты как? — Нормально, — ответила Ирэн, натягивая халат. Её движения были медленными, как будто она двигалась под водой. — Ты... ты уверена? Потому что то, что ты сейчас сделала, это... — Сыльги запнулась, подбирая слова. — Работа, — Ирэн пожала плечами. — Просто работа. Как ты и говорила. — Это не просто работа, когда ты после этого сидишь с таким лицом, — тихо сказала Сыльги. — С каким? — Как будто ты умерла внутри. Ирэн ничего не ответила. Она встала, прошла мимо Сыльги и направилась в ванную. Закрыла дверь. Включила воду на полную мощность — горячую, почти обжигающую, — и села на пол. Кафель был холодным, и этот контраст — горячая вода сверху, холодный пол снизу — почему-то помогал. А потом её накрыло. Не сразу — сначала просто дрожь в руках. Потом ком в горле, такой плотный, что она не могла дышать. А потом рыдания — глухие, надрывные, животные, которые она пыталась заглушить шумом воды. Она плакала и не могла остановиться. Она плакала так, как не плакала с детства — когда в последний раз верила, что мама вернётся, а она не вернулась. Она чувствовала себя грязной. Использованной. Дешёвой. Как будто слова Тэхёна — «ты шлюха, как все» — стали пророчеством, которое она сама исполнила. — Ирэн? — голос Сыльги раздался из-за двери. — Ты там уже полчаса. Всё в порядке? — Всё нормально! — крикнула Ирэн, но голос сорвался на всхлип, и она сама услышала, как жалко это прозвучало. — Ты плачешь, — сказала Сыльги. Это был не вопрос. — Открой дверь. — Нет. — Ирэн, открой. Пожалуйста. — Я сказала нет! — она прижалась лбом к холодному кафелю, и слёзы капали на пол, смешиваясь с водой. — Я не хочу, чтобы ты видела меня такой. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой. Я только что... я только что разделась перед камерой. Полностью. Понимаешь? Я разделась перед камерой для незнакомого мужика, и он заплатил мне за это, и я сделала всё, что он просил, и я... я чувствую себя... — Грязной? — подсказала Сыльги. Ирэн замолчала. Вода всё ещё бежала, заглушая тишину. — Я знаю это чувство, — сказала Сыльги. Она села на пол с другой стороны двери, прислонившись спиной к косяку. Её голос стал мягче, тише — без обычной наигранной бодрости. — Когда я начинала, я чувствовала то же самое. Грязь. Стыд. Отвращение к себе. Как будто я продала не тело, а душу. Как будто обратной дороги нет. Я плакала каждый вечер после съёмок. Каждый. Вечер. Иногда мне казалось, что я никогда не отмоюсь. Что этот запах — запах чужих взглядов, чужих желаний — останется на мне навсегда. — И что ты сделала? — прошептала Ирэн, прижимаясь щекой к двери. Ей было важно слышать голос подруги — живой, настоящий, не принадлежащий миру экранов и лайков. — Я перестала себя ненавидеть, — просто сказала Сыльги. — Но это было долго. Очень долго. И сначала мне пришлось понять, почему я вообще начала. — Расскажи, — попросила Ирэн. И Сыльги рассказала. Её голос был спокойным, но в нём звенела старая, затянувшаяся боль — та, которая никогда не проходит до конца. — Я начала работать три года назад. Мне нужны были деньги. Не просто нужны — отчаянно. Мой парень... он был старше меня. Намного старше — на десять лет. Красивый, обеспеченный, с хорошей работой, с квартирой в центре. Во всяком случае, так казалось. Мы встречались два года. Два года, Ирэн. Я думала, что люблю его. Я думала, что он любит меня. Я познакомила его с родителями. Мы говорили о свадьбе. Я примеряла белое платье — представляешь? Я, блядь, примеряла свадебное платье. Она горько усмехнулась. — А потом он взял на меня кредиты. Много кредитов. В разных банках. Я даже не знала об этом — он подделал мои подписи, использовал мои документы, которые я хранила у него в квартире. Двадцать тысяч долларов. Двадцать тысяч, Ирэн. Когда я узнала, он уже исчез. Просто собрал вещи и уехал. Телефон отключён. Квартира продана. Ни следа. А долги остались. Огромные долги с процентами, которые росли каждый месяц. Коллекторы звонили каждый день — не мне, моим родителям. Угрожали. Приезжали домой. Оставляли записки на двери с угрозами. Мои родители... — она замолчала на секунду, и её голос дрогнул. — Мои родители сказали, что я сама виновата. Что я должна была быть умнее. Что я опозорила семью. Что они не хотят меня знать. Они отказались от меня. Понимаешь? Они просто отказались от меня, потому что им было стыдно перед соседями. — Сыльги... — прошептала Ирэн. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но теперь это были слёзы не только за себя. — Не надо меня жалеть, — Сыльги хмыкнула, но в её голосе была горечь, старая, как шрам. — Я сама со всем справилась. Я начала здесь — на Онлике. Сначала просто фото в белье. Красивые, эстетичные — ты помнишь, я тебе показывала. Потом — больше. Потом — приват. Я выплатила долги. Все до последнего. У меня ушло два года. Два года, Ирэн. Но я выплатила. И знаешь, что я поняла за эти два года? — Что? — Что никто меня не спасёт. Ни родители. Ни парень. Ни государство. Никто. Только я сама. И я перестала ждать. Перестала верить в любовь. Перестала верить, что кто-то придёт и решит мои проблемы. Я решила их сама. Да, я продаю своё тело. Да, кто-то называет меня шлюхой. Но я живу для себя. Я зарабатываю для себя. Я трачу деньги на себя. И мне плевать, что думают другие. Их мысли не оплатят мои счета. Их мораль не вернёт мне два года жизни, которые я потратила на мудака, бросившего меня с долгами. Их осуждение не согреет меня ночью. Она помолчала, и когда заговорила снова, её голос был тише. — Ты — не грязная, Ирэн. Ты — выживаешь. Как я. Как все женщины, которые делают то, что должны, чтобы выжить. И если кто-то называет тебя шлюхой — это его проблема. Не твоя. Ты не шлюха. Ты — старшая сестра, которая заботится о восьмерых людях. Ты — студентка, которая учится по ночам, потому что днём у неё нет времени. Ты — девушка, которая заботится о младших, хотя сама ещё ребёнок. Ты не шлюха. Ты — герой. Просто твой героизм никто не видит, потому что он не в кино, а на кухне, за плитой, с плачущим малым на руках. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Ирэн стояла на пороге ванной, завёрнутая в полотенце, с красными от слёз глазами и мокрыми волосами, прилипшими к щекам. Она была похожа на вымокшего котёнка — жалкого, дрожащего, но всё ещё живого. — Спасибо, — прошептала она. Сыльги поднялась с пола и обняла её — крепко, по-настоящему, как сестра, которой у Ирэн никогда не было. От неё пахло ванильными свечами и тем самым дешёвым цветочным освежителем, который она распыляла по всей квартире. Ирэн уткнулась лицом в её плечо и снова заплакала — но на этот раз это были другие слёзы. Не горькие. Очищающие. — Ты справишься, — сказала Сыльги, гладя её по мокрым волосам. — Ты сильная. Ты всегда была сильной. Просто иногда сильным людям тоже нужно поплакать. И это нормально.

***

В колледже Ирэн игнорировала Тэхёна. Это было непросто. Он вёл у её группы анатомию, и каждый раз, когда он входил в аудиторию — в своей чёрной водолазке или тёмно-синей рубашке, с этой его ленивой грацией, с этой его походкой человека, которому принадлежит мир, — она чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Сердце начинало биться быстрее, ладони потели, и она ненавидела себя за эту реакцию. Но она заставляла себя не смотреть на него. Она сидела на своём месте за третьей партой среднего ряда и не отрывала глаз от тетради. Она не поднимала руку, даже когда знала ответ. Она не задерживалась после пар, чтобы сдать реферат — оставляла его на столе и уходила, быстро, не оборачиваясь. Она не реагировала, когда он проходил мимо её парты. Она делала вид, что его не существует. Она начала общаться с другими парнями. Не специально — просто так вышло. После её преображения — после того дня, когда она надела юбку, колготки в сетку и боди с вырезом, — парни сами подходили к ней. Сначала она отшивала их — вежливо, но твёрдо. Потом поняла, что это даже приятно. Не флирт, нет. Просто разговоры. Просто внимание. Просто возможность почувствовать себя нормальной девушкой, которой интересуются парни, а не старшей сестрой-наседкой, которая тащит на себе всю семью. Один из них — Ли Джихён, с параллельного потока, — оказался особенно настойчивым. Он был симпатичным, с ямочками на щеках и открытой улыбкой, которая делала его похожим на щенка золотистого ретривера. Он подсаживался к ней на переменах, заговаривал о пустяках — о погоде, о новой кофейне, которая открылась рядом с колледжем, о том, какой сложный экзамен по фармакологии, — приносил кофе. Настоящий, из кофейни, а не из автомата. Однажды он принёс ей круассан — тёплый, с миндальной начинкой, — и сказал: «Ты выглядишь так, будто не завтракала. Поешь». Она съела. Круассан был вкусным, и она почти заплакала от того, что кто-то просто заметил, что она голодна. Ирэн не обнадёживала его, но и не прогоняла. Ей было... спокойно с ним. Джихён был простым. Он не смотрел на неё как на грязь. Он не называл её шлюхой. Он не говорил ей, что она не соответствует его стандартам. Он просто улыбался и спрашивал, как у неё дела. И иногда — очень редко — она ловила себя на мысли, что могла бы влюбиться в такого, как он. Если бы её сердце уже не было занято тем, кому оно было не нужно. На дополнительные занятия она перестала ходить. Просто перестала — и всё. После той сцены в ванной она не могла заставить себя сидеть с ним в одной комнате, делать вид, что они просто преподаватель и студентка. Тэхён не напоминал. Он вообще никак не реагировал на её игнорирование. Как будто её не существовало. Как будто той сцены в ванной никогда не было. Как будто он не засовывал в неё пальцы и не заставлял кончать. Это бесило её даже больше, чем если бы он злился. Его равнодушие было хуже ненависти. Ненависть — это хотя бы эмоция. Равнодушие — это пустота. Однажды после пар Джихён подошёл к ней в коридоре. Он был в светлой рубашке, немного смущённый, но решительный — она видела по его глазам, что он долго готовился к этому разговору. Он переминался с ноги на ногу и крутил в руках брелок от ключей. — Ирэн, — начал он, потирая затылок свободной рукой, — я хотел спросить... может, сходим куда-нибудь? В кафе? Или в кино? Я знаю хорошее место недалеко отсюда, там подают отличный тирамису, и кофе у них хороший, не растворимый, и... — он осёкся, понимая, что тараторит. Ирэн открыла рот, чтобы ответить — она ещё не знала, что именно, но, наверное, что-то вежливое и уклончивое, — но краем глаза заметила движение. В конце коридора, у двери преподавательской, стоял Тэхён. Он не смотрел на неё — он листал что-то в телефоне с тем самым скучающим выражением лица, которое он носил как маску. Но она знала: он слышал. Он стоял достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, и его поза — слишком расслабленная, слишком небрежная — была обманчивой. — Я... — она замялась. — Я не знаю, Джихён. У меня много дел. Младшие братья, сёстра, дом... — Всего на час, — он улыбнулся, и его ямочки стали глубже. — Обещаю, я не кусаюсь. Просто кофе. Или чай. Что ты любишь? Я могу заказать что угодно. — Я... — Она занята, — раздался голос за её спиной. Ирэн обернулась. Тэхён стоял в нескольких шагах, всё ещё глядя в телефон. Но слова были адресованы явно Джихёну — и тон этих слов был как ледяная вода. — Простите? — Джихён растерялся. Он переводил взгляд с Тэхёна на Ирэн, пытаясь понять, что происходит. — У неё дополнительные занятия, — Тэхён поднял глаза и посмотрел на парня тем самым взглядом, от которого студенты забывали собственные имена на экзаменах. Холодным. Оценивающим. Уничтожающим. — Она отстаёт по анатомии. Очень сильно. Катастрофически. Боюсь, у неё нет времени на кофе. И на тирамису тоже. — Я не знал, — пробормотал Джихён, пятясь. — Может, в другой раз? — В другой раз, — подтвердила Ирэн, мысленно проклиная Тэхёна и всё его существование. Джихён ушёл — быстрее, чем она ожидала. Ирэн повернулась к Тэхёну. — Зачем ты это сделал? — Что сделал? — он убрал телефон в карман и посмотрел на неё невинным взглядом, который совершенно не вязался с его репутацией циничного ублюдка. — Ты прекрасно знаешь. Ты спугнул его. — Я напомнил ему, что у тебя есть обязательства, — он пожал плечами. — Между прочим, ты пропустила четыре дополнительных занятия. Я считал. Четыре, Ким. Это рекорд даже для тебя. — Я не хожу на них, потому что это не занятия. Это... — Это что? — он приподнял бровь, и в его глазах блеснул тот самый опасный огонёк. Она не ответила. Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Завтра. После пар. Аудитория 307. Если не придёшь — я пойду к ректору и расскажу ему про пистолет. Про настоящий расскажу, а не ту сказку про муляж, которую мы сочинили вместе. Про то, как ты принесла заряженное оружие в учебное заведение. Про то, что это уголовная статья. Про то, что я покрывал тебя. Всё расскажу. Он развернулся и ушёл, прежде чем она успела возразить. Его шаги эхом разносились по пустому коридору — уверенные, неторопливые, как у человека, который знает, что последнее слово всегда за ним.

***

На следующий день после пар Ирэн стояла в коридоре у кабинета ректора и пыталась отдышаться. Она бежала сюда сломя голову, расталкивая студентов, которые шарахались от неё в стороны. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, и она чувствовала, как по спине течёт холодный пот. Тэхён не шутил. Он написал ей сообщение — короткое, как выстрел, без эмодзи, без подписи, просто четыре слова: «Я в кабинете ректора. У тебя пять минут». И всё из-за того, что Ирэн опоздала на пять минут. Она пробежала через весь колледж, не чувствуя ног под собой. Её каблуки стучали по кафельному полу, как пулемётная очередь. В голове билась одна мысль: «Успеть. Успеть. Успеть». Она представляла, как Тэхён сидит напротив ректора — старого Ким Ёнчоля с его очками в золотой оправе и вечно недовольным лицом, — и спокойно, методично, с той же ленивой грацией рассказывает ему всё. Про пистолет. Про то, что он был настоящий. Про то, что он был заряжен. Про то, что она принесла его в колледж. Про то, что она солгала всем. Если он расскажет — её отчислят. Всё, к чему она шла, всё, ради чего она не спала ночами, всё, ради чего она терпела унижения, — рухнет в одно мгновение. Её будущее. Её профессия. Её шанс вытащить семью из нищеты. Всё. Она ворвалась в приёмную, чуть не снеся дверь. Секретарша — женщина средних лет с высокой причёской — подпрыгнула на стуле, выронила ручку и схватилась за сердце. — Ким Ирэн! — воскликнула она. — Что вы себе... Но Ирэн уже не слушала. Она рванула ручку кабинета ректора и влетела внутрь, даже не постучав. Ректор Ким Ёнчоль сидел за своим массивным дубовым столом — тем самым, который стоял здесь, наверное, со времён основания колледжа, — и пил чай из фарфоровой чашки с золотым ободком. Перед ним лежали какие-то бумаги, которые он, видимо, просматривал. Тэхён сидел напротив него, вальяжно закинув ногу на ногу, и когда дверь распахнулась, на его лице появилась та самая ухмылка — медленная, довольная, как у кота, который только что съел канарейку и теперь облизывается. — Ким Ирэн? — ректор поперхнулся чаем, и несколько капель упали на его безупречно белый воротник. Он поставил чашку на блюдце и уставился на студентку поверх очков. — Что случилось? Почему вы врываетесь без стука? Это неслыханно! — Я... — она пыталась отдышаться, держась за косяк двери. Её грудь вздымалась, волосы растрепались, и она была уверена, что выглядит как сумасшедшая. — Я хотела... я не... я пришла... — Она хотела поприсутствовать на нашем разговоре, — подсказал Тэхён, и его голос был полон фальшивой любезности. Он даже не пытался скрыть ухмылку. — Мы как раз говорили о ней. — Обо мне? — Ирэн перевела взгляд с Тэхёна на ректора. — Ким Тэхён очень лестно о вас отзывался, — ректор поправил очки, которые съехали на нос от неожиданности. — Говорил, что вы — одна из лучших студенток на курсе. Что вы блестяще справляетесь с дополнительными заданиями. Что у вас огромный потенциал, который он давно не встречал у студентов. Что вы могли бы стать отличным врачом или исследователем. Я даже не ожидал, — ректор позволил себе лёгкую улыбку, — обычно Тэхён так не хвалит студентов. Честно говоря, обычно он их вообще не замечает. Ирэн замерла. Её сердце, которое только что колотилось где-то в горле, теперь, кажется, остановилось совсем. Она перевела взгляд на Тэхёна. Он улыбался — вежливо, сдержанно, как и полагается аспиранту перед ректором. Но его глаза смеялись. В них плясали те самые бесенята, которые означали: «Я тебя сделал». Он знал. Он всё знал. Он подстроил это специально — написал ей, чтобы она прибежала сюда как угорелая, чуть не снесла дверь, ворвалась к ректору как сумасшедшая, а сам сидел здесь, попивал чай и хвалил её. Просто чтобы поиздеваться. Просто чтобы доказать, что он контролирует ситуацию. Просто чтобы увидеть её лицо в этот момент. — Я... спасибо, — выдавила Ирэн, чувствуя, как к щекам приливает кровь — смесь ярости и унижения. — Не стоит благодарности, — Тэхён поднялся с кресла одним плавным движением. — Мы как раз закончили, ректор Ким. Ким Ирэн, проводите меня? Нам нужно обсудить тему вашей следующей работы. — Конечно, — сказала она сквозь зубы, и это «конечно» прозвучало так, что ректор снова поправил очки, но, к счастью, ничего не сказал. Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с мягким стуком. Ирэн развернулась к Тэхёну, и её глаза метали молнии. Если бы взглядом можно было убивать, он бы уже лежал на кафельном полу без признаков жизни. — Ты... — она задохнулась от ярости, не в силах подобрать слова. — Ты специально это подстроил! — Что именно? — он приподнял бровь с невинным видом, который бесил её больше всего. — Ты написал мне про ректора! Я бежала через весь колледж! Я чуть дверь не снесла! Я думала, меня отчислят! Я думала, всё кончено! А ты сидел там и... хвалил меня?! — А ты предпочла бы, чтобы я рассказал ему правду? — он скрестил руки на груди и прислонился спиной к стене. — Я предпочла бы, чтобы ты оставил меня в покое! — она топнула ногой, совсем как Хёджин, когда та злилась. — Ты понимаешь, что я пережила за эти пять минут? Ты понимаешь, что я думала, что моя жизнь кончена? — Ты опоздала на пять минут, — напомнил он, и его голос был обманчиво спокойным. — Я предупреждал, что будут последствия. Вот, — он развёл руками, — последствия. Небольшой урок. В следующий раз будешь приходить вовремя. — Это не урок! Это издевательство! — Это педагогика, — он усмехнулся. — Не моя вина, что ты не понимаешь разницы. — Ты невыносим. Ты самый невыносимый человек из всех, кого я знаю. — Польщён, — он слегка поклонился. — Ты... ты... — у неё закончились слова. — А ты предсказуема, — он отлепился от стены и пошёл по коридору, не оборачиваясь. — Идём. Дополнительное занятие. Сегодня. Без опозданий. — Я не пойду! — Пойдёшь, — он обернулся через плечо, и его глаза сверкнули. — Или следующий раз я действительно расскажу про пистолет. И это будет не шутка. Он открыл дверь в пустую аудиторию — ту самую, в конце коридора, которую редко использовали, — и придержал её, ожидая, пока она войдёт. Ирэн колебалась на пороге. Каждая клеточка её тела кричала: «Беги! Не заходи! Он манипулирует тобой!» Но она знала, что он не шутит. И она зашла.

***

Аудитория была пустой. Парты стояли ровными рядами, и на каждой был выцарапан чей-то инициал или глупая надпись — свидетельство того, что студенты здесь такие же, как везде. Доска была чисто вымыта, но на ней остались разводы от тряпки, и в этих разводах играло вечернее солнце, заливавшее комнату оранжевым светом. На учительском столе лежала стопка непроверенных тетрадей, и одна из них, верхняя, была раскрыта — кто-то из студентов нарисовал на полях кота. Шторы на окнах слегка колыхались от сквозняка. В воздухе пахло мелом и старой бумагой. Тэхён закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел — громко, отчётливо, необратимо. — Итак, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Дополнительные занятия. Тема сегодняшнего урока — иннервация. Ты готова? — Я готова уйти, — отрезала Ирэн. — Не раньше, чем ответишь на мои вопросы, — он подошёл ближе — не спеша, прогулочным шагом, как будто у него было всё время мира. — Итак, из чего состоит человек? — Из чего состоит человек? — она прищурилась. — Это вопрос по анатомии или философский? — Анатомический. — Хорошо, — она скрестила руки на груди, и её поза была вызывающей. — Человек состоит из клеток. Клетки образуют ткани. Ткани образуют органы. Органы образуют системы. Костная система — двести шесть костей, включая самые мелкие слуховые косточки в среднем ухе. Мышечная система — более шестисот мышц, от сгибателей и разгибателей до круговых мышц глаз и рта. Нервная система — головной мозг, спинной мозг, периферические нервы, десятки тысяч нервных волокон, по которым импульсы бегут со скоростью до ста двадцати метров в секунду. Сердечно-сосудистая система — сердце, которое сокращается в среднем семьдесят раз в минуту и перекачивает около пяти литров крови. Дыхательная система — лёгкие, которые... — Достаточно, — перебил он. — Нет, не достаточно! — она шагнула к нему, и её глаза горели. — Вы хотели проверить мои знания — проверяйте. Спрашивайте. Я готова. Я знаю анатомию лучше, чем кто-либо на курсе. Лучше, чем ваши любимчики с первой парты. Лучше, чем те, у кого есть деньги на репетиторов. Я учила её по ночам, когда все спали. Так что спрашивайте, сонсэнним. Задавайте свои вопросы. Я отвечу на все. Тэхён слушал её молча. Его лицо было непроницаемым. Никаких эмоций. Никаких реакций. Просто холодная маска, за которой невозможно было угадать, что он думает. А потом он вдруг шагнул к ней, схватил за плечи и толкнул к учительскому столу. Его движение было настолько резким и неожиданным, что она не успела среагировать. Стопка тетрадей с грохотом полетела на пол, разлетаясь по кафелю белыми страницами, и кот, нарисованный на полях одной из них, теперь смотрел в потолок. — Ты закончила? — спросил он. — Я... Он поцеловал её. Это не был поцелуй-наказание, как в прошлый раз в ванной. Это не был поцелуй-требование, как когда он заткнул её в подвале. Это был поцелуй-война. Его губы впились в её с такой силой, что она почувствовала вкус крови — своей или его, она не поняла, — и это было почти больно. Одна его рука держала её за затылок, не давая отвернуться, вторая уже скользила вниз по спине, сминая ткань блузки. Его пальцы нашли молнию юбки и дёрнули вниз. Юбка упала на пол, и он отшвырнул её ногой в сторону, даже не глядя. — Ты невыносима, — прорычал Тэхён, отрываясь от её губ и переводя дыхание. Его глаза потемнели — радужка почти слилась со зрачком. — Ты действуешь мне на нервы. Ты снишься мне. Ты портишь мои лекции своим отсутствующим видом. Ты... — Я тебя ненавижу, — выдохнула Ирэн, но её руки уже расстёгивали пуговицы на его рубашке — быстро, лихорадочно, как будто от этого зависела её жизнь. — Знаю, — он стянул с неё трусики одним резким движением. Ткань затрещала, и он просто отбросил их в сторону, даже не посмотрев, куда они упали. — Я тебя тоже. Он не стал раздеваться полностью. Просто расстегнул джинсы, приспустил их ровно настолько, чтобы освободить член — уже твёрдый, возбуждённый, с выступающими венами по стволу, — и на секунду замер, глядя на неё. Она лежала перед ним на столе — блузка расстёгнута, грудь вздымается от частого дыхания, волосы разметались по деревянной столешнице, между ног влажно блестит в закатном свете. Она была прекрасна в своей ярости. Она была прекрасна в своей уязвимости. И он ненавидел её за это. Тэхён вошёл в неё без предупреждения — одним резким, глубоким толчком, который выбил воздух из лёгких. Она вскрикнула — не от боли, а от неожиданности и остроты ощущений, — и вцепилась пальцами в край стола. Её ноги обвили его талию, притягивая ближе, хотя мозг всё ещё кричал: «Остановись!» — Вот так, — прошептал он, наклоняясь к её уху. Его голос был низким, хриплым, вибрирующим где-то глубоко в груди. — Вот такая ты мне нравишься. Злая. Настоящая. Без масок. — Я тебе не нравлюсь, — Ирэн закусила губу, пытаясь сдержать стон, но он вырвался — громкий, протяжный, когда он снова вошёл в неё. — Ты сам говорил. — Я много чего говорил, — он начал двигаться — глубоко, сильно, методично, с той самой точностью, которая была у него во всём. Его бёдра вдалбливались в неё с ритмом, который она не могла контролировать. — Я говорил, что ты мне безразлична. Я говорил, что ты ошибка. Я говорил, что ты шлюха. — Так и есть, — она всхлипнула, но её бёдра двигались ему навстречу, ловя каждое движение. — Нет, — он ускорил темп, и стол под ними заскрипел. — Не так. Ты не шлюха. Я просто хотел тебя задеть. Я хотел, чтобы ты злилась. Ты красивая, когда злишься. — Ты... что? — она распахнула глаза, но он не дал ей договорить. Он накрыл её рот поцелуем — на этот раз медленным, глубоким, почти нежным, — и продолжил двигаться в ней, и она потеряла способность мыслить. Остались только ощущения: его тело, прижимающее её к столу, его запах — сандал и виски, его член, наполняющий до предела, его рука, которая скользнула между их телами и нашла клитор. Он коснулся его большим пальцем — сначала легко, почти невесомо, потом с нажимом, круговыми движениями, и она застонала ему в губы. — Вот так, — прошептал он, отрываясь от поцелуя. — Не сдерживайся. Здесь никого нет. Только ты и я. — Я тебя ненавижу, — повторила она, но её голос сорвался. — Знаю, — его движения стали быстрее, глубже. Стол скрипел под ними в такт. — Но это не мешает тебе кончать. Он довёл её до края — медленно, умело, с той же холодной точностью, с какой делал всё в своей жизни. Его пальцы на клиторе двигались в ритме, который идеально совпадал с толчками внутри неё. Его губы шептали что-то ей на ухо — она не разбирала слов, только чувствовала его дыхание на своей шее. И когда она была уже на грани, когда её тело напряглось как струна, готовая лопнуть, он вдруг замедлился. Замер. Вышел почти полностью. — Нет! — она вцепилась в его плечи. — Не останавливайся! — Скажи «пожалуйста», — его голос был низким, властным, и в его глазах плясали те самые бесенята. — Что? — Скажи «пожалуйста, Тэхён». И я продолжу. — Ты... — Скажи. — Пожалуйста, — выдохнула она, ненавидя себя. — Пожалуйста, Тэхён. Он улыбнулся — не насмешливо, не презрительно, а почти... тепло? — и вошёл в неё снова. Один толчок. Второй. Третий. Его пальцы на клиторе ускорились. Её тело выгнулось дугой, и она кончила — сильно, громко, вскрикивая в пустой аудитории, где их никто не мог услышать. Оргазм прокатился по ней волнами — одна за другой, — и она царапала его спину, кусала его плечо, сжималась вокруг него, и он чувствовал каждую судорогу. Тэхён вышел из неё за секунду до того, как кончил сам, и излился ей на живот — тёплые капли растеклись по коже, смешиваясь с капельками пота. Несколько секунд он стоял, тяжело дыша, опираясь руками о стол по обе стороны от неё. Его грудь вздымалась, волосы прилипли ко лбу, и в закатном свете он был похож на статую — совершенную, холодную, недосягаемую. Потом он выпрямился, застегнул джинсы и отошёл к окну. Его спина была напряжена. Он смотрел на задний двор колледжа — пустой, залитый оранжевым светом, — и молчал. Ирэн лежала на столе, глядя в потолок. Её юбка была где-то на полу, блузка расстёгнута, на животе — следы его оргазма, на бёдрах — красные пятна от его пальцев. Она чувствовала себя использованной. Грязной. И в то же время — странно, пугающе — удовлетворённой. Её тело всё ещё дрожало, и между ног пульсировало. — Ты испортил тетради, — сказала она вдруг. — Что? — он обернулся. — Ты сбросил тетради на пол. Ты их ещё не проверил. Как ты теперь объяснишь, почему они в пыли и помяты? Он посмотрел на белые страницы, усеявшие кафель, и вдруг усмехнулся — коротко, сухо. — Скажу, что было открыто окно. Ветер. — Ветер? По виду, здесь был ураган. — Тогда скажу, что это была ты. Что ты споткнулась и упала на стол. Ты же неуклюжая. — Я не неуклюжая. — Ты ворвалась в кабинет ректора и чуть не снесла дверь, — напомнил он. — Ты очень неуклюжая. Ирэн почти улыбнулась. Почти. — Это ничего не значит, — сказала она, не глядя на него. — Верно мыслишь. — Я всё ещё тебя ненавижу. — Я смотрю, это твоя любимая фраза. — усмехнулся Тэхён. Ирэн села и начала приводить себя в порядок — дрожащими пальцами застегнула блузку, одёрнула подол. Трусики она подобрала с пола, но не стала надевать — просто засунула в карман юбки. Её движения были медленными, неуверенными. Она чувствовала его взгляд на себе, но не оборачивалась. — Я пойду, — сказала она. — Ирэн. Она замерла у двери. Он назвал её по имени. Не «Ким». Не «ты». Просто «Ирэн». Это было второй раз за всё время их знакомства. И от этого её сердце сжалось. — Что? — Девушка не обернулась. — Поехали ко мне, — сказал Тэхён. Она медленно повернулась. Он стоял у окна, застёгивая пуговицу на манжете — спокойно, методично, как будто ничего не произошло. Его лицо было непроницаемым. Никаких эмоций. Никакой нежности. Просто предложение. Как будто он звал её на чай. — Зачем? — Я хочу нормально тебя трахнуть, — ответил Тэхён без тени смущения. — На кровати. С прелюдией. Без спешки. Не на столе, не в ванной, не впопыхах. — Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то — что-то, чего она не могла прочитать. — Ты заслуживаешь нормального секса. Я хочу его тебе дать. Она смотрела на него. На его холодное лицо. На его руки, которые только что были на её теле. На его глаза, которые ничего не выражали, но в глубине которых — она могла бы поклясться — пряталось что-то ещё. Ирэн знала: это плохая идея. Самая плохая из всех возможных. Тэхён не изменился. Он не стал другим. Он всё ещё смотрел на неё сверху вниз. Он всё ещё думал, что все женщины — шлюхи. Он всё ещё не мог сказать ей ничего хорошего, не обернув это в сарказм или оскорбление. Он всё ещё был Ким Тэхёном — холодным, самовлюблённым, циничным мудаком. Но он назвал её по имени. Он сказал, что она заслуживает нормального секса. Он сказал, что хочет дать ей это. И Ирэн сказала: — Идёт.