Bent, Not Broken

Jimi Hendrix - All Along The Watchtower

***

Союн сидела на кровати, поджав колени к груди, и смотрела в стену. Прошло уже несколько часов с тех пор, как она вернулась от школы Чимина. Она помнила каждую секунду того разговора. Помнила его лицо — растерянное, непонимающее, — когда она протянула ему пакет с футболкой. Помнила его голос: «Почему?» И свой ответ: «Потому что так будет лучше». И его глаза — тёмные, красивые, полные боли, — когда она сказала «прощай». Она не обернулась тогда. Шла по улице, засунув руки в карманы серой толстовки, и не оборачивалась. Но каждое его слово, каждый его взгляд отпечатались в памяти, как ожоги. Она знала, что он стоит и смотрит ей вслед. Знала, что он ждёт, что она передумает, обернётся, скажет что-то ещё. Но она не обернулась. А теперь сидела в своей комнате — той самой, с обоями в цветочек, которые она выбрала в четырнадцать и которые теперь казались ей дурацкими, — и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Не та пустота, которая приходила во время депрессивных эпизодов — глухая, серая, безразличная. Нет. Эта пустота была другой. Она была наполнена болью. Острой, живой, пульсирующей болью, которая поселилась где-то между сердцем и горлом и не давала дышать. Она отпустила его. Отпустила, потому что так было правильно. Потому что он заслуживал лучшего, чем она. Лучшего, чем девушка, которая то горит, как пожар, то падает в яму, из которой не может выбраться неделями. Лучшего, чем девушка со шрамами на запястьях и таблетками на тумбочке. Чимин был... другим. Он был живым. Настоящим. Он подрался за неё в подворотне — она помнила, как он вытирал кровь с губы и смотрел на неё не со страхом, а с жадным интересом. Он пошёл за ней в тот дом — в логово мистера Чхве, — хотя явно не хотел, хотя колебался, хотя говорил «это перебор». Он взял биту и ударил по телевизору, чтобы доказать ей, что он с ней. Он бежал за ней в ледяную воду, снимая на ходу одежду. Он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел — не как на сумасшедшую, не как на пациентку, не как на проблему, а как на девушку. Просто на девушку. Которая ему нравилась. И он пришёл к ней домой с шоколадкой. С дурацкой шоколадкой. Стоял на пороге перед её отцом и спрашивал, можно ли её увидеть. Переживал. Волновался. А она сказала ему «прощай». Союн уткнулась лицом в колени и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Она не хотела, чтобы отец слышал, — он и так слишком много пережил из-за неё, слишком много ночей провёл без сна, слишком много раз сидел у её кровати, когда она не могла встать. Не хватало ещё, чтобы он слышал, как она плачет из-за парня. Но слёзы текли сами собой, и она не могла их остановить. Она вспоминала его улыбку — ту, на пляже, когда он смотрел на мост Кванан и говорил: «Он как светящаяся змея». Вспоминала его руки на своей талии. Его голос: «Ты бешеная. И классная». Она потеряла его. И это было правильно — она знала, что правильно, — но от этого было не легче. Ни капельки. Она не могла позволить себе сделать ему больно. Уже сделала — попрощавшись. Но это была... контролируемая боль. Разовая. Как укол, который переживают и забывают. А если бы она позволила ему быть рядом, позволила себе привязаться, позволила ему привязаться — тогда всё было бы гораздо хуже. Она знала, что будет дальше. С ней всегда было одно и то же. Мания возвращалась. Всегда. Ни литий, ни ламотриджин, ни кветиапин — ничто не могло остановить её навсегда. Лекарства лишь смягчали удары, притупляли края, но цикл продолжался, неумолимый, как времена года. И когда мания вернётся — а она вернётся, — Союн снова станет той, другой. Той, что крушит дома, разбивает окна, бежит в ледяное море. Той, что не контролирует себя. Той, что может сделать что-то ужасное, сама того не желая. И что тогда? Что, если она сделает больно ему? Что, если в маниакальном приступе она скажет что-то, что разрушит всё? Или — что ещё хуже — что, если она навредит себе? Она смотрела на свои запястья. Шрамы были старыми — некоторые уже побелели, некоторые ещё розоватые, но все они были свидетельствами того, на что она способна в самые тёмные моменты. Она резала себя, когда становилось слишком больно, когда депрессия сжимала горло и не давала дышать. Резала не для того, чтобы умереть, — для того, чтобы почувствовать хоть что-то физическое, хоть что-то реальное в этом сером, вязком ничто. Но однажды она могла не рассчитать. Однажды она могла задеть вену. И тогда он — Чимин, с его шоколадкой и его «я волнуюсь», — остался бы один. С этой болью. С этим грузом. С этим чувством вины, которое бы его никогда не отпустило. Она не могла так с ним. Не могла. — Союн-а. Она вздрогнула и быстро вытерла лицо рукавом толстовки. Отец стоял в дверях, и его лицо было встревоженным. Он держал в руках чашку с чаем — наверное, принёс ей. Всегда приносил чай, когда она была в плохом состоянии. — Я в порядке, — сказала она быстро. Слишком быстро. — Ты плакала. — Нет. Ну, немного. Это ничего. Намджун подошёл и сел на край кровати, поставив чашку на тумбочку, рядом с нетронутой шоколадкой Чимина — она так и не открыла её, просто держала у кровати, как напоминание. Матрас прогнулся под его весом. — Это из-за того парня, да? — спросил он. — Чимина. Союн не ответила. — Ты попрощалась с ним, — продолжал Намджун. — Я догадался. Ты вернулась сама не своя. — Так было правильно, пап. — Я не говорю, что неправильно. Я просто спрашиваю: ты этого хочешь? Союн подняла на него глаза — красные, опухшие. Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. — Я не знаю, чего я хочу, — выдавила она наконец. — Я знаю только, чего не хочу. Не хочу, чтобы он страдал. Намджун долго смотрел на неё. Потом вздохнул и погладил её по голове. — Знаешь, — сказал он, — твоя мама тоже так думала. Что она должна всех спасти от себя. Что всем будет лучше без неё. И в итоге... — он замолчал. — Она умерла, — закончила Союн. — Она умерла, — подтвердил Намджун. — И это не сделало никому лучше. Ни мне, ни тебе. Ни ей самой. Иногда, Союн-а, лучшее, что ты можешь сделать для людей, которые тебя любят, — это позволить им быть рядом. Даже если это страшно. Союн молчала. Она знала эту историю. Знала её слишком хорошо. — Я боюсь, пап, — прошептала она. — Боюсь, что снова сорвусь. Боюсь, что сделаю ему больно. — Ты уже сделала ему больно, — сказал Намджун мягко. — Попрощавшись. И сделала больно себе. Может, пора попробовать другой подход? Она ничего не ответила. Намджун поцеловал её в висок, встал и вышел, прикрыв за собой дверь. Союн осталась одна в пустой комнате, с чашкой остывающего чая.

***

На следующий день ей позвонил Хёнсу. Они знали друг друга с детства — их отцы служили вместе в одном участке, и иногда, по выходным, семьи собирались на совместные ужины. Хёнсу был старше Союн на год, но они всегда находили общий язык. Он был спокойным, добрым и немного неуклюжим — вечно поправлял очки, вечно ронял книги, вечно краснел, когда кто-то делал ему комплимент. И ещё он был геем. Союн знала об этом давно — он доверился ей одной из первых. Сказал, сбиваясь и заикаясь, а потом заплакал. И она тогда — лет в пятнадцать, кажется, — обняла его и сказала, что это нормально. Что он нормальный. Что его ориентация ничего не меняет. Он тогда сказал, что она единственная, кому он смог сказать, и что он поддержит её так же, как она поддержала его. «Мы с тобой похожи, — сказал он. — Тебе тяжело быть собой, и мне тяжело. Но мы справимся». И с тех пор они держались друг за друга. — Союн? — раздался его голос в трубке. — Привет. Как ты? — Привет, Хёнсу. Нормально. — Это было неправдой, но она не хотела его грузить. — А ты? — Слушай... — он замялся, и по этому «слушай» она сразу поняла, что сейчас последует какая-то просьба, — у меня к тебе дело. Даже не знаю, как сказать. — Говори как есть. — Мои друзья... ну, ты знаешь, компания из школы. Они всё время спрашивают, почему у меня нет девушки. И я... — он запнулся. — Я не могу им сказать правду. Пока не могу. Это слишком сложно. Особенно с моим отцом. Если кто-то проболтается... — Ты хочешь, чтобы я притворилась твоей девушкой? Пауза. Потом выдох облегчения: — Ты всегда всё понимаешь с полуслова. Я ужасный эгоист, да? — Нет. Ты просто хочешь выжить. — В точку. — Он горько усмехнулся. — Это всего на пару раз. Просто прийти на встречу, посидеть со мной, подержать за руку. Чтобы они отстали. Я понимаю, что прошу многого, но... — Я согласна. — Правда? — Ты мой друг, Хёнсу. Ты поддержал меня, когда мне было плохо. Теперь моя очередь. — Ты чудо. Я должен тебе. — Не должен. Просто скажи, когда и куда идти. Через несколько дней они встретились у её дома и отправились на ту самую детскую площадку. Союн не особо готовилась — надела свою обычную серую толстовку с длинными рукавами, джинсы, кеды. Никакой косметики, никакой укладки. Она не хотела привлекать внимание. Просто сыграть роль и уйти. Когда они подошли, Хёнсу сжал её руку — нервно, как будто просил поддержки. Она сжала в ответ. А потом они подошли к площадке, и она увидела его. Чимин. Он сидел на скамейке с банкой пива в руке и о чём-то говорил с парнем, которого она не знала. На нём была кожаная куртка — та самая, в которой она видела его в первый раз. Волосы уложены назад. Он смеялся над чем-то — и его смех был таким... нормальным. Таким обычным. А потом их глаза встретились. Внутри у неё что-то оборвалось. Буквально — как будто натянутая струна лопнула и хлестнула по сердцу. Она увидела всё — весь спектр эмоций, который промелькнул в его тёмных глазах за какую-то долю секунды. Узнавание. Искра надежды — тут же погасшая. Боль. Гнев. Как он сжал банку, и металл прогнулся под его пальцами. А потом — ничего. Он отвёл взгляд, как будто её не было. Она весь вечер молчала. Сидела на краю горки, обхватив колени руками, и смотрела в землю. Хёнсу что-то говорил, представлял её — «это Союн, мы вместе», — и эти слова, которые были просто частью спектакля, звучали для Чимина по-другому. Она не могла объяснить, откуда знала, но знала: каждое слово ранило его, как нож. А она сидела и молчала, потому что не могла ничего сказать. Не здесь. Не сейчас. Не так. Она видела, как он ушёл. Слышала его «мне пора». Чувствовала его взгляд — последний, — который она так и не встретила. А потом он ушёл. Люди постепенно расходились. Санхо и Юджин попрощались первыми. Потом Чжинхо и Мина. Хёнсу что-то говорил им на прощание, но Союн не слушала. Она стояла у качелей и смотрела в темноту, куда ушёл Чимин. — Союн? Голос Хёнсу. Они остались вдвоём. Тишина опустилась на площадку — только ветер гудел в кронах деревьев да фонарь поскрипывал на столбе. И в этой тишине что-то в ней сломалось. Она разрыдалась. Не тихими, сдержанными слезами, как плакала в своей комнате. Это были другие слёзы — громкие, судорожные, неконтролируемые. Она упала лицом в грудь Хёнсу, вцепилась пальцами в его куртку и плакала — сильно, горько, как плачут люди, которые слишком долго держали всё в себе. — Союн, что случилось? — его голос был испуганным, растерянным. Он обнял её обеими руками, прижал к себе, пытаясь успокоить. — Ты чего? Что с тобой? — Я... я... — она не могла говорить. Слова застревали в горле, перемежаясь всхлипами. — Тот парень... Чимин... — Вы не просто знакомые? Она кивнула, не поднимая головы. — Расскажи мне. Всё. И она рассказала. Они сели на скамейку, ту самую, где ещё недавно сидел Чимин, и Союн говорила — сбивчиво, бессвязно, — но Хёнсу слушал. Он держал её за руку и слушал. Она рассказала про вечеринку, про ванную, про то, как Чимин смотрел на неё своими тёмными глазами — не как на странную, а как на интересную. Про подворотню, где он подрался за неё. Про дом мистера Чхве, который они разнесли бейсбольной битой. Про пляж Кваналли, где они купались в ледяной воде и занимались сексом под светящимся мостом, и про то, как она чувствовала себя живой — по-настоящему живой, — впервые за долгое время. Про то, как он пришёл к ней домой с шоколадкой и волновался. Про то, как она сказала ему «прощай» и думала, что делает правильно. И про то, как увидела его сегодня и поняла — она всё ещё что-то к нему чувствует. Что-то, от чего не получается убежать. Хёнсу долго молчал. Он поправил очки — нервный жест, знакомый с детства, — и посмотрел на неё. — Знаешь, что я думаю? — сказал он наконец. — Что? — Ты не должна бегать от этого. — Но я... — Подожди. Дай я скажу. — Он сжал её ладонь. — Я понимаю, почему ты боишься. Правда понимаю. Ты думаешь, что однажды сорвёшься и сделаешь ему больно. Или навредишь себе. Это твоя болезнь говорит в тебе. Но знаешь что? Ты — это не твоя болезнь. Ты — это та девушка, которая согласилась притвориться моей девушкой, чтобы помочь мне. Крутая, смешная, живая Союн. И если этот Чимин хочет быть с тобой — а судя по тому, что ты рассказала, хочет, — он должен знать правду. Всю. А потом пусть выбирает сам. — Я не могу... — Можешь. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и за стёклами очков его взгляд был серьёзным. — Ты же сама говорила: он волновался, он пришёл, он подрался за тебя. Этот парень уже в тебя влюблён, понимаешь? А ты мучаешь и его, и себя. Это никому не нужно. — Он может испугаться, — прошептала она. — Все пугаются. Когда узнают, что я... такая. — Если испугается и уйдёт — значит, не твой человек. А если останется... — Хёнсу улыбнулся. — Тогда ты будешь знать, что он настоящий. Он помолчал. Потом спросил — осторожно, как будто ступая по тонкому льду: — Можно тебя спросить кое-что? — Спрашивай. — Почему ты так переживаешь за парня, которого видела всего пару раз? Ну, серьёзно. Ты с ним знакома-то — сколько? Несколько дней? И ты уже ревёшь из-за него на плече у друга на детской площадке в одиннадцать вечера. Союн подняла на него глаза — красные, заплаканные, — и впервые за весь вечер почти улыбнулась. — Я не знаю, — сказала она. — Я правда не знаю. Но когда я встретила его в самый первый раз, на той вечеринке, у меня... у меня внутри что-то ёкнуло. Сразу же. Вот просто — раз, и всё. Как будто я знала его всю жизнь. Как будто я ждала его, даже не зная, кто он. И потом, когда он появился в подворотне той ночью... я смотрела на него и думала: «Вот ты где. Я тебя нашла». Это глупо, да? Хёнсу покачал головой. — Нет. Это не глупо. — А что это? — Это, — он поправил очки указательным пальцем, — звучит как любовь с первого взгляда. А говорят, что она слишком редка, чтобы от неё отказываться. Слушай, если это действительно так, если ты чувствуешь это, то ты просто обязана с ним поговорить. Рассказать. Пусть решает сам. Союн долго смотрела на него. Потом выдохнула и вытерла лицо рукавом. — Я подумаю. — Подумай. А теперь давай я провожу тебя домой, пока твой отец не вызвал полицию. — Он сам — полиция. — Вот видишь. Тем более.

***

Всю ночь она не спала. Лежала в кровати, глядя в потолок, и думала. О Чимине. О том, как он смотрел на неё — на вечеринке, в ванной, в подворотне, на пляже, у школьных ворот, сегодня на площадке. О том, сколько раз он мог бы просто уйти, выбросить её из головы и найти кого-то попроще. Но он не уходил. Он искал её. Ждал у школы. Нашёл подруг. Пришёл к ней домой с этой дурацкой шоколадкой. Она думала о словах Хёнсу. «Ты — это не твоя болезнь. Пусть он выбирает сам». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка, и она знала, что в них есть правда. Но страх — старый, знакомый страх, который жил в ней годами, — не отпускал. А что, если он действительно испугается? Что, если посмотрит на неё по-другому — как на пациентку, как на проблему? Сможет ли она вынести это? С другой стороны — что она теряет? Он уже не с ней. Она сама его оттолкнула. Самое худшее, что может случиться, — он скажет «нет». Но по крайней мере она будет знать, что попыталась. Что не сбежала. Решение пришло не сразу. Она пролежала в кровати до глубокой ночи, наблюдая, как за окном темнеет небо. И когда за оконом почти ничего не было видно, она села и поняла: она должна попробовать. Должна хотя бы попытаться объяснить. Может, она не сможет рассказать ему всё сразу — это слишком сложно, слишком страшно, — но она может сказать правду о Хёнсу. Может объяснить, почему вела себя так странно. Может попросить прощения за «прощай». А дальше — будь что будет. Она не знала, где его искать сегодня. Домашнего адреса она не знала — только район, — а идти туда наугад было глупо. Телефона его у неё не было — она даже не спросила, когда они виделись в последний раз. Оставалось только одно: вечеринка. Её подруги — Джису и Джиён — звали её на ту самую тусову, на которой она впервые встретила Чимина. Она тогда отказалась — была не в настроении, — но теперь подумала: а вдруг? Вдруг он там? Вдруг он снова пошёл к своему другу? Это было слабой надеждой, почти отчаянной, но других вариантов у неё не было. Она надела ту же серую толстовку — свою броню, — джинсы, кеды. Посмотрела в зеркало. Лицо бледное, круги под глазами — она почти не спала, — волосы кое-как собраны в хвост. Выглядела она неважно. Но какая разница? Она шла не красоваться. Путь до дома, где проходила вечеринка, занял около часа. Музыка была слышна за квартал — те же басы, тот же ритм, — и на секунду она замерла, вспоминая. Здесь всё началось. Здесь она стояла у барной стойки, когда к ней подошёл парень с тёмными глазами и облил её колой. Здесь она назвала его торчком. Здесь она впервые увидела, как он смотрит на неё — не так, как другие. Она вошла. Внутри всё было как в прошлый раз — цветные лампы, танцующие тела, запах алкоголя и дыма. Она прошла мимо танцпола, ища глазами знакомую фигуру. Длинные светлые волосы, отросшие у корней и чуть вьющиеся. Кожаная куртка с камнями. Походка — уверенная, но не наглая. Его нигде не было. Она обошла гостиную, заглянула на кухню, поднялась на второй этаж, куча людей, но он как будто исчез. Зато она нашла его друзей — они сидели на том же месте, у дивана, что и в прошлый раз. — О! — воскликнул тот, что Джинхо, увидев её. — Ты та самая Союн! — Да, — сказала она, останавливаясь перед ними. — Я Союн. Вы не знаете, где Чимин? Джинхо переглянулся с друзьями и ухмыльнулся. — Сперва он искал тебя, теперь ты ищешь его. Вы забавные, вы знаете? — Он искал меня? — Ага. Приставал с вопросами. «Кто такая Союн, из какой она школы, где живёт». Он был настойчив. Союн почувствовала, как внутри что-то потеплело. Значит, он действительно... — Где он сейчас? — Где-то здесь. — Джинхо махнул рукой в сторону лестницы. — Ушёл наверх с какой-то блондинкой. Симпатичная такая, с большой грудью. Похоже, он занят. Союн почувствовала укол. Не ревности — она знала, что Чимин ей ничем не обязан, что он свободен, что он вправе быть с кем угодно, — а скорее грусти. Грусти от того, что она, возможно, опоздала. Что её «прощай» стало окончательным. Что он пытается забыть её — и это правильно, это то, чего она хотела, — но от этого не становилось легче. — Спасибо, — сказала она и отошла. Она не стала подниматься наверх. Не стала искать его, не стала вламываться в комнату, как ревнивая дура. Вместо этого она спустилась по лестнице, прошла через гостиную и встала у входной двери. Прислонилась плечом к стене и стала ждать. Она ждала. Сердце колотилось где-то в горле, и каждая минута тянулась бесконечно. В голове крутились варианты того, что она скажет. «Привет, Чимин. Помнишь меня? Я та самая, которая сказала тебе "прощай", а теперь стоит здесь, как идиотка. Я просто хотела сказать, что Хёнсу — не мой парень. И что я не хотела тебя отпускать. И что мне жаль». Или: «Прости, что я такая странная. У меня биполярное расстройство, и я иногда веду себя как псих, но ты мне правда нравишься». Или просто: «Можно мне ещё один шанс?» Все варианты звучали глупо. Все варианты были недостаточно хороши. Но она стояла. Стояла и ждала. Потому что обещала себе попробовать. Потому что слова Хёнсу — «пусть он выбирает сам» — не давали ей уйти. Союн не знала, сколько прошло времени. Полчаса? Час? Два? Она потеряла счёт. Но в какой-то момент она подняла голову и увидела его. Он спускался по лестнице — быстро, почти бегом. Кожаная куртка распахнута, волосы растрёпаны так, будто в них запускали пальцы. Зрачки расширены — она сразу поняла, что он под чем-то, и это было заметно даже в тусклом свете. Он выглядел как человек, который только что занимался сексом, и это снова кольнуло её — тихо, но остро. Но она отогнала эту мысль. Она пришла сюда не за этим. Она пошла к нему навстречу. Сердце билось так громко, что заглушало музыку. Ноги дрожали. Ладони вспотели. Но она шла. — Чимин. Он замер. Его глаза — расширенные, странные — уставились на неё, как будто он не верил в её существование. Она должна была сказать ему. Прямо сейчас. Здесь. В этом коридоре, где всё было слишком громко, — или нет, не здесь. Здесь музыка, здесь люди, здесь невозможно говорить. Ей нужно было увести его туда, где тихо. Где они смогут поговорить. Она схватила его за руку. Его кожа была горячей — слишком горячей, — и он вздрогнул от её прикосновения, как будто его ударило током. — Остановись. Пожалуйста. — сказала она. Он смотрел на неё — всё ещё не веря, — но не сопротивлялся. И она повела его за собой на второй этаж.