Bent, Not Broken

Blood Orange - Champagne Coast | sped up

***

Дни потянулись серой, монотонной чередой. Ничего особо не менялось. Сентябрь перевалил за середину, и осень вступала в свои права всё увереннее — по утрам на траве лежала холодная роса, листья на дереве гинкго у школьных ворот желтели по краям, ветер дул с залива сильнее обычного, принося запах соли и скорого похолодания. Дом семьи Ким жил своей обычной жизнью, но в этой обычности появилась какая-то новая, невысказанная тяжесть. Хёджин всё ещё грустила. Она больше не плакала — слёзы кончились на третий день, — но её глаза потускнели, а улыбка, которая раньше появлялась так легко, теперь была редкой гостьей. На её рисунках всё чаще появлялись мрачные замки, одинокие деревья и драконы, которые не летали, а сидели, свернувшись калачиком, киты тоже грустили. Она почти не разговаривала со старшими. Особенно это касалось Сокджина — проходя мимо него, она отводила глаза и ускоряла шаг. Она всё ещё винила его. Винила их всех. Чонгук тоже грустил, но иначе. Он просто стал ещё тише, что казалось почти невозможным. Теперь он начал приходить домой позже — на полчаса, на час. Где он бродил, никто не знал. Красная машинка теперь лежала у него под подушкой, а не на тумбочке — он убрал её, как будто боялся, что кто-то отнимет. Сокджин работал. Брал дополнительные смены, уходил рано, возвращался поздно. Его лицо затвердело, и улыбка — та редкая улюбка, которая преображала его черты, — исчезла совсем. Ирэн училась и задерживалась в колледже чаще обычного. Хосок работал на доставке. Юнги пропадал где-то. А Чимин решил работать. Он устроился грузчиком в супермаркет через два квартала. Прав на скутер у него не было, так что пойти к Хосоку в доставку он не мог, да и не хотел — слишком много времени наедине с собой. А здесь, в подсобке супермаркета, среди людей и коробок с лапшой и упаковок риса, думать было некогда. Он работал не каждый день, но в эти дни его спина отваливалась, а руки к вечеру не чувствовали ничего, кроме тупой, ноющей боли. Ладони покрылись мозолями. Он просто спал, ходил в школу и работал. На вечеринки не ходил — не было ни времени, ни сил, ни желания.

***

На работе он познакомился с Минги. Это случилось в его второй рабочий день. Чимин тащил коробку с лапшой в подсобку, когда из-за стеллажа вышел парень примерно его возраста — худой, жилистый, с вечно растрёпанными тёмными волосами, которые падали на глаза, и с улыбкой, которая казалась слишком широкой для его лица. Он тащил коробку в два раза больше, чем у Чимина, и при этом что-то насвистывал. — Эй, — сказал он, заметив Чимина. — Ты новенький? — Типа того. Второй день. — Я Минги. — Он перехватил коробку поудобнее и улыбнулся. — Давай помогу, а то ты эту коробку до завтра тащить будешь. — Чимин. И я справлюсь. — Ага, конечно. У тебя лицо такое, будто ты сейчас упадёшь. Давай сюда половину. — Я не упаду. — Ну смотри. Если что — я предупреждал. Они нашли общий язык быстро. Минги был из тех людей, с которыми легко молчать и легко говорить. Он не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не пытался выяснить, почему Чимин работает в семнадцать лет и почему у него такие тёмные круги под глазами. Он просто работал рядом и иногда отпускал дурацкие шутки. — Ты в школе учишься? — спросил он как-то, когда они сидели на перерыве на ящиках с лапшой. — Десятый класс. — Я тоже! Школа через два квартала отсюда. Та, что с зелёными воротами. — Я из другой. Район победнее. — А, — Минги кивнул так, будто это всё объясняло. — Ну, здесь всё равно платят одинаково. Хотя могли бы и побольше. У меня после прошлой смены спина до сих пор болит. — У меня тоже. Но деньги нужны. — Семья? — Типа того. — Понимаю, — сказал Минги, и по его тону Чимин понял, что он действительно понимает. — У меня тоже. Отец болеет, так что я здесь. Они общались только на работе. Но за те несколько часов, что они проводили вместе в подсобке, таская коробки и матеря начальника, между ними возникло что-то вроде приятельства. В один из дней Минги отложил коробку с рисом в сторону и сказал: — Слушай, сегодня после смены мои одноклассники собираются попить пива. Ничего особенного, просто площадка у школы. Хочешь с нами? Чимин замер. Он не был на таких встречах уже почти две недели — с той самой ночи. — Ладно, — сказал он. — Давай.

***

После работы они зашли в супермаркет — другой, не тот, где работали. Минги уверенно направился к полке с алкоголем. — Бери хорошее, — сказал он, кидая в корзину несколько банок импортного лагера. — Ты теперь работаешь, имеешь право. Хватит пить ту дешёвку, от которой слепнут. — Я не слепну. — Пока что. Но профилактика не помешает. Чимин хмыкнул и взял пару банок того же лагера. Обычно он брал самое дешёвое, но сейчас, с деньгами в кармане, мог позволить себе что-то получше. Они вышли на улицу. Вечер опускался на город быстро — небо из серого становилось тёмно-синим, фонари загорались один за другим. Чимин открыл первую банку на ходу. Минги тоже открыл свою, и они чокнулись банками с глухим стуком. — Кто будет на встрече? — спросил Чимин. — Мои одноклассники. Санхо, Чжинхо — они нормальные, хотя Чжинхо слишком серьёзный, ты поймёшь. Ещё Юджин и Мина — девушки, но без глупостей, просто свои. Хёнсу должен подойти — он мой сосед, мы с детства знакомы. — И всё? — Ну, Хёнсу говорил, что приведёт с собой одну знакомую. Я её не знаю, но он сказал, что она не очень разговорчивая. Они вроде как встречаются. — Понятно. Знакомых лиц не будет. — Не беда. Ребята нормальные, тебе понравятся.

***

Детская площадка находилась за школой Минги — небольшая, старая, с покосившимися качелями и горкой, с которой давно облупилась краска. Пара скамеек у песочницы, ржавая карусель, которая скрипела, если её толкнуть. Фонарь над площадкой горел тусклым жёлтым светом, и в этом свете всё казалось немного нереальным — как сцена из фильма, снятого на старую плёнку. Когда они подошли, там уже собралось несколько человек. Двое парней сидели на скамейке, девушка с короткой стрижкой качалась на качелях, ещё одна сидела на краю горки. — О! — крикнул один из парней. — Минги! Ты опоздал! — Я не опоздал! Это вы рано пришли! — Мы всегда рано приходим, потому что ты всегда опаздываешь. Это закон природы. — Заткнись, Санхо. Санхо — коренастый парень с короткой стрижкой и широкой улыбкой — рассмеялся и махнул рукой Чимину. — А это кто? Твой сменщик? — Это Чимин, — Минги хлопнул его по плечу. — Вместе работаем. Он нормальный. — Нормальный — это уже хорошо, — сказал второй парень, высокий и худой, с длинноватыми волосами, собранными в низкий хвост. — Я Чжинхо. Приятно. — А я Юджин! — девушка на качелях помахала рукой. — А это Мина. Она у нас молчаливая, но не обращай внимания — просто характер такой. — У меня нормальный характер, — отозвалась Мина. — Привет. Чимин кивнул всем и сел на свободный край скамейки. Минги плюхнулся рядом и начал раздавать пиво. Разговор потёк легко и непринуждённо. — Так ты в какой школе? — спросил Санхо, обращаясь к Чимину. — У Восточного рынка. — О, знаю. У вас там забор вечно падает. — Уже починили. Почти. — «Почти» — это ключевое слово, — хмыкнул Чжинхо. — У нас тоже всё «почти». Почти нормальные учителя, почти нормальные оценки. — А директор по понедельникам почти трезвый, — добавила Юджин. — Он вообще-то всегда трезвый, — возразила Мина. — Ты просто не видела его в супермаркете с тремя бутылками соджу в прошлое воскресенье. — Может, это для гостей? — В воскресенье вечером? Серьёзно? — Ну, может, у него вечеринка... — Мина, ты слишком добрая. — А ты слишком подозрительная. — Я реалистка! Чимин слушал их перепалку и чувствовал, как постепенно расслабляется. Обычная компания, обычные разговоры, никакого подтекста. Почти как раньше. — Кстати, а где Хёнсу? — спросила Мина. — Он обещал прийти. — Сказал, что будет, — ответил Минги. — Задерживается, наверное. — Он говорил, что с кем-то придёт, — вспомнила Юджин. — Со своей... ну, ты понял. — Я не понял, — сказал Санхо. — С кем? — С девушкой, балда. Или не с девушкой, я точно не знаю. Короче, с кем-то. — Хёнсу и девушка? — Санхо присвистнул. — Не верю. — Почему? — спросил Чимин, просто чтобы поддержать разговор. — Потому что Хёнсу у нас немного странный. Девушки на него не смотрят. Ну, или он на них. — Может, он просто стеснительный, — предположила Мина. — Может. Но девушка — это что-то новенькое. Они продолжали болтать, перескакивая с темы на тему. Чимин пил пиво, вставлял короткие фразы, иногда смеялся, но где-то на краю сознания чувствовал смутную тревогу, которая зудела под кожей. Он не мог её объяснить — просто предчувствие, беспричинное и оттого ещё более неприятное. — О! — Минги вдруг указал в сторону улицы. — А вот и Хёнсу! И правда не один. — Да ладно! — Санхо оживился. — Неужели реально привёл? Чимин обернулся — скорее из вежливости, чем из интереса. И в следующую секунду мир вокруг него рухнул. Сперва он не поверил своим глазам. Это было как в кошмарном сне — когда ты видишь что-то невозможное, и твой мозг отказывается это принимать. Мгновенное отрицание: «Нет, этого не может быть. Это кто-то другой. Просто похожа». Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом забилось с такой силой, что он услышал пульс в ушах — глухой, тяжёлый, как удары молота. Каштановые волосы. Бледная кожа. Серая толстовка с длинными рукавами. Она шла чуть позади Хёнсу, опустив голову, и в её походке не было ничего от той бешеной девушки, которая тащила его на пляж. Это была другая Союн. Тихая. Уставшая. Чужая. Она подошла ближе, и её лицо осветилось фонарём. Тени под глазами. Губы без помады, чуть потрескавшиеся. И три родинки — те самые, которые он разглядывал в тусклом свете ванной, которые помнил в мельчайших деталях, — треугольником под левым глазом. Это была она. Без сомнений. Без шанса на ошибку. Первой эмоцией был шок. Чистый, концентрированный, почти парализующий. Шок от неожиданности, от совпадения, от жестокой иронии судьбы. Он пришёл сюда, чтобы забыться, а нашёл ту, от которой пытался сбежать. Потом пришла боль. Острая, как удар ножом под рёбра. Она была здесь — живая, реальная, настоящая. После всех этих дней неизвестности, после того, как она исчезла, не объяснив ничего, после того, как её отец сказал «к ней нельзя», после того, как она сама сказала «прощай». И она пришла не одна. Она пришла с другим. С парнем в очках, который держал её за руку — или, может, просто шёл рядом, — но Чимин уже ничего не различал. Он видел только её. И его. Вместе. — Всем привет! — голос Хёнсу донёсся как сквозь вату. — Знакомьтесь, это Союн. Мы вместе. Вместе. Это слово ударило его, как пощёчина. В голове что-то зазвенело — высокий, пронзительный звук, который перекрывал все остальные. Он смотрел на неё и не мог пошевелиться. Его пальцы, сжимавшие банку пива, побелели. Металл прогнулся под нажимом, но он этого не замечал. — Ничего себе! — донеслось откуда-то слева, вроде Юджин. — Хёнсу, ты чего молчал-то? Она такая милая! — Привет, — тихо сказала Союн. Она обвела взглядом компанию, и когда их глаза встретились... Мир замер. Он видел, как её лицо изменилось — на какую-то долю секунды, почти незаметно, но он заметил. Заметил, потому что знал это лицо. Знал, как она выглядит, когда удивлена, когда испугана, когда злится. Сейчас в её глазах было что-то среднее. Смесь узнавания, оцепенения и... вины? Или ему показалось? Она застыла. Буквально застыла — как будто налетела на невидимую стену. Её пальцы, которые держали рукав толстовки, сжались в кулак. Губы чуть приоткрылись, как будто она хотела что-то сказать, но не смогла. И она отвела взгляд. Просто отвела — и всё. Как будто его не было. Как будто он был пустым местом. И вот тут пришли остальные чувства — все разом, неконтролируемым потоком. Гнев. Дикий, первобытный, затмевающий разум. Гнев на неё, на этого парня в очках, на судьбу, которая подстроила эту встречу. «Что он тебе дал? — хотелось крикнуть ему. — Что в нём такого, чего нет во мне? Почему ему — да, а мне — прощай?» Ревность. Жгучая, ядовитая, разъедающая изнутри. Каждый жест Хёнсу, каждый его взгляд в её сторону, каждое слово «мы вместе» было как соль на открытую рану. «Она была моей, — стучало в голове. — Хотя бы на одну ночь. Хотя бы на несколько часов. Она стонала подо мной. А теперь она с ним». Обида. Глубокая, почти детская обида — та самая, которую он испытывал каждый раз, когда мать исчезала. Она бросила его. Не объяснив, не дав шанса. Просто вычеркнула из своей жизни, как будто той ночи не было. Как будто он ничего не значил. Горечь. Горький привкус на языке, который не имел ничего общего с пивом. Горечь от осознания: она выбрала не его. Она предпочла спокойного, тихого, предсказуемого парня. Того, кто не такой, как Чимин. И, наконец — самое страшное, — бессилие. Потому что он ничего не мог сделать. Он стоял, приросший к скамейке, с банкой пива в руке, и смотрел, как она садится рядом с другим. И не мог ни закричать, ни ударить, ни убежать. Он мог только смотреть. И улыбаться. Потому что нужно было улыбаться, чтобы никто не заметил. Чтобы никто не спросил: «Что с тобой?» — Привет, Союн, — услышал он собственный голос. Ровный. Почти небрежный. Молодец. Хорошая игра. — Вы знакомы? — спросил Минги. — Пересекались, — ответил Чимин и сделал глоток пива. Горло обожгло, но он почти не почувствовал вкуса. — Давно. Слишком давно. Целую вечность назад. В другой жизни, когда она была моей. Союн не смотрела на него. Она села на край горки, рядом с Миной, обхватила колени руками и уставилась куда-то в землю. Ей предложили пиво — она взяла банку, но не открыла. Просто держала, как будто не зная, что с ней делать. Она молчала весь вечер. Почти не разговаривала — только отвечала на прямые вопросы, и то односложно. «Да». «Нет». «Нормально». С ним она не заговорила ни разу. Ни единого слова. Ни единого взгляда. Как будто его не существовало. Как будто их общей ночи не существовало. Чимин сидел на скамейке и поддерживал разговор — с Санхо, с Минги, с кем-то ещё, — но его мысли были далеко. Или, наоборот, слишком близко: в трёх метрах от него, на краю старой горки, где сидела девушка, которая разбила ему сердце, даже не узнав об этом. Он заметил, что она не прикасается к Хёнсу. Не держит его за руку, не кладёт голову на плечо, не шепчет ему на ухо. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в землю. И когда Санхо спросил: «Вы давно вместе?», она ответила «не очень» — а Хёнсу тут же поправил: «Две недели». Слишком быстро. Слишком нервно. Как будто боялся, что она скажет что-то не то. Чимин это заметил. Но гнев был слишком силён, чтобы обращать внимание на детали. Он видел только факт: она здесь, с другим. И этого было достаточно. — Мне пора, — сказал он наконец, поднимаясь со скамейки. Ноги были ватными, но он заставил себя стоять прямо. — Завтра рано вставать. — Да ладно! — возмутился Минги. — Мы только начали! — В школу завтра. Ты сам знаешь. — Ну ладно. Давай, до завтра. Чимин попрощался с остальными. Санхо махнул рукой, Юджин улыбнулась, Мина кивнула. Хёнсу сказал: «Приходи ещё, было приятно». Чимин кивнул ему. Просто кивнул — и всё. Потому что если бы он открыл рот, он бы сказал что-то, о чём потом пожалел. Союн не подняла глаз. Она сидела, ссутулившись, и крутила в руках неоткрытую банку пива. Её каштановые волосы закрывали лицо, и он не видел её выражения. Может, это было к лучшему. Он развернулся и ушёл.

***

a little death - tnbh (sped up)

Первые несколько минут он просто шёл — быстро, почти бежал, засунув руки в карманы и глядя прямо перед собой. Улицы сменяли одна другую: тёмные, плохо освещённые, с разбитым асфальтом и покосившимися заборами. Он не замечал их. Он не замечал ничего. Потому что внутри у него открылась бездна. Это было похоже на трещину в плотине. Сперва — тонкая, почти незаметная. Но с каждым шагом, с каждой мыслью она расширялась, и чёрная вода хлынула наружу, заполняя всё: грудь, горло, голову. Союн была там. С другим. Он пнул пустую банку, валявшуюся на тротуаре. Она покатилась по асфальту с жалобным звоном и упала в сточную канаву. Звук был жалким, ничтожным — таким же, каким он чувствовал себя сейчас. Маленьким. Бесполезным. Отвергнутым. Она назвалась его девушкой. Он пнул камень. Тот отскочил от бетонного забора и улетел в траву. Боль в пальцах ноги была тупой и далёкой — почти неощутимой на фоне той боли, что разрывала его изнутри. А мне сказала «прощай». Чимин вспомнил её лицо — то, как она застыла, увидев его. Вспомнил, как она отвела взгляд. Как будто он был пустым местом. Как будто той ночи не было. Как будто он ничего не значил. Гнев — дикий, первобытный, чёрный — поднимался из самой глубины его существа. Он клокотал в груди, как лава, требуя выхода. Ему хотелось крушить. Ломать. Бить. Что угодно — стены, окна, лица. Что угодно, лишь бы эта боль внутри стала физической, ощутимой, понятной. Потому что физическую боль можно вытерпеть. А эту — эту терпеть было невозможно. Он пересёк мост через сухое русло, даже не заметив этого. Те же граффити на бетонных стенках, те же фонари, которые горели через один. Той ночью он шёл здесь с ней, и она болтала про космос, про бейсбол, про дорамы про любовь и шпионов. Той ночью он был счастлив — по-настоящему счастлив, — хотя и не понимал этого. А теперь она с другим. С парнем, который, наверное, очень хороший и заботливый. С парнем, который — и от этой мысли гнев становился почти невыносимым, — лучше, чем он. Спокойнее. Надёжнее. Безопаснее. Может, ей нужен кто-то безопасный. Может, я был для неё слишком опасным. Он почти бежал к дому. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Снова и снова перед его внутренним взором вставала картина: она сидит на горке, опустив голову, и не смотрит на него. Ни разу. Ни единого раза. Когда он дошёл до дома, его трясло. Буквально трясло — руки дрожали, плечи ходили ходуном, зубы были стиснуты до скрежета. Он посмотрел на горшок с засохшим цветком, стоявший у крыльца. Старый, глиняный, никому не нужный. Ирэн забывала его поливать. Мать забыла полить всё в этом доме. Он размахнулся и пнул его со всей силы. Горшок взорвался. Глина разлетелась осколками по всей веранде — острые куски ударились о стену, о дверь, о ступени. Сухая земля рассыпалась серым облаком. Остатки засохшего растения — какие-то жалкие стебельки и листья — повисли на краю крыльца. Звук был громким, слишком громким для этой тихой ночи, и он эхом разнёсся по улице. Чимин тяжело дышал, глядя на осколки. Но этого было недостаточно. Мало. Слишком мало. Он схватил складной стул, стоявший у двери, — старый, алюминиевый, тот самый, на котором иногда сидел Сокджин, когда курил на крыльце, — и швырнул его на газон. Стул ударился о землю с глухим стуком, подпрыгнул, сложился пополам. Одна ножка отлетела в сторону. Чимин рванулся за ней, схватил, замахнулся, чтобы ударить стул ещё раз — о забор, о землю, обо что угодно... Дверь распахнулась. — Чимин! Хосок стоял на пороге. В своей жёлтой футболке, босиком, с взъерошенными после сна волосами. Он смотрел на осколки горшка, на сломанный стул, на искажённое гневом лицо брата, и в его глазах — широко раскрытых, испуганных — была тревога. Не праздное любопытство, не желание утихомирить скандал. Настоящая, глубокая тревога. — Что случилось? — он шагнул вперёд. — Отвали, — голос Чимина был чужим — низким, гортанным, почти рычанием. Он не обернулся. — Нет. — Хосок подошёл ближе. — Ты никогда так не делаешь. Ты можешь орать, можешь драться, можешь послать кого угодно куда угодно — но ты никогда не крушишь вещи. Ты никогда не ломаешь то, что связано с домом. Что случилось? — Я сказал — отвали! — А я сказал — нет! Хосок схватил его за руки. Не грубо, но крепко — так, как хватают человека, который вот-вот упадёт в пропасть. Чимин попытался вырваться, дёрнулся раз, другой, но Хосок держал мёртвой хваткой. — Пусти. — Не пущу, пока не расскажешь. — Ты не понимаешь. — Так объясни. Чимин замер. Его плечи опустились. Дыхание было тяжёлым, рваным, как у загнанного зверя. Гнев всё ещё кипел внутри — горячий, жгучий, — но сил бороться больше не было. Ни с Хосоком, ни с самим собой. Он опустился на ступеньки — ноги подкосились, и он просто рухнул вниз, как будто из него вынули позвоночник. Локти упёрлись в колени, голова упала на руки. Хосок сел рядом. Молча. Не давил. Просто ждал. Прошло, наверное, с минуту, прежде чем Чимин заговорил. Его голос был глухим, монотонным, как будто он пересказывал чужую историю. Но он рассказывал свою. — Помнишь ту ночь? Когда я пришёл пьяный и мокрый, и ты устроил мне допрос за завтраком? — Помню. Ты сказал: «Бухал, трахался и купался в море». — Да. — Чимин горько усмехнулся. — Это было с ней. — С кем? — С Союн. Девушка, которую я встретил на вечеринке у Джинхо. Она стояла одна у барной стойки. Я облил её колой и потащил в ванную застирывать пятно. Она сняла футболку и осталась в лифчике. А потом я увидел три родинки под её глазом. Маленькие. Треугольником. Хосок молчал, но Чимин чувствовал его взгляд — внимательный, сосредоточенный. — Она назвала меня торчком, — продолжал Чимин. — Потому что я нюхнул на вечеринке. Я думал, она меня пошлёт. Но она дала мне свою футболку застирать. И когда уходила, сказала своё имя. А потом я не мог перестать о ней думать. Он замолчал, подбирая слова. Хосок не перебивал. — Через пару дней я встретил её снова. В подворотне, ночью. Она стояла против троих парней и кричала, что убьёт их. У неё глаза горели — не как у наркоманки, по-другому. Как будто внутри пожар. Я подрался за неё. А она сама вырубила одного железной трубой. А потом... — он выдохнул, — потом мы пошли к дому её учителя. — Учителя? — Она сказала, что он её лапает. Что пристаёт к ней в школе. И мы... мы залезли в его дом. Она нашла ключ в горшке. И мы разгромили его. Телевизор, столик, посуду. Я... я ещё нассал ему на кровать. Она попросила. Хосок издал короткий смешок — не весёлый, а скорее изумлённый. — Ничего себе. — Это ещё не всё. — Чимин смотрел на осколки горшка. — Потом мы пошли на пляж Кваналли. Она тащила меня, хотя я устал как собака. Мы шли несколько часов, пили украденный джин. Она болтала без остановки: про космос, про бейсбол, про то, как ненавидит виски. Она была... другой. Не такой, как на вечеринке. Там она была холодная. А там — как огонь. — И вы купались, — догадался Хосок. — Да. Она побежала в воду, а я за ней. Вода была ледяная, мы разделись до белья. И там... — Чимин замолчал. — Там у нас всё случилось. В море. Под этим чёртовым мостом, который светится, как змея. Хосок присвистнул — тихо, почти беззвучно. — А потом она ушла, — продолжил Чимин. — Просто ушла по пляжу и не обернулась. Я искал её — дважды ходил к её школе, ждал. Её не было. Я нашёл её профиль в Инстаграм. Подруги сказали, что она часто пропадает. Что это не простуда, а что-то другое. — Что? — Я не знаю. Но я пошёл к ней домой. Купил шоколадку. Дверь открыл её отец — полицейский, строгий. Сказал, что к ней сейчас нельзя. Что она не в том состоянии. Я оставил шоколадку и ушёл. А через несколько дней она сама пришла к моей школе. — Зачем? — Чтобы вернуть мою футболку. И сказать, что видеться нам больше не нужно. — Чимин сжал кулаки. — «Прощай, Чимин. Спасибо тебе за всё». И ушла. А я стоял и смотрел ей вслед. Он замолчал. Ветер шелестел листьями гортензии. Собака залаяла где-то далеко и затихла. — А сегодня... — Хосок сам продолжил за него. — А сегодня я пошёл на эту чёртову площадку с Минги. Хотел расслабиться, выпить, забыться. И тут приходит Хёнсу — сосед Минги. И с ним — она. Союн. Он говорит: «Знакомьтесь, это Союн. Мы вместе». — Чимин горько усмехнулся. — Вместе. Его девушка. А мне она сказала «прощай». — Вот дерьмо, — выдохнул Хосок. — Она весь вечер не смотрела на меня. Ни разу. Сидела и молчала. Как будто меня не было. Как будто той ночи не было. Как будто я — пустое место. Хосок долго молчал, переваривая услышанное. Потом спросил: — Ты её любишь? Чимин поднял голову. Посмотрел на звёзды — тусклые, почти невидимые за облаками. — Я не знаю, что это. Но когда я увидел её с ним... — он прижал кулак к груди, — у меня вот здесь всё сжалось. И я захотел разнести эту площадку к чёртовой матери. И его заодно. И весь этот сраный мир. — Это похоже на любовь, — заметил Хосок. — Или на бешенство. Или и на то, и на другое. — Может быть. — Чимин опустил голову. — Но она выбрала его. Парня, у которого всё просто. Который не дерётся, не употребляет. Который не такой, как я. — А что с тобой не так? — Я не знаю. Может, я слишком громкий. Слишком злой. Слишком сложный. Может, ей нужен кто-то безопасный. А я... — он замолчал. — Ты тоже сложный, — согласился Хосок. — Но это не значит, что ты хуже. — Тогда почему? Хосок не ответил сразу. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на тёмную улицу. — Я не знаю, почему, — сказал он наконец. — Но я знаю кое-что другое. Если она тебя так мучает — может, хватит? Может, пора переключиться? Вокруг куча других девушек. Есть весёлые, есть красивые, странные — тоже есть, поверь. А ты у нас красивый — даже с синяками. Ты можешь замутить почти с любой. Зачем тебе та, которая тебя мучает? Чимин подумал о словах Хосока. О том, что вокруг много других. О том, что он красивый — ему это и раньше говорили, просто он никогда не придавал значения. О том, что Союн не одна такая на свете. Эта мысль сначала показалась чужой, почти кощунственной. Как можно заменить её кем-то? Как можно найти другую девушку, которая будет смотреть на него так же, как она смотрела той ночью — с этим бешеным огнём в глазах? Как можно целовать кого-то ещё, если он до сих пор помнил вкус её губ — солёный от морской воды, горький от виски? Но потом он подумал: а зачем ему это? Зачем ему эта боль? Зачем ему девушка, которая исчезает на недели, которая говорит «прощай» и не объясняет почему, которая сидит с другим и даже не смотрит в его сторону? Что он вообще о ней знает? Только то, что она странная. Только то, что у неё три родинки под глазом. Только то, что она носит толстовки с длинными рукавами и у неё шрамы на запястьях. И что она умеет быть двумя разными людьми — одной ночью как пламя, другим днём как лёд. И что никто — ни подруги, ни отец — не говорит, что с ней. Слишком много вопросов. Слишком много неизвестного. Слишком много боли. А он жил без неё семнадцать лет — и нормально жил. Ходил на вечеринки, пил, танцевал, снимал девчонок. Ни одна из них не задерживалась в его голове дольше, чем на следующее утро. И это было легко. Просто. Весело. Он не чувствовал этой тяжести в груди, этого комка в горле, этой дурацкой привычки искать её лицо в каждой толпе. Он был свободен. И он хочет вернуть эту свободу. Прямо сейчас. Хосок прав. Она не одна такая. Есть другие — такие же красивые, такие же весёлые, такие же... ну, может, не такие же странные, но это даже к лучшему. Хватит с него странностей. Хватит с него загадок, которые он не может разгадать. Пусть Хёнсу разгадывает. Пусть он сидит у её закрытой двери и ждёт, когда ей станет лучше. Пусть он получает её редкие улыбки и её молчание, и её внезапные исчезновения. А Чимин... Чимин пойдёт на вечеринку. Завтра же. Выпьет так, чтобы забыть своё имя. Найдёт кого-нибудь — первую попавшуюся, с которой будет легко и просто. И не будет думать о трёх родинках под левым глазом. Не будет. — Ты прав, — сказал он наконец. — Союн не одна такая. Завтра же пойду на тусу к Джинхо, как раньше. Выпью, потанцую, сниму кого-нибудь. Без проблем. — Вот это по-нашему. — Хосок ухмыльнулся и хлопнул его по плечу. — А теперь пошли в дом. Холодно. И этот грёбаный горшок убери завтра, а то Ирэн будет ругаться. Хотя она его всё равно никогда не поливала. — Уберу. Чимин встал. Колени всё ещё дрожали, но стоять было легче, чем сидеть. Он посмотрел на осколки горшка, на сломанный стул, на жёлтое пятно света от фонаря. — Хосок, — сказал он, когда они уже подходили к двери. — А? — Спасибо. — За что? — За то, что не дал мне разнести весь двор. — Обращайся, — Хосок улыбнулся своей обычной улыбкой — широкой, солнечной, но сегодня в ней было чуть больше тепла, чем обычно. — Для того и нужны братья. Они зашли в дом. В гостиной было тихо. Никто не вышел — может, спали, а может, просто не хотели лезть. Чимин поднялся в свою комнату. Чонгук спал на нижней койке. Чимин посмотрел на него, потом залез на свою койку и уставился в потолок. Завтра. Вечеринка. Он забудет её. Но где-то глубоко внутри — там, где гнев уже отступил, оставив после себя только пепел, — он знал: не забудет.