Bent, Not Broken

Tove Lo - Stay high habits remix (slowed & reverb)

***

Сегодня у Чимина был выходной от работы, и это было кстати. Очень кстати. Он отсидел школу от звонка до звонка — редкий случай, но сегодня он был на удивление усидчив. Не потому что хотел учиться, а потому что мысли всё равно были далеко, и он просто сидел на задней парте, глядя в окно, пока учителя что-то объясняли у доски. Госпожа Пак рассказывала про логарифмы, и её голос проходил сквозь него, не задевая, как радиоволна сквозь пустую комнату. Он думал о вечере. О вечеринке. О том, что сегодня он должен выглядеть так, чтобы никто не смог ему отказать. Он думал о том, что скажет Хосоку завтра утром. «Ну что, снял кого-нибудь?» — спросит тот, подмигивая. И Чимин ответит: «Конечно. Без проблем». И это будет правдой. Никаких «почти». Никаких «не получилось». Никаких дурацких мыслей о девушке, которая ушла к другому. После школы он направился домой сразу, без обходных путей. Никаких «проверить школу в Ёнсан-доне». Всё. Хватит. Сегодня он ставил точку — жирную, окончательную, — и для этого нужно было подготовиться. Дома было тихо. Сокджин на работе — у него была вечерняя смена в круглосуточном, и он вернётся только под утро. Ирэн в колледже — задержится допоздна, как всегда в последнее время. Или она у своего деда. Хосок на доставке — мотается по району на своём стареньком скутере, развозит рамён и матеря клиентов, которые не открывают дверь. Младшие — Хёджин и Чонгук — ещё не вернулись из школы. Бомгю, судя по тишине, спал у себя в кроватке, или Ирэн забрала его с собой в колледж, или кто-то из соседей согласился присмотреть. Чимин скинул кеды, бросил рюкзак у порога и поднялся наверх, перепрыгивая через ступеньку. Подготовка к вечеринке была целым ритуалом. Он не просто одевался — он преображался. Сбрасывал с себя школьную оболочку, как змея сбрасывает старую кожу, и становился другим. Тем Чимином, который был до Союн. Тем, кому было плевать. Тем, кто брал своё. Он принял душ первым — пока горячая вода ещё была, а остальные не вернулись и не заняли ванную. Стоял под струями долго, минут пятнадцать, может, двадцать, смывая с себя усталость, школьную пыль и остатки вчерашнего гнева, который всё ещё тлел где-то глубоко, как угли под золой. Вода была почти обжигающей, и он специально сделал её горячее, чем нужно, чтобы почувствовать хоть что-то физическое. Тёр кожу жёсткой мочалкой до красноты, будто хотел содрать с себя всё, что чувствовал последние дни. Боль. Ревность. Бессилие. Унижение. Всё должно было уйти в слив вместе с мыльной водой. Он потёр лицо, шею, плечи, грудь, живот, бёдра — каждый сантиметр кожи, — как будто очищался не только от грязи, но и от воспоминаний. После душа он почистил зубы — тщательно, до скрипа, — побрился, хотя щетина у него росла ещё не такая густая, как у Сокджина или Юнги, но он хотел быть гладким, идеальным, безупречным. Нанёс немного геля на волосы — тот самый, что купил месяц назад на рынке у тётки, которая клялась, что он «как у айдолов», — и начал укладывать их назад. Это заняло больше времени, чем он рассчитывал: пряди не слушались, падали на лоб, и ему пришлось повторить процедуру трижды, прежде чем результат его устроил. Волосы были зачёсаны назад, открывая лицо — острые скулы, тёмные глаза, — и зафиксированы так, что ни одна прядь не выбивалась. Одежду он выбирал долго. Слишком долго для парня, который обычно хватал первое попавшееся с полки. Он перерыл весь шкаф, отодвигая в сторону мятые футболки, старые джинсы с потёртостями, школьную форму, которую он ненавидел. Кожаные брюки — те самые, которые он купил летом на деньги с разгрузки в порту, — он достал, повертел в руках и отложил. Слишком нарядно. Слишком вызывающе. Для особого случая, а сегодня — не особый. Сегодня — обычный. Просто вечеринка. Просто секс. Он остановился на тёмно-серых джинсах, которые сидели идеально — облегали бёдра, подчёркивали задницу, но не сковывали движений, — и чёрной рубашке. Рубашка была из тонкого хлопка, с длинными рукавами, которые он закатал до локтей, открывая предплечья — жилистые, с выступающими венами и той дурацкой татуировкой, которую он сделал в четырнадцать. Верхние две пуговицы он оставил расстёгнутыми, открывая ключицы и край груди. Поверх — та самая кожаная куртка с камнями на вороте и плечах, которую он сушил после той ночи на пляже. Камни блестели в тусклом свете лампы, переливаясь, как стекляшки, и это придавало ему уверенности. Он выглядел как рок-звезда. Или как тот, кто может ею стать. Он стоял перед мутным зеркалом на внутренней стороне дверцы шкафа и разглядывал своё отражение. Зеркало было старым, с трещиной в углу и мутными разводами, которые нельзя было оттереть, но даже сквозь эту муть он видел: выглядит хорошо. Даже отлично. Рубашка облегала плечи, подчёркивая их ширину. Джинсы сидели как влитые. Блондинистые волосы лежали идеально. Лицо — с острыми скулами, тёмными глазами и всё ещё заметным синяком на скуле, который уже начал желтеть по краям, — выглядело взрослее и жёстче, чем обычно. Он провёл пальцами по подбородку — гладкий, ни намёка на щетину. «Никто не откажет», — подумал он и усмехнулся своему отражению. Усмешка вышла кривоватой, но сойдёт. — На свидание? Голос раздался от двери. Чимин обернулся. Юнги стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, руки в карманах чёрной толстовки. Капюшон был откинут, и мятные волосы падали на глаза — они немного отросли, и теперь он постоянно убирал их с лица характерным движением головы. Он смотрел на Чимина с тем же ленивым, оценивающим выражением, что и всегда — как кот, который заметил что-то интересное, но ещё не решил, стоит ли тратить на это силы. Но сегодня к этому выражению примешивалось что-то ещё. Любопытство. Или, может, лёгкая ирония. — Что? — спросил Чимин, не оборачиваясь и продолжая поправлять воротник рубашки. — Я спросил: на свидание? С той девкой из Инсты? — Юнги произнёс это небрежно, как будто спрашивал о погоде. Чимин замер. Его пальцы, поправлявшие воротник, остановились. Внутри что-то дёрнулось — резко, болезненно, как оголённый нерв. — Её больше нет в моей жизни, — сказал он ровно, не оборачиваясь. — Отвали. Он снова посмотрел в зеркало, надеясь, что Юнги уйдёт. Но Юнги не ушёл. Чимин чувствовал его взгляд спиной — тяжёлый, изучающий. Брат всегда так смотрел: как будто сканировал, как будто читал мысли, которые ты пытался спрятать. — Раз её больше нет в твоей жизни, — произнёс Юнги задумчиво, растягивая слова с той особенной ленцой, которая появлялась у него, когда он хотел кого-то задеть, — может, дашь мне её контакты? Чимин резко обернулся. Его глаза вспыхнули — не метафорически, а буквально, в них загорелся тот самый гнев, который он пытался смыть в душе. Он сделал шаг к брату, сжимая кулаки. Юнги не шелохнулся. Только уголок его рта дёрнулся вверх — полуулыбка, которая могла означать что угодно: насмешку, вызов, проверку. — Я пошутил, — сказал он. — Расслабься. Видишь? Шучу. Чимин выдохнул, сжимая и разжимая кулаки. Костяшки хрустнули. Он смотрел на Юнги несколько долгих секунд, пытаясь понять, издевается тот или нет. По лицу брата ничего нельзя было прочитать — как всегда. Но он знал своего брата. Знал, что Юнги никогда не шутит просто так. Каждая его «шутка» была тестом. И сейчас он проверял, насколько глубоко Чимин увяз в этой девушке, о которой якобы забыл. Результат теста был очевиден. — Завязывай с этим, — сказал Чимин и отвернулся к зеркалу. — Как скажешь. Юнги исчез так же бесшумно, как появился, — просто отлепился от косяка и ушёл, и его шаги прошелестели по коридору и стихли где-то на лестнице. Чимин ещё минуту стоял перед зеркалом, пытаясь успокоить дыхание. Сердце колотилось. Одна фраза — «дашь мне её контакты?» — и он снова на взводе. «Так не пойдёт, — сказал он себе, глядя в глаза своему отражению. — Сегодня ты забываешь её. Сегодня. Окончательно. Ты понял?» Отражение не ответило. Он встряхнул головой, поправил куртку, взял с тумбочки ключи и деньги — те, что остались после прошлой смены, — и направился к двери. В прихожей, возле лестницы, он столкнулся с Чонгуком. Младший брат стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел на него снизу вверх. Его школьная форма была всё ещё на нём — белая рубашка, тёмные брюки, — а поверх накинута та самая серая толстовка. Волосы, короткие и жёсткие, торчали ёжиком. Лицо, как всегда, было спокойным, но в глазах было что-то — какое-то ожидание, какая-то надежда, которую он не высказывал словами. — Ты куда? — спросил Чонгук. — На вечеринку. Пауза. Чонгук смотрел на него, и Чимин уже знал, что сейчас прозвучит следующий вопрос. Знал, потому что этот вопрос звучал каждый раз, когда он уходил куда-то вечером. — Можно с тобой? Чимин вздохнул и присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с братом. Это был их ритуал — серьёзные разговоры на корточках, лицом к лицу, как равный с равным. Чонгук смотрел прямо — не просил, не ныл, не канючил, как другие дети. Просто спрашивал. И этот прямой взгляд делал отказ особенно трудным. — Пока нельзя, — сказал Чимин. — Тебе рано ходить по таким вечеринкам. Там пьют. Там дерутся. Там... ну, ты понимаешь. Чонгук помолчал, переваривая информацию. Его лицо не изменилось, но Чимин знал: он понимает. Чонгук всегда понимал больше, чем показывал. — Ну ладно, — сказал он просто. Чимин выпрямился и потрепал его по голове. Короткие волосы, жёсткие под ладонью, торчали во все стороны после его прикосновения. — Я же обещал, что возьму тебя, когда подрастёшь. Помнишь? — Помню. — Вот и жди. Немного осталось. Пару лет, и ты будешь круче всех на этих вечеринках. Будешь стоять у стены и смотреть на всех своим фирменным взглядом. Все будут бояться. Чонгук почти улыбнулся — тень улыбки промелькнула на его губах и исчезла. Он кивнул, развернулся и ушёл в гостиную, а Чимин вышел за дверь. Вечерний воздух был прохладным и влажным — осень всё настойчивее заявляла о своих правах. Пахло прелыми листьями, выхлопными газами и отдалённым ароматом жареного мяса из чьей-то открытой форточки. Фонари уже горели, и их жёлтый свет лился на асфальт лужами. Чимин глубоко вдохнул, пытаясь выбросить из головы всё лишнее. Только вечеринка. Только сегодня. По пути он зашёл в круглосуточный магазин — тот самый, с облупившейся вывеской и продавцом, который знал его в лицо, — и купил бутылку дешёвого красного вина. Не из тех, что пьют для вкуса, а из тех, что пьют для быстрого результата: креплёное, сладковатое, обжигающее. Он открыл её прямо на улице, свернув пробку пальцами, и сделал несколько больших глотков, пока шёл к дому Джинхо. Вино было терпким, густым, и оно обожгло горло, прокатилось по пищеводу и разлилось теплом в животе. Он сделал ещё глоток, потом ещё, и к тому моменту, когда он добрался до нужной улицы, половина бутылки уже перекочевала в его желудок. Тепло разлилось по телу, мышцы расслабились, мысли замедлились. Но он держал себя в руках — он всегда хорошо контролировал себя, когда был пьян, и заметить его состояние со стороны было почти невозможно. Только глаза блестели чуть ярче, только походка стала чуть более плавной, только улыбка появлялась чуть легче. Музыка была слышна за квартал. Тяжёлые басы, ритмичные удары, знакомый шум голосов — «унц-унц-унц», пульсирующее, как сердцебиение. Дом Джинхо светился окнами, и из них вырывался разноцветный свет — красный, синий, фиолетовый, — как будто внутри происходило что-то инопланетное. На газоне перед домом валялась пара пустых бутылок и чей-то забытый шарф. На крыльце сидела парочка — парень в расстёгнутой рубашке и девушка, которая смеялась, запрокинув голову. Дверь, как обычно, была открыта нараспашку. Чимин вошёл и сразу окунулся в другую реальность. Внутри было жарко и шумно. Цветные лампочки, ввинченные в патроны, заливали гостиную красным, синим и фиолетовым светом, и в этом свете лица людей казались незнакомыми, чужими, как маски. Воздух был густым — пахло алкоголем, табачным дымом, разогретыми телами и чем-то сладким, приторным, как дешёвый ликёр. Шторы на окнах были задёрнуты, и от этого создавалось ощущение замкнутого пространства, отдельного от всего мира. Танцпол был заполнен — тела двигались в такт музыке, сливаясь в одно большое, пульсирующее существо. Кто-то танцевал с бокалом в руке, кто-то просто закрыл глаза и отдался ритму. Чимин нашёл своих у дивана в дальнем углу гостиной: Джинхо, высокий и худой, с выбритой полоской на виске и тату-крылом, выглядывающим из-под закатанного рукава; Минсо, коренастый, в вечной бейсболке козырьком назад; Сонхва, который, судя по стеклянным глазам, уже успел что-то принять и теперь сиял блаженной улыбкой. — О! — Джинхо вскинул руку для приветствия. — Чимин! Ты воскрес! Их ритуал — хлопок ладонью, удар кулаком, снова хлопок, короткое «йоу» — был исполнен на автомате, как всегда. Чимин проделал его с каждым по очереди. — Мы думали, ты умер, — сказал Минсо, протягивая ему открытую банку пива. — Почти, — ответил Чимин, принимая банку. — Но выжил. Решил вернуться к жизни. — Это правильно, — Джинхо хлопнул его по спине. — Жизнь — она хорошая. Особенно когда есть с кем её прожить. — Или с кем переспать, — добавил Минсо с ухмылкой. — И это тоже. Чимин сделал глоток и огляделся. Всё как раньше. Как до неё. Та же музыка, те же лица, тот же запах. Та же лёгкость, которую он когда-то чувствовал здесь. Он запретил себе думать о прошлом и сосредоточился на настоящем. Сегодня. Только сегодня. — У нас тут кое-что новое, — сказал Сонхва, наклоняясь ближе и понижая голос. Его зрачки были расширены настолько, что почти вытеснили радужку. — ЛСД. Настоящий. Говорят, чистая кислота. Берлин. Сонхва разжал ладонь. На ней лежал маленький бумажный квадратик — крошечный кусочек бумаги с каким-то рисунком, не то цветком, не то звездой. Выглядел он совершенно безобидно. Как почтовая марка. Как конфетти. — Предлагаешь? — спросил Чимин. — А ты как думаешь? Мы все уже. Тебя ждали. Чимин посмотрел на квадратик. ЛСД. Он слышал об этом — что мир становится ярче, что звуки обретают цвет, что можно увидеть Бога или сойти с ума. Он никогда не пробовал кислоту — только фен, только траву, только алкоголь. Это было что-то новое. Что-то неизведанное. Что-то, что могло выбить его из реальности сильнее, чем всё остальное. «Всё начинается почти так же, как тогда», — мелькнула мысль. Вечеринка. Друзья. Предложение попробовать что-то новое. И он — соглашается. В прошлый раз это привело его к ней. К Союн. К той ночи на пляже. К трём родинкам под глазом. К «прощай». Но он быстро отбросил эту мысль — затолкал её глубоко внутрь, туда, где уже лежали другие непрошенные воспоминания. Сегодня не будет «как тогда». Сегодня будет по-другому. Сегодня он встретит кого-то другого. Не её. — Давай, — сказал Чимин. Он взял квадратик с ладони Сонхвы, положил его на язык. Бумага была чуть сладковатой, с каким-то химическим привкусом, который тут же растворился в слюне. Он проглотил её и запил пивом. Холодная горечь лагера смешалась с остаточным вкусом бумаги. — Через полчаса накроет, — сказал Сонхва со знанием дела. — Ты поймёшь. Чимин кивнул и начал ждать.

***

Первые минут двадцать ничего не происходило. Чимин стоял у дивана, пил пиво и слушал, как Минсо рассказывает какую-то историю про своего начальника на работе — толстого мужика, который вечно орал на всех, а потом сам упал с лестницы, потому что был пьян. Все смеялись. Чимин тоже смеялся, но смех получался каким-то механическим, как будто он выполнял упражнение. А потом мир начал меняться. Это произошло не резко — не как удар молнии, — а мягко, почти незаметно. Как будто кто-то медленно поворачивал линзу в проекторе, и реальность постепенно расфокусировалась, а потом собралась заново, но уже в другой конфигурации. Как будто он всю жизнь смотрел на мир через грязное окно, а теперь кто-то его протёр. Цвета стали ярче. Красная лампочка под потолком теперь пульсировала — или это было его воображение? — и каждый импульс света отдавался в теле лёгкой вибрацией. Синяя казалась глубже, как океан, в который можно нырнуть и никогда не достичь дна. Золотистый свет от чьей-то зажигалки рассыпался на тысячу искр, и каждая искра жила своей жизнью — танцевала, кружилась, таяла в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы, которые не гасли, а продолжали плыть перед глазами, как светлячки. Контуры предметов потеряли чёткость — край стола, рамка картины на стене, банка в его руке, — всё это стало размытым, текучим, как будто реальность была сделана из воска и кто-то её слегка подогрел. Границы между вещами исчезли: стены больше не были твёрдыми — они дышали, буквально дышали, расширяясь и сужаясь в такт музыке, и сквозь них, казалось, можно было пройти, как сквозь воду. Чимин поднял руку и уставился на неё. Она была... другой. Кожа переливалась, как перламутр, и под ней, казалось, текло что-то светящееся — не кровь, а жидкий свет, электрический и тёплый. Он мог видеть каждую пору, каждую линию на ладони, каждую вену, и все они складывались в сложный, завораживающий узор, который постоянно менялся, как мандала. Он повернул руку — и за ней остался светящийся след, как в длинной выдержке фотокамеры. — Эй, — он повернулся к Минсо, и собственный голос прозвучал странно — как будто он говорил из другого измерения, из-под воды, или как будто между его ртом и ушами собеседника было огромное пустое пространство, через которое звук проходил медленно и искажённо. — Ты это видишь? — Что именно? — Минсо смотрел на него с усмешкой. Его лицо было нормальным — или Чимину так казалось? — но вокруг его головы образовался светящийся ореол, как нимб. — Вот это всё. Цвета. Стены двигаются. — А, это. — Минсо понимающе кивнул, и его нимб качнулся вместе с головой. — Поздравляю. Тебя накрыло. Добро пожаловать в клуб. Накрыло — это было мягко сказано. Музыка стала не просто звуком — она стала физическим ощущением, которое пронизывало всё тело насквозь. Каждый бас проходил сквозь грудную клетку, как удар мягкого молотка, и рассыпался по позвоночнику тысячами вибраций, каждая из которых имела свой вкус и цвет. Высокие ноты были золотыми, острыми, как иглы, они вспыхивали в воздухе и таяли, оставляя после себя сладкое послевкусие. Низкие — тёмно-фиолетовыми, глубокими, бархатными, они обволакивали тело, как тёплая вода. Средние — зелёными и синими, они текли, как реки, и смешивались друг с другом, создавая симфонию, которую Чимин не просто слышал — он видел её. Видел, как она танцует в воздухе, как она обретает форму, как она дышит вместе со стенами. Время изменило свою природу. Оно больше не текло линейно — оно растягивалось и сжималось, как резина, как аккордеон, как лёгкие спящего великана. Секунда могла длиться вечность — он моргнул, и ему показалось, что прошёл час, целая жизнь, — а минуты пролетали незаметно, как птицы за окном. Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он принял кислоту. Может, десять минут. Может, час. Может, десять часов. Это было неважно. Важно было только здесь и сейчас — этот момент, этот звук, этот свет. — Эй, ты как? — голос Джинхо пробился сквозь симфонию звуков, но он звучал как будто из соседней комнаты. Сам Джинхо стоял рядом, Чимин видел его, но между ними было расстояние — не физическое, а какое-то другое, невидимое. — Хорошо, — ответил Чимин, и его собственный голос был чужим, но прекрасным. — Очень хорошо. Я... я вижу музыку. — Это круто, — кивнул Джинхо. — Ты иди потанцуй. Тебе надо двигаться. Когда двигаешься, приход лучше. Чимин не нужно было приглашать дважды. Он двинулся в толпу, и толпа приняла его, как океан принимает каплю, — без вопросов, без сопротивления. Тела вокруг двигались, как одно большое существо — многорукое, многоликое, пульсирующее в такт ритму. Чимин влился в этот поток, позволяя музыке вести себя. Его плечи двигались сами по себе, бёдра качались в такт, ноги — он не знал, что делают его ноги, но всё получалось идеально, каждое движение было совершенным, как будто его тело знало то, чего не знал разум. Он закрыл глаза и отдался этому ощущению — полному слиянию со звуком, со светом, со вселенной. Перед глазами — даже сквозь закрытые веки — вспыхивали узоры. Геометрические фигуры, невероятной сложности и красоты: спирали, которые закручивались в бесконечность, мандалы, которые раскрывались, как цветы, фракталы, которые ветвились и множились, следуя за ритмом музыки. Лица людей вокруг искажались, растягивались, перетекали одно в другое — он видел, как черты Джинхо превращаются в черты Минсо, а потом в черты какого-то незнакомого старика, а потом в черты ребёнка, — и он перестал различать, где заканчивается один человек и начинается другой. Все мы — одно целое, подумал он, и эта мысль была прекрасна. Все мы — части одного большого, дышащего, живого организма. Вселенная танцевала вокруг него — живая, пульсирующая, бесконечная, — и он чувствовал себя её частью, крошечной, но необходимой. Как атом в теле Бога. Как нота в бесконечной симфонии. Но где-то на краю сознания, как заноза, которую невозможно вытащить, как камешек в ботинке, который мешает идти, засела мысль. Маленькая. Навязчивая. Болезненная. Её здесь нет. Он искал кого-то глазами. Кого-то, кто привлечёт его внимание. Кого-то, с кем он сможет забыться. Его взгляд скользил по лицам, по фигурам, по движениям, но каждая девушка, которую он видел, проходила через невидимый фильтр, и все они оказывались недостаточно хороши. Брюнетка у бара — слишком высокая, и плечи не такие. Девушка в красном топе — слишком худая, и волосы слишком короткие. Та, что танцует у колонки — почти, почти, но... разрез глаз не тот, и улыбка не такая, и нет этих трёх родинок. Он сравнивал каждую с ней. Сравнивал бессознательно, автоматически, как будто в его голове был заложен какой-то чёртов шаблон, и никто — никто — не мог ему соответствовать. Это бесило. Это выводило из себя. Он здесь не для этого. Он здесь, чтобы забыть её, а вместо этого ищет её во всех. Хватит. Прекрати. Она не придёт. Она с этим... с этим ботаником в очках, с Хёнсу. Она не придёт. Она забыла тебя. Забудь и ты. Он усилием воли отогнал эти мысли — буквально представил, как запихивает их в коробку и закрывает крышку, — и сосредоточился на поиске. И наконец увидел. Блондинка. Она танцевала в центре зала, и её светлые волосы — платиновые, почти белые, крашеные, — светились в ультрафиолете неоновым сиянием, переливаясь, как снег под луной. Невысокая, с округлыми формами и большой грудью, которую подчёркивал обтягивающий топ на тонких бретельках, едва сдерживающий её. Юбка — короткая, чёрная, облегающая, — открывала полные бёдра. Она двигалась плавно, уверенно, с той особой грацией, которая появляется у девушек, знающих себе цену. Её кожа в свете цветных ламп казалась фарфоровой. Она улыбалась — не кому-то конкретному, а просто так, как будто ей нравилось быть здесь, нравилось танцевать, нравилось чувствовать своё тело. Она была полной противоположностью Союн. Никаких острых углов — только мягкие изгибы. Никакой бледности — только сияющая кожа. Никакой тихой грусти — только открытая, почти вызывающая жизнерадостность. Именно то, что нужно. Она заметила его взгляд. Их глаза встретились — её, подведённые тушью, и его, расширенные кислотой, — и она улыбнулась шире, призывнее. Чимин понял это как приглашение. Он подошёл. — Привет, — сказал он, наклоняясь к её уху, чтобы перекричать музыку. Его голос всё ещё звучал немного странно для него самого, но она не заметила. — Привет, — ответила она, и её голос был низким, с приятной хрипотцой, как у певицы из джаз-бара. — Как тебя зовут? — Сора. — Она откинула волосы с плеча, и от неё пахнуло ванилью и чем-то ещё — сигаретами, алкоголем, духами. — А тебя? — Чимин. — Красивое имя. — Спасибо. Твоё тоже. Они танцевали. Это было легко — так легко, как было раньше, до всех этих сложностей. Её тело прижималось к его телу, и он чувствовал его тепло сквозь ткань рубашки. Её руки легли на его плечи и скользнули выше, на шею, пальцы запутались в его волосах. Его руки — на её талию, чувствуя мягкую плоть под тонкой тканью топа. Она не была худой — она была полной, округлой, женственной, — и это было приятно. Она пахла ванилью, сигаретами и алкоголем, и этот запах был простым и понятным, без всяких загадок. Она двигалась с ним в одном ритме, и её бёдра прижимались к его бёдрам, она улыбалась — открыто, доступно, без всяких «прощай». Никакого сравнения, сказал себе Чимин. Никакой Союн. Только эта девушка — реальная, доступная, готовая. Та, которая не исчезнет. Та, которая не скажет «не нужно видеться». Прошло, наверное, минут пятнадцать, или полчаса, или час — время всё ещё было нелинейным. Они танцевали, а потом целовались — это случилось как-то само собой, без специального решения. Просто в какой-то момент её лицо оказалось слишком близко, и он наклонился ещё ближе, их губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, с привкусом алкоголя и ванили. Её язык скользнул в его рот — напористо, уверенно, — и он ответил тем же. Не помня как, они оказались в коридоре. Чимин прижимал Сору к стене, и их тела были так близко, что между ними не осталось воздуха. Одна его рука лежала на её талии, другая — на затылке, запутавшись в платиновых волосах, которые на ощупь оказались мягкими, как шёлк. Её руки скользили по его спине, сжимая кожаную куртку, а потом пробрались под неё, под рубашку, и её ногти — длинные, накрашенные красным лаком — царапали его кожу. Он целовал её жадно, почти агрессивно, пытаясь потерять себя в этом поцелуе. Пытаясь забыть. Она отвечала с той же жадностью. Её дыхание было горячим и частым, её грудь прижималась к его груди, и он чувствовал, как твердеют её соски сквозь тонкую ткань топа. Он спустился губами к её шее, целуя и слегка прикусывая кожу, и она застонала — низко, гортанно. — Ты горячий, — выдохнула она. — Ты тоже, — ответил он, хотя внутри что-то царапало. Он на секунду отстранился, чтобы перевести дыхание, и посмотрел на неё. Из-за ЛСД её лицо на мгновение исказилось — черты поплыли, как отражение в воде, платиновые волосы потемнели до каштановых, а кожа стала бледнее, почти прозрачной. И на левой скуле — на какую-то долю секунды, на одно сводящее с ума мгновение — он увидел три родинки. Треугольник. Тот самый. Чимин зажмурился, тряхнул головой, мысленно выругался сквозь зубы. Когда он открыл глаза, перед ним снова была Сора. Блондинка с большой грудью. Реальная. Никаких родинок. Никаких каштановых волос. — Что-то не так? — спросила она, слегка запыхавшись, её подведённые глаза смотрели на него с любопытством. — Всё так, — ответил он и снова впился в её губы, чтобы не видеть. Чтобы не думать. Чтобы не вспоминать. Он потащил её на второй этаж. Дверь спальни он толкнул плечом, и они ввалились внутрь. В комнате было темно — только свет уличного фонаря пробивался сквозь незашторенное окно, рисуя на полу длинные прямоугольники, — и в этой темноте всё казалось ещё более сюрреалистичным. Стены дышали, пол под ногами слегка вибрировал в такт музыке, доносящейся снизу, и воздух был наполнен запахом пыли и старой мебели. Он толкнул Сору на кровать, и она упала на спину с тихим смехом, раскинув руки. Платиновые волосы разметались по подушке. Чимин навис над ней, опираясь на локти, и начал целовать — шею, ключицы, ложбинку между грудей, которая выглядывала из выреза топа. Её кожа была горячей на вкус, с лёгким привкусом соли. Она запустила пальцы в его волосы, разрушая укладку, и притянула его ближе. — Ты такой красивый, — прошептала она. — Я тебя раньше не видела? — Не думаю. — Жаль. Я бы запомнила. Она потянула рубашку из его джинсов, расстёгивая нижние пуговицы, и её руки скользнули под ткань, гладя его живот, грудь, рёбра. Кожа к коже. Её прикосновения были приятными, но какими-то... механическими. Отработанными. Как будто она делала это сотни раз. Или ему просто казалось. Он стянул с неё топ. Бюстгальтер — чёрный, кружевной, явно дорогой — держал большую, полную грудь, которая в темноте казалась ещё больше. Он расстегнул его, и грудь освободилась, мягкая и тяжёлая. Он накрыл её ладонью, сжал, чувствуя, как сосок твердеет под его пальцами. Сора застонала и выгнула спину, прижимаясь к нему. Он наклонился и взял сосок в рот — она ахнула, сжимая его плечи. Но что-то было не так. Он был медленным. Слишком медленным. Его тело реагировало — член стоял, упираясь в джинсы, — но разум был где-то далеко. Или, наоборот, слишком близко, но не с ней. Его мысли, как назойливые мухи, возвращались к другой. К той ночи на пляже. К тому, как Союн стонала — громко, несдержанно, — а не так, как Сора: профессионально, почти порнографически. К тому, как она смотрела на него — с этим бешеным огнём в глазах, — а не так, как Сора: с простым, животным желанием. Прекрати. Прекрати. Прекрати. Он снова начал целовать Сору, но теперь это был не поцелуй страсти, а поцелуй отчаяния. Он пытался заткнуть свои мысли губами, языком, прикосновениями. Пытался стереть образ Союн руками, которые гладили чужое тело. Но это не работало. Каждое прикосновение к Соре усиливало воспоминание о Союн, каждый звук, который издавала блондинка, отдавался в голове эхом того, другого стона, и это эхо было громче. Сора, видимо, почувствовала его нерешительность — эти паузы, эти задержки, эту механичность движений. Она упёрлась ладонями в его грудь и, неожиданно сильным для её комплекции движением, перевернула его на спину. Теперь она была сверху — её платиновые волосы свесились вниз, щекоча его лицо, её большая грудь нависала над ним, и в полумраке комнаты она была похожа на ожившую фантазию. Уверенная. Опытная. Берущая то, что хочет. — Ты слишком напряжён, — сказала она низким, хрипловатым голосом. — Расслабься. Я сама. Она начала расстёгивать его ремень, и её пальцы были ловкими, быстрыми — видно, что не в первый раз. Потом пуговица на джинсах, молния. Она стянула их вниз вместе с боксерами — Чимин приподнял бёдра, помогая ей, — и его член освободился, твёрдый и горячий. В полумраке комнаты он выглядел почти чужим — часть тела, которая жила своей жизнью. Сора посмотрела на него, и глаза блеснули. Она облизнула губы — медленно, нарочито. — А ты полон сюрпризов, — промурлыкала она. Она наклонилась, и её платиновые волосы упали на его бёдра, щекоча кожу. Её дыхание было горячим. А потом губы накрыли его член. Ощущение было приятным — горячим, влажным, умелым. Она знала, что делала: её язык скользил по всей длине, обводил головку, её губы сжимались ровно настолько, чтобы было хорошо, но не больно. Она брала его глубоко — почти до основания, — и её горло сжималось вокруг него. Чимин застонал — тихо, сквозь зубы, — и откинул голову на подушку. Но тут же — перед глазами вспыхнула другая картина. Союн на коленях посреди разгромленной гостиной, среди осколков и разбросанных газет. Она тянется к его ремню и говорит: «Хочешь, я тебе отсосу? Чтобы ты стал сговорчивее?» И этот вызов в её голосе, и бешеный огонь в глазах. А сейчас другая девушка делала с ним это, и её движения были профессиональными, почти механическими, и в них не было страсти — только техника. И от этого контраста — между воспоминанием и реальностью — его член начал терять твёрдость. Сора это почувствовала. Она подняла голову, и на её лице мелькнуло раздражение, смешанное с удивлением. — Эй, — сказала она. — Ты в порядке? — Да, просто... — Чимин потёр лицо рукой. — Давай по-другому. Сними всё остальное и садись сверху. — Ладно, — она пожала плечами и стянула юбку. Потом трусики — чёрные, кружевные, под цвет бюстгальтера. Её тело было красивым — полным, женственным, с плавными изгибами и мягкими линиями. Широкая талия переходила в округлые бёдра. Живот был мягким, без кубиков пресса, но в этом была своя привлекательность. Совсем не похожа на то, другое тело — тонкое, с выступающими позвонками и рёбрами, с острыми ключицами и шрамами на запястьях. Она оседлала его, взяла член в руку, направила — и медленно опустилась. Она была горячей и мокрой внутри. Он вошёл в неё полностью, до основания, и она издала громкий, почти театральный стон. Её тело приняло его легко — она явно была опытной и возбуждённой. Она начала двигаться — сперва медленно, привыкая, потом быстрее, находя ритм. Чимин держал её за бёдра и смотрел на неё. Смотрел специально, пристально, не закрывая глаз. Её платиновые волосы развевались в такт движениям. Большая грудь подпрыгивала. Её лицо — с полузакрытыми глазами и приоткрытым ртом — выражало удовольствие. Она была красивой. Она была здесь. Она была реальной. Смотри на неё. Она настоящая. Союн — нет. Но даже глядя на неё, он слышал — нет, не слышал, а будто ощущал — другие звуки. Те, с пляжа. Шум волн, плеск воды и её стоны — громкие, несдержанные, полные того бешеного восторга. И её голос: «Да... да... вот так... глубже...» Он сжал зубы и толкнулся в Сору сильнее, пытаясь физическим усилием заглушить воспоминания. Она вскрикнула — на этот раз почти искренне. — Да, вот так! — выдохнула она, и это «да, вот так» прозвучало как насмешка, потому что оно было точь-в-точь как тогда, но совершенно не так. Перед его глазами — даже с открытыми глазами, даже когда он смотрел прямо на Сору — начали вспыхивать образы. ЛСД всё ещё действовал, и его визуальная кора работала на полную мощность. Её платиновые волосы на мгновение становились каштановыми, а потом обратно. Её бледная кожа — ещё бледнее, почти прозрачной. На её левой скуле проступали три родинки — треугольник — и исчезали. Он моргал, тряс головой, но видения возвращались снова и снова. Это ЛСД. Это просто ЛСД. Её здесь нет. Это галлюцинация. Он сосредоточился на физических ощущениях: на том, как Сора сжимается вокруг него, как её бёдра двигаются в ритме, как её ногти царапают его грудь. Он пытался удержаться в реальности через тело. Но даже тело его предавало. Потому что то, что делала Сора — технично, умело, — вызывало физическую реакцию, но не затрагивало ничего глубже. Это был просто секс. Просто трение. Просто разрядка. А там, на пляже, это было... Он закрыл глаза и тут же увидел её. Союн. Её мокрое лицо, её улыбку, её глаза — не тусклые, как на площадке, а горящие. «Ты классный», — сказала она тогда. «Ты бешеный. Мне нравится.» — Нет, — сказал он вслух. Потом громче: — Нет. Слезь. — Что? — Сора остановилась на полувзмахе, её лицо исказилось недоумением. — Слезь с меня. Она замерла. Её лицо прошло через серию выражений: недоумение, смущение, гнев. Злость. — Ты издеваешься? — её голос стал резким, высоким, совсем не таким, как минуту назад. — Сейчас?! Когда я уже... — Прости. Я не могу. Он скинул её с себя — осторожно, но твёрдо. Она скатилась на кровать, и её грудь — такая большая и красивая — качнулась от резкого движения. Чимин сел и начал натягивать джинсы. Его пальцы дрожали от смеси гнева на самого себя и остаточного действия ЛСД. Ремень он застёгивал слишком долго, пуговица выскальзывала из петли, и он выругался сквозь зубы. — Ты... — Сора села на кровати, прикрывая грудь скомканной простынёй. Её лицо было красным от злости и унижения. — Ты знаешь, сколько парней мечтают оказаться на твоём месте?! А ты... — Я знаю. Прости. — Да пошёл ты! — она швырнула в него подушкой, но он уже был на полпути к двери. Подушка ударилась о косяк и упала на пол. — Ты конченый! Ты слышишь?! Конченый придурок! Её крики преследовали его до лестницы. Он спускался, перепрыгивая через ступеньки, и музыка становилась громче, и цвета ярче, и стены дышали чаще, и всё его тело вибрировало, и перед глазами всё плыло, и... Он почти добежал до входной двери. Ещё несколько шагов — и он на улице. Ещё несколько шагов — и... Она стояла в коридоре. У стены. Возле самой двери. Как будто ждала его. Как будто знала, что он придёт. Каштановые волосы. Бледное лицо. Серая толстовка с длинными рукавами. И три родинки — те самые, которые он пытался забыть весь вечер, от которых он бежал, которые он только что хотел вытрахать из своей памяти с другой девушкой, — треугольником под левым глазом. Союн. Чимин замер. Его сердце ударило с такой силой, что он услышал его — не почувствовал, а именно услышал, как барабанный бой, как самый важный ритм в этой чёртовой музыке. «Это снова галлюцинация. Это ЛСД. Этого не может быть. Она не может быть здесь. Её не может быть здесь. Я только что думал о ней, и мой мозг дорисовал её. Это ненастоящая. Она ненастоящая». Но она не исчезала. Не растворялась в кислотных узорах, как другие видения. Она стояла — настоящая, реальная, живая, — и смотрела на него. И в её глазах было что-то, чего он не видел ни на вечеринке, ни на площадке, ни у школьных ворот, когда она вернула ему футболку. Что-то похожее на отчаяние. Или на страх. Или на надежду. Или на всё это сразу. Она сделала шаг к нему — и этот шаг был реальным. Её кеды скрипнули по полу. Он услышал этот скрип сквозь музыку, сквозь шум в ушах. Она протянула руку и схватила его за запястье. Её пальцы были холодными — слишком холодными для галлюцинации, слишком реальными, слишком живыми. Он почувствовал их каждой клеткой, каждым нервом, каждой молекулой своего опьянённого кислотой тела. — Чимин, — сказала она. Её голос был тихим, но он перекрыл музыку. Перекрыл шум в ушах. Перекрыл всё. — Остановись. Пожалуйста.