Bent, Not Broken

Chase Atlantic - HEAVEN AND BACK

***

Чимин шёл за ней, ведомый её рукой, и всё ещё не верил. ЛСД продолжало пульсировать в его крови — не так сильно, как час назад, но достаточно, чтобы реальность оставалась зыбкой и текучей. Ступени под ногами дышали, прогибались, как резиновые. Перила лестницы извивались под его ладонью, как живые змеи, и он чувствовал их холодную, скользкую текстуру, которая менялась при каждом прикосновении. Стены коридора на втором этаже мерцали, переливаясь оттенками синего и фиолетового, и весь мир был как подводное царство — медленное, тягучее, нереальное. В висках стучало, и каждый удар сердца отдавался в теле волной тепла, смешанного с остатками кислотного прихода. Перед глазами всё ещё плавали геометрические узоры — спирали, мандалы, фракталы, — они накладывались на реальность, как прозрачная плёнка, делая всё вокруг чуть более волшебным, чуть более невозможным. Но её рука была настоящей. Он чувствовал это каждой клеткой своего опьянённого тела. Её пальцы — тонкие, холодные, с выступающими костяшками — сжимали его запястье, и это прикосновение было единственным якорем, который удерживал его в реальности. Не галлюцинация. Не плод воображения. Рука. Живая. Настоящая. Её кожа была прохладной, но под ней чувствовался пульс — частый, неровный, взволнованный. И он шёл за ней покорно, как зачарованный, не задавая вопросов, потому что слова сейчас казались слишком сложными, слишком громоздкими для его расплавленного кислотой сознания. Ему хотелось просто идти. Просто смотреть на неё. Просто чувствовать. Они миновали несколько дверей — из-за одной доносился смех, из-за другой чьи-то приглушённые голоса, — но здесь, в конце коридора, было почти тихо. Музыка с первого этажа долетала сюда лишь отдалёнными басами, которын скорее ощущалось телом, чем слышались ушами. Союн остановилась в небольшом закутке у окна. Она отпустила его руку и повернулась к нему лицом. В этом свете — бледном, лунном, проникающем сквозь грязное окно, смешанном с отблесками цветных ламп снизу, — её лицо казалось ещё более нереальным, чем раньше. Каштановые волосы обрамляли бледную кожу мягкими волнами. Тени под глазами были глубокими, почти синими. Губы — сухие, чуть потрескавшиеся, как будто она их постоянно кусала. И три родинки — треугольник — танцевали на левой скуле, двигаясь в такт её дыханию или, может, в такт его галлюцинациям. Она заговорила. Её губы двигались, и слова доносились до него как будто издалека, как будто сквозь толщу воды. — ...Хёнсу не мой парень... я не хотела... думала, что так лучше... пожалуйста, просто послушай... он просто попросил меня... Он пытался. Правда пытался сосредоточиться на смысле, но ЛСД крало у него эту возможность. Слова рассыпались на отдельные звуки, а звуки обретали цвет и форму. Гласные были тёплыми, золотыми шарами, которые вылетали из её рта и медленно плыли к нему, оставляя за собой светящийся след. Согласные — острыми кристаллами, которые вспыхивали и гасли, как бенгальские огни. Он видел её голос — буквально видел, — но не мог собрать его в осмысленные фразы. Только обрывки, только фрагменты, только эхо. — ...не хотела причинять тебе боль... — ...притвориться его девушкой перед друзьями... — ...ты не заслужил такого... — ...прости меня... Он слышал эти слова, но они проходили сквозь него, не задерживаясь, как вода сквозь сито. Потому что он был слишком занят тем, что смотрел на неё. ЛСД делал её красоту невыносимой — буквально ослепляющей. Каждая деталь её лица была усилена, подсвечена, доведена до абсолюта. Её ресницы отбрасывали длинные тени на щёки, и эти тени были глубокими, как океан, и когда она моргала, они колыхались, как водоросли на дне. Её зрачки — тёмные, расширенные — казались бездонными колодцами, в которые можно было падать вечность. Её губы двигались, произнося слова, и каждое движение было отдельным произведением искусства — плавным, завораживающим, бесконечно прекрасным. Он видел светящуюся ауру вокруг её головы — мягкое золотистое свечение, которое пульсировало в такт её сердцебиению. Видел, как воздух вокруг неё переливается радужными искрами, как будто она стояла в центре северного сияния. Видел, как её волосы струятся, словно под водой, хотя в коридоре не было сквозняка. И родинки — те самые три родинки под левым глазом, — они танцевали. Буквально танцевали. Двигались по кругу, как планеты по орбитам вокруг невидимого солнца, и от них исходило слабое золотистое свечение. Это было прекрасно. Это было самое прекрасное, что он когда-либо видел. Он чувствовал, как его губы расползаются в глупой, блаженной улыбке — той самой, которая появлялась только под кислотой, когда мир становился понятным и прекрасным одновременно. — Чимин! — её голос стал резче, пробившись сквозь пелену. Он увидел, как золотые шары её слов стали красными, острыми, почти колючими. Она щёлкнула пальцами перед его лицом, и звук рассыпался серебряными брызгами. — Ты вообще меня слышишь? Что ты принял? — ЛСД, — услышал он собственный голос. Слова выходили медленно, тягуче, как сироп, и он видел, как они материализуются в воздухе — бледно-голубые, полупрозрачные. — Господи, — она провела ладонью по лицу, и от её пальцев разошлись светящиеся концентрические волны, как от камня, брошенного в воду. — Ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? Я тут пытаюсь объяснить важные вещи, а ты смотришь на меня, как на инопланетянина. — Не-а. Почти. Нет. — Он продолжал смотреть на неё. Родинки всё ещё танцевали, и он не мог оторвать взгляд. Её лицо в этом свете, в его состоянии, было как произведение искусства — живое, дышащее, переливающееся. Каждая чёрточка, каждая линия была совершенной. Он чувствовал, как его улыбка становится шире. — Ты такая красивая. Ты знаешь об этом? — Ты под наркотиками, Чимин. Ты завтра не вспомнишь ни слова из того, что я говорю. — Я запомню. — Он поднял руку и коснулся её щеки. Пальцы скользнули по коже — настоящей, тёплой, живой, — и прикосновение отозвалось в его теле электрическим разрядом, который прошёл от кончиков пальцев до самого позвоночника. Он провёл большим пальцем по её скуле, прямо по линии родинок, соединяя их невидимой линией. — Раз, два, три. Треугольник. Они светятся. — Они не светятся. — В её голосе было отчаяние, но и что-то ещё — какая-то мягкость, которую она не могла скрыть. — Это твои галлюцинации. — Нет, светятся. Как звёзды. Как созвездие. — Он продолжал водить пальцем по её скуле, очерчивая треугольник снова и снова. — У тебя на лице — созвездие. Ты знала об этом? Самое красивое созвездие. Я видел сегодня много созвездий. Я видел, как потолок раскрывается в космос. Я видел галактики. Но это — самое красивое. — Боже, — выдохнула она, но в её голосе не было раздражения. Скорее — отчаяние, смешанное с чем-то мягким, почти нежным. — Я пытаюсь тебе сказать важные вещи, а ты несёшь какую-то ерунду про созвездия. — Это не ерунда. Это правда. — Ты даже не слышишь меня. — Слышу. — Он продолжал улыбаться, и его палец всё ещё лежал на её скуле. — Ты говоришь, что Хёнсу — не твой парень. Что ты не хотела делать мне больно. Что ты думала, так лучше. Она замерла. — Ты... ты слышал? — Я слышал каждое слово, — соврал он. На самом деле он понял не многое. Но какая разница? — Тогда почему ты... — Потому что я смотрю на тебя, — перебил он. — И всё, о чём я могу думать, — это как сильно я хочу тебя поцеловать. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — возразить, остановить его, напомнить о причинах, по которым это была плохая идея, — но слова застряли в горле. Потому что его лицо было слишком близко. Потому что его глаза — расширенные, безумные, прекрасные — смотрели на неё так, как никто никогда не смотрел. Потому что она тоже хотела этого. Чимин наклонился и впился в её губы поцелуем. Это не был нежный поцелуй. Это не был осторожный поцелуй. Это был поцелуй-жажда, поцелуй-голод, поцелуй-отчаяние. Он целовал её так, будто хотел выпить всю без остатка, будто пытался проверить, настоящая ли она, и единственным способом проверки был вкус. Её губы были такими же, как он помнил — чуть суховатыми, тёплыми, с лёгким привкусом чего-то сладкого, может, газировки, — и они отвечали на поцелуй. Сперва — нерешительно. Почти испуганно. Как будто она всё ещё думала, что должна остановиться, что должна оттолкнуть его и убежать. Её ладони упёрлись в его грудь — но не отталкивали, а просто лежали там, чувствуя, как бьётся его сердце. А потом — с той же жадностью. С той же отчаянной, голодной страстью. Её пальцы сжали ткань его рубашки, сминая её. Она притянула его ближе. — Чимин, — выдохнула Союн, отрываясь на секунду, — не надо, ты не в себе, ты под наркотиками, ты... Но её руки уже обвивали его шею. Её пальцы запутались в его волосах, сжимая их, притягивая его ближе, разрушая остатки укладки. Она говорила «не надо», но её рот снова накрывал его рот, и она целовала его так, будто тоже изголодалась. Будто ждала этого все эти дни. Будто всё это время она на самом деле хотела только одного: оказаться здесь, с ним, сейчас. — Я скучал, — прошептал Чимин между поцелуями. Слова были хриплыми, сбивчивыми. — Я так скучал. — Я тоже, — ответила она, и это признание вырвалось прежде, чем Союн успела его остановить. — Я тоже скучала. Каждый день. Он прижал её к стене, и она не сопротивлялась. Его руки блуждали по её телу — плечи, талия, бёдра, — сминая серую толстовку, ощущая под ней тепло живого тела. Её кожа была горячей, и она дрожала под его пальцами. Его ладони скользнули под толстовку, касаясь обнажённой спины, и она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Её позвоночник был тонким, проступающим под кожей, и он чувствовал каждую косточку, каждый позвонок. Он провёл ладонями вверх, к лопаткам, и она выгнулась навстречу. В голове Союн что-то кричало — предупреждало, просило остановиться, напоминало о таблетках, о диагнозе, о том, почему она должна была держаться от него подальше. «Ты делаешь ему больно. Ты всегда делаешь больно. Остановись, пока не поздно». Но этот голос становился всё тише и тише, пока не исчез совсем, заглушённый огнём, который разгорался внутри. Её тело помнило его. Её тело хотело его. Оно реагировало само — выгибалось навстречу, прижималось ближе, требовало больше. Её бёдра тёрлись о его бёдра, и она чувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, упирающееся в её живот, — и от этого подкашивались ноги. Чимин нащупал за спиной дверь ванной и толкнул её спиной. Дверь открылась с тихим скрипом, и они ввалились внутрь, не прерывая поцелуя. Ванная была маленькая, тесная, со старой стиральной машиной у стены, с раковиной в разводах от зубной пасты. Лампочка под потолком не горела — только свет уличного фонаря пробивался сквозь маленькое запотевшее окно, заливая всё серебристым сиянием, и в этом свете пылинки в воздухе казались крошечными звёздами, танцующими в лунном свете. — Чимин... — снова начала Союн, но он уже целовал её шею, и слова превратились в тихий стон. Его губы скользили по её коже — от уха, по шее, до ключицы, — оставляя влажные, горячие дорожки. Он нашёл место, где бился пульс — прямо под челюстью, — и задержался там, чувствуя, как быстро она дышит, как сильно колотится сердце. Он слегка прикусил кожу, и она ахнула, впиваясь ногтями в его плечи. Чимин усадил её на стиральную машину. Холодный металл коснулся её бёдер сквозь тонкую ткань джинсов, но Союн не заметила этого — всё её внимание было приковано к нему. К его губам, скользящим по её ключицам, к его дыханию, горячему и частому на её коже. К его пальцам, расстёгивающим пуговицу на её джинсах — медленно, нарочито медленно, как будто растягивал момент. — Я хочу тебя, — сказал он. Голос был низким, хриплым, почти рычанием, и он вибрировал у неё в груди. — Да, — выдохнула Союн, не узнавая собственный голос. — Да. Я тоже. Пожалуйста. Он стянул её джинсы вниз — вместе с трусиками, одним движением, — и отбросил в сторону. Они упали на кафельный пол с мягким шорохом. Союн осталась в одной серой толстовке, которая задралась до живота, открывая бледную кожу и выступающие косточки бёдер. Её ноги были белыми в лунном свете, и он видел каждую жилку, каждую родинку, каждый шрам. Он опустился на колени. — Что ты делаешь? — она оперлась на локти, глядя на него сверху вниз. Её глаза были широко раскрыты, и в них мелькнуло что-то похожее на панику — не от страха, а от неожиданности. — Хочу попробовать тебя, — сказал Чимин, глядя на неё снизу вверх. Его зрачки всё ещё были расширены, радужки почти не видно, но взгляд — прикован к ней, сосредоточенный, голодный. — Ты не обязан... я имею в виду, это не обязательно, мы можем просто... — Я хочу. — Он провёл ладонями по её бёдрам — медленно, почти благоговейно, — раздвигая их шире. Его ладони были горячими, и Союн чувствовала каждое прикосновение как ожог. — Я не сделал этого в прошлый раз. На пляже. Помнишь? — Помню, — выдохнула она. — Я думал об этом. Часто. Слишком часто. — Он наклонился и поцеловал внутреннюю сторону её бедра, прямо над коленом. Кожа была нежной, почти шёлковой. — Каждую ночь, когда не мог уснуть. Я представлял, как ты выглядишь. Как ты пахнешь. Как ты будешь звучать. — И как? — её голос дрожал. — Лучше, чем я представлял. Намного лучше. Он поцеловал её снова — выше, ближе к центру. Потом ещё раз. И ещё. Его губы прокладывали дорожку из поцелуев по внутренней стороне её бедра, поднимаясь всё выше и выше, пока она не начала дрожать от предвкушения. Она чувствовала его дыхание — горячее, частое, — на самой чувствительной коже, и каждую секунду ожидания её мышцы сводило судорогой. А потом он прижался губами. Мягко. Почти невесомо. Первое прикосновение было лёгким, как вопрос — «можно?». Она вздрогнула, и бёдра напряглись. Чимин почувствовал это и на секунду замер, давая ей привыкнуть. А потом начал двигаться. Он был медленным. Тщательным. Он не торопился — смаковал её, как что-то драгоценное, как редкое лакомство, которое нужно пробовать маленькими глотками. Его язык скользил по её складкам, изучая их, запоминая форму и текстуру. Он обнаружил, что она мокрая — невероятно мокрая, — и этот вкус, её вкус, был самым лучшим, что он когда-либо чувствовал. Солёный, сладкий, терпкий — ни на что не похожий. Он обводил клитор кругами. Сперва широкими, почти дразнящими, как будто он только знакомился с ней. Потом всё более узкими, всё более точными, всё более настойчивыми. Каждое движение отдавалось в её теле электрическим разрядом, который проходил от промежности до кончиков пальцев на ногах. Он чередовал ритм: то медленные, почти ленивые движения, которые заставляли её выгибаться и умолять о большем; то быстрые и жёсткие, которые заставляли её вскрикивать и впиваться ногтями в его плечи. Он втягивал клитор в рот, посасывал его, играл с ним кончиком языка, рисовал на нём невидимые узоры — буквы, цифры, спирали. Чимин вошёл в неё языком — глубоко, насколько мог, — и Союн закричала. Её ладонь метнулась ко рту, зажимая крик. Пальцы впились в щёку, ногти оставили красные следы на коже. Она не могла остановить звуки, которые вырывались из неё — приглушённые, гортанные стоны, похожие на рыдания. Её бёдра сжали его голову, но ему, кажется, было всё равно — он продолжал двигаться, не сбавляя темпа. Его язык скользил по её внутренним стенкам, а нос тёрся о клитор, создавая дополнительную стимуляцию. — Чимин... Чимин, пожалуйста... — она не знала, о чём просит. О большем? О пощаде? О том, чтобы он никогда не останавливался? Он добавил пальцы. Один — медленно, осторожно, — входя в неё, пока язык продолжал работать снаружи. Она была мокрой — невероятно мокрой, — и палец вошёл легко, без сопротивления. Он начал двигать им — медленно, в такт языку, — и Союн чувствовала, как он исследует её изнутри, находит нужный ритм. Потом второй палец. Он вошёл так же легко, и теперь оба пальца двигались внутри неё, растягивая, заполняя, а язык продолжал терзать клитор. Он изогнул пальцы — и нашёл ту самую точку. Шершавую, чувствительную, о существовании которой она знала, но которую редко кто находил. А он нашёл сразу, будто у него была карта её тела. И когда он надавил — сильно, ритмично, в такт движениям языка, — она почти взлетела со стиральной машины. — О боже... боже... да... вот так... — она больше не контролировала свои слова. Они вырывались сами, бессвязные и отчаянные. Он ускорился. Его пальцы двигались быстрее, глубже, язык работал без остановки. Её бёдра дрожали. Живот сводило судорогой. Она чувствовала, как удовольствие нарастает — горячее, тугое, неумолимое, — скручиваясь внизу живота в тугой узел, который вот-вот развяжется. Её рука, зажимавшая рот, была мокрой от слюны. — Чимин... я сейчас... я сейчас кончу... — это было предупреждение, мольба, обещание. — Давай, — прошептал он, и его голос вибрировал на её коже. — Я хочу это почувствовать. И Союн кончила. Оргазм накрыл её волной — ослепительной, всепоглощающей, такой сильной, что на секунду она перестала видеть. Её тело выгнулось дугой — позвоночник изогнулся так сильно, что она чуть не соскользнула со стиральной машины, — бёдра сжали его голову с невероятной силой, и она закричала в ладонь. Громко. Сдавленно. Отчаянно. Её крик эхом разнёсся по маленькой ванной, отразился от кафельных стен и вернулся к ней, смешавшись с музыкой за дверью. Мир перед глазами вспыхнул белым, а потом рассыпался на тысячу цветных осколков. Её внутренние мышцы сжимались вокруг его пальцев — снова и снова, в ритме, который она не контролировала. Это длилось долго — дольше, чем она могла себе представить, — и когда волна наконец отступила, Союн обмякла, готовая упасть со стиральной машины. Но Чимин подхватил её. Его руки обвили её талию, удерживая на месте. Он поднялся с колен, и его лицо было прямо перед ней — мокрое, блестящее от неё, с расширенными зрачками и тем самым голодным выражением, от которого у неё слабели колени. — Ты в порядке? — спросил он, и его голос был хриплым, низким, пропитанным желанием. — Да... — выдохнула она, всё ещё дрожа. Её ноги всё ещё подрагивали, а сердце колотилось где-то в горле. — Более чем. Это было... — Невероятно, — закончил Чимин за неё. — Я хотела сказать «слишком хорошо», но да. И это тоже. — Тогда не останавливаемся. Он снял джинсы — быстро, не тратя времени на аккуратность, — и его член освободился. Твёрдый, горячий, с блестящей от смазки головкой. Союн смотрела на него и чувствовала, как внутри снова разгорается огонь. Она помнила его. Помнила, как он ощущался внутри неё той ночью на пляже — как растягивал, как заполнял так, что она не могла дышать. И сейчас она хотела этого снова — так сильно, что это почти пугало. Чимин шагнул ближе, и она раздвинула ноги, принимая его. Он вошёл одним быстрым, глубоким движением — до самого основания. Союн закричала снова — на этот раз не сдерживаясь, потому что сдерживаться было невозможно. К чёрту музыку за дверью, к чёрту людей, которые могли услышать, к чёрту весь мир. Он заполнил её полностью, растягивая, и это было именно то, чего она хотела. Её тело приняло его легко, с готовностью, как будто ждало этого все эти дни. Она была всё ещё мокрой после оргазма, и каждое его движение отдавалось волнами удовольствия, которые прокатывались от основания живота до кончиков пальцев на ногах. — Ты чувствуешь... — он говорил, входя в неё снова и снова, — ...как я скучал? Как сильно я тебя хотел? — Да, — выдохнула Союн и её голос срывался в такт его толчкам. — Да, да, да... — После той ночи... — он продолжал говорить, не сбавляя темпа, и его голос был низким, гортанным, — ...я не мог перестать думать о тебе. Каждый день. Каждую ночь. Ты снилась мне. Я просыпался и искал тебя. — Я тоже, — призналась она, и слёзы снова навернулись на глаза — но это были другие слёзы. Не от боли. От облегчения. От того, что он чувствовал то же самое. — Я тоже не могла перестать думать о тебе. Чимин двигался отчаянно, без нежности, с той грубой, животной страстью, которая накопилась за все эти дни разлуки. Каждый толчок был сильным, глубоким, требовательным, как будто он пытался впечатать себя в неё, оставить след, который невозможно стереть. Его пальцы впивались в её бёдра — завтра там останутся синяки, но сейчас ей было плевать. Ей нравилось это. Ей нравилось чувствовать его силу, его желание, его потребность в ней. Её ноги обхватили его талию, скрещиваясь за спиной, притягивая ближе. Союн встречала каждый его толчок, двигаясь с ним в одном ритме, и их тела сталкивались с влажными шлепками, которые эхом разносились по маленькой ванной. Звук был пошлым, откровенным, но именно это делало его ещё более возбуждающим. Стиральная машина под ними вибрировала — включилась от резкого движения, — и эта вибрация проходила сквозь её тело, добавляя ощущений, от которых она сходила с ума. Она чувствовала её везде — в спине, в бёдрах, в том месте, где их тела соединялись. Это было слишком. Слишком хорошо. — Ты такая тесная, — прорычал Чимин, ускоряя темп. Его бёдра двигались как поршни, вбиваясь в неё снова и снова. — Я думал, что забуду тебя. Пытался. Сегодня. С другой. Но не смог. — Я знаю, — выдохнула она, вспоминая блондинку, о которой говорили его друзья. — Я знаю. Но теперь ты здесь. Со мной. — Только с тобой, — сказал он. — Всегда только с тобой. Он наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, — и она отвечала с той же страстью. Их языки сплелись, и Союн пила его дыхание, пока он вбивался в неё снова и снова. Её стоны вибрировали в его рту, его рычание — в её. Его руки скользнули под толстовку, нашли её грудь, сжали — сильно, грубовато, — и она выгнулась навстречу. Соски были твёрдыми, как камешки, и когда он коснулся их, зажал между пальцами, она застонала громче. Чимин чувствовал, как она сжимается вокруг него — всё туже, всё сильнее, всё ритмичнее. Её бёдра начали дрожать. Её дыхание стало рваным, прерывистым, она хватала воздух ртом, как утопающая. Она была на грани — он знал это, чувствовал это каждой клеткой. Её ногти впивались в его плечи, оставляя красные полосы. Её пятки давили на его поясницу, притягивая ещё ближе, хотя ближе было уже невозможно. — Давай, — прошептал он ей в губы, и его голос был почти нежным — контраст с грубостью движений. — Кончи для меня. Ещё раз. Я хочу чувствовать, как ты кончаешь на моём члене. Я хочу, чтобы ты забыла, как дышать. И Союн кончила. Её тело сжалось вокруг него в мощном спазме — таком сильном, что он почти не мог двигаться. Её спина выгнулась дугой, отрываясь от стиральной машины. Она закричала — громко, без стеснения, — и её голос сорвался на высокой ноте. Её ногти вонзились в его плечи до крови. Она не заметила. Она вообще ничего не замечала — только его внутри себя, только пульсацию, которая сотрясала всё тело. Чимин продолжал двигаться — медленнее, осторожнее, — проводя её через оргазм. Чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг него волнами, как она дрожит всем телом. И когда её спазмы начали стихать, он позволил себе отпустить. — Я сейчас... Союн... — Внутрь, — выдохнула она, сжимая его плечи, хотя сил почти не осталось. И он кончил. Сильно. Глубоко. С гортанным стоном, который он не смог сдержать, уткнувшись лицом в её шею. Его тело сотрясалось, и она держала его, прижимая к себе. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как горячая влага наполняет её, и от этого ощущения — от его веса, от его дрожи, от полного растворения в ней — она кончила снова. Третья волна. Мягче, чем первые две, но не менее глубокая. Она застонала ему в ухо, сжимая его внутри себя, и её тихий стон смешался с его хриплым дыханием. Они замерли. Тяжело дышали. Не двигались. Чимин всё ещё был внутри неё, и ему не хотелось выходить. Её руки обнимали его за шею, гладили влажные волосы. Его лицо было прижато к изгибу её плеча, и он чувствовал, как бьётся её пульс — всё ещё быстрый, но постепенно замедляющийся. Их пот смешался. Их дыхание выровнялось и вошло в один ритм. Ванная была наполнена запахом секса, пота и чего-то ещё — того особенного запаха, который бывает только когда двое людей безумно хотят друг друга. Стиральная машина всё ещё вибрировала под ними, но теперь эта вибрация была просто фоном — белым шумом, смешанным с отдалённой музыкой за дверью. Прошло, наверное, около минуты. Может, больше. Чимин всё ещё был внутри неё. Его вес прижимал её к стиральной машине, но ей не было тяжело — наоборот, она чувствовала себя в безопасности, как будто он своим телом закрывал её от всего мира. — Чимин? — прошептала Союн, нарушая тишину. — Мм? — Ты дышишь? — Кажется. — Он поднял голову и посмотрел на неё. Его зрачки всё ещё были расширены, а взгляд — плывущий, но в нём была ясность, которой не было раньше. Он смотрел на неё, как будто видел впервые. — Ты правда реальна? Союн улыбнулась. Не бешеной улыбкой, не колючей. Тёплой. Настоящей. И немного уставшей. — Ты спрашиваешь это после того, что мы только что сделали? Серьёзно? — Да. Просто... это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Я реальна, — Союн подняла руку и коснулась его щеки. — Я здесь. С тобой. Вот. — Она легонько ущипнула его. — Чувствуешь? — Ай. Чувствую. — Значит, реальна. — Хорошо. — Чимин выдохнул, и его плечи расслабились. — Это хорошо. Она усмехнулась и покачала головой. — Я так и думала, что ты торчок. Он не нашёлся с ответом. Просто продолжал смотреть на неё, чувствуя, как внутри разливается странное, незнакомое тепло. Это не было похоже на ЛСД — тот был ярче, агрессивнее, громче. Это было что-то другое. Тихое. Глубокое. Настоящее. Что-то, что начиналось где-то в центре груди и расползалось по всему телу, как горячий чай в холодный день. — Нам, наверное, надо поговорить, — сказала она. — Наверное. — Но не сейчас. Сейчас ты всё равно половину не поймёшь, а половину забудешь. А я слишком устала, чтобы повторять. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Может быть. — Союн мягко отстранила его и слезла со стиральной машины. Её ноги дрожали, и она на секунду оперлась о стену, чтобы не упасть. — Но сейчас это неважно. Давай... давай найдём комнату. Я хочу лечь. — Здесь есть свободная спальня. — Откуда ты знаешь? — Это дом моего друга. — Понятно. — Она наклонилась и подобрала свои джинсы с пола, поморщившись от движения — мышцы всё ещё ныли после всего. — Тогда веди. Только дай мне одеться. Чимин помог ей одеться. Застегнул пуговицу — этот жест был почти таким же интимным, как всё, что было до него. Поправил её толстовку, одёрнув её вниз. А потом взял за руку, и они вышли из ванной. В коридоре всё ещё гремела музыка, и цветные огни плясали на стенах. Но Чимину было всё равно. Он шёл, держа её за руку, и чувствовал, как реальность постепенно возвращается. Стены перестали дышать. Родинки перестали танцевать. Но Союн оставалась. Настоящая. Живая. Они зашли в ту самую спальню — старую, с продавленным матрасом и скомканным одеялом. Чимин даже не заметил, что это та же комната, где он был час назад с другой. Сейчас это было неважно. Сейчас здесь была она. Они легли на кровать, не раздеваясь. Союн прижалась к его боку, положив голову ему на плечо. Её волосы пахли чем-то цветочным — шампунем, наверное, — и он вдыхал этот запах, чувствуя, как усталость накатывает волной. — Не исчезай, — прошептал Чимин, закрывая глаза. — Не исчезну, — ответила она. — Обещаю. И они провалились в сон — вместе, впервые за всё время.

***

Чимин проснулся от солнечного света, бьющего прямо в лицо. Солнце уже поднялось над крышами и теперь светило сквозь незашторенное окно, заливая комнату ярким, почти агрессивным светом. Голова гудела, как после хорошей попойки — что, впрочем, было близко к правде, если считать ЛСД. Во рту было сухо и мерзко, как будто он жевал вату. Перед глазами всё ещё плавали остаточные узоры от кислоты — не такие яркие, как ночью, но достаточно заметные, чтобы напоминать о себе. Он лежал на чём-то мягком — кровати. Одеяло было скомкано под ним, подушка съехала в сторону. Он был одет, что было странно — обычно после вечеринок он просыпался в трусах или вовсе без ничего. На нём были джинсы, рубашка и даже кожаная куртка, которая теперь мялась под спиной. Он попытался сесть, и спина отозвалась тупой болью. То ли от вчерашней работы, то ли от вчерашнего секса — он не был уверен. А кстати, о сексе... Он повернул голову и замер. Рядом с ним, на этой же кровати, свернувшись калачиком, спала Союн. Каштановые волосы разметались по подушке. Серая толстовка задралась до рёбер, открывая полоску бледной кожи. Одна рука была под щекой, другая лежала на одеяле, сжатая в свободный кулак. Её лицо было спокойным, почти детским. Тени под глазами всё ещё были заметны, но во сне она выглядела моложе, беззащитнее. Как обычная девушка. Как кто-то, кто не носит в себе бурю. Чимин смотрел на неё и чувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Значит, это была не галлюцинация. Она была здесь. Она спала рядом с ним. Они... Он начал вспоминать. Обрывки вчерашней ночи всплывали в памяти, как фотографии из порванного альбома. Вечеринка. ЛСД. Блондинка с большой грудью — он поморщился при этом воспоминании. Как он сбежал от неё, не закончив. Как увидел Союн у входной двери — она стояла там, как видение. Как она схватила его за руку и повела наверх. Как он смотрел на её родинки, которые танцевали (танцевали — он точно это помнил). Как она что-то говорила про Хёнсу, а он не слышал. А потом — ванная. Ванную он помнил лучше всего. Помнил вкус её кожи. Помнил, как она стонала, зажимая рот ладонью. Помнил, как входил в неё — сначала пальцами, потом членом, — и как она выгибалась навстречу. Помнил её крик, когда она кончила. Помнил свой собственный стон, когда кончил сам. Помнил, как они потом лежали, тяжело дыша, и он спросил: «Ты правда реальна?» Чёрт. Он действительно это спросил. Союн пошевелилась. Её веки дрогнули, ресницы затрепетали, и она открыла глаза — медленно, нехотя, как будто возвращаясь из далёкого сна. Она потянулась, и её серая толстовка задралась ещё выше, открывая рёбра и край живота. Потом заметила его, замерла на секунду, переваривая, где находится и с кем, — и расслабилась. — Привет, — сказала она хриплым со сна голосом. — Привет. Чимин сел, спустив ноги с кровати. Мышцы затекли, и он потянулся, разминая плечи и шею. В голове шумело, но мысли становились яснее с каждой секундой. — Почему ты здесь? — спросил он наконец, поворачиваясь к ней. Вопрос прозвучал резче, чем он хотел, но мягче, чем она заслуживала. Союн села и поправила толстовку, одёрнув её вниз. Потёрла глаза. Потом посмотрела на него. — Ты мне не рад? — Я не знаю. — Он осмотрел её — растрёпанную, сонную, с красными пятнами на шее, которые он оставил ночью. — У тебя был парень. А ты спала в кровати со мной. И не только спала. Союн усмехнулась — коротко, почти грустно. Она провела рукой по волосам, убирая их с лица. — Я так и думала, что вчера ты меня не слушал. Я же говорила тебе. Там, в коридоре. До того как ты на меня набросился. — Что ты имеешь в виду? — Я говорила, — она вздохнула, — но ты был слишком занят тем, что смотрел на мои родинки. Ты сказал, они светятся. И что у меня на лице созвездие. И что я самая красивая, кого ты видел. Чимин нахмурился. Он помнил это. Смутно. Как в тумане. Но помнил. — И что же я пропустил? — Хёнсу — не мой парень. Он мой друг. С детства. Его отец служит с моим отцом. Мы знакомы сто лет. Он попросил меня притвориться его девушкой перед друзьями. Я согласилась. Вот и всё. Чимин уставился на неё. Его мозг, всё ещё затуманенный остатками кислоты, пытался обработать эту информацию. — Что за бред. — Это правда. — Её голос стал твёрже, а взгляд — прямее. — Я понимаю, что звучит странно. Но это так. — Зачем ему это? Зачем притворяться? — Это не моя тайна. — Она покачала головой. — Я не могу тебе рассказать. Но поверь — это была просто услуга для друга. Никаких отношений. Никаких чувств. Я держала его за руку, и всё. Чимин переваривал эту информацию. В его голове крутились картинки с площадки: как Хёнсу представил Союн, как она сидела рядом с ним, как он обнимал её за плечи. Но теперь он вспоминал и другое: как она не прикасалась к нему сама. Как она смотрела в землю. Как замерла, увидев Чимина. — Ладно, — сказал он наконец. — Допустим, я тебе верю. Но тогда ответь на другой вопрос. Почему ты ушла? Почему сказала «прощай»? Союн напряглась. Чимин видел, как её спина выпрямилась, а плечи застыли. Она долго молчала, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Кончики её пальцев побелели — она сжимала их слишком сильно. — Потому что так было правильно, — сказала она наконец. — Правильно для кого? — Для тебя. Чимин встал и сделал шаг к ней. — Ты не можешь решать, что правильно для меня. — Я знаю. — Её голос был тихим, почти шёпотом. — Но я думала, что... — Что? Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Я думала, что сделаю тебе больно. Сильнее. В будущем. И я не хотела этого. Ты не заслужил. — Ты уже сделала мне больно, — сказал Чимин. — Когда ушла. Когда сказала «прощай». Когда я увидел тебя с другим. — Я знаю. — Она закрыла глаза. — Но это была... контролируемая боль. Разовая. Как укол. А если бы я осталась, всё было бы гораздо хуже. Ты бы увидел меня... настоящую. И тогда... — Что «тогда»? — он подошёл ещё ближе и теперь стоял прямо перед ней. — Что такого страшного ты скрываешь? Союн молчала. Чимин чувствовал, как между ними нарастает напряжение. Воздух стал плотным, почти осязаемым. — Ты говоришь загадками, — сказал он. — Ты говоришь, что сделаешь мне больно, но не объясняешь как. Ты говоришь, что я уйду, когда узнаю правду, но не даёшь мне этой правды. Это нечестно, Союн. Это эгоистично. — Я знаю! — её голос сорвался. — Я знаю, что это эгоистично! Но я... — Что? Ты боишься? — Да! — она вскочила с кровати, и её лицо оказалось на уровне его лица. Её глаза блестели — от слёз или от гнева, он не мог понять. — Я боюсь! Ты даже не представляешь, как я боюсь! Каждый день! Каждую секунду! Я боюсь, что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не та, кем кажусь! Что я не нормальная! Что я... Она замолчала, тяжело дыша. Чимин смотрел на неё, и в его груди что-то сжималось. — Что? — тихо спросил он. — Ты не понимаешь. — Так объясни. — Я не могу. — Можешь. — Не могу! — она почти кричала. — Потому что если я скажу, всё изменится! Ты посмотришь на меня по-другому! Как все! Как мои одноклассники, как учителя, как... — Как кто? Она замолчала. Её лицо исказилось — смесь гнева, страха и отчаяния. А потом она выкрикнула: — У МЕНЯ БИПОЛЯРНОЕ РАССТРОЙСТВО! Тишина. Крик ударился о стены пустой спальни и повис в воздухе, как эхо. Пылинки в луче солнечного света замерли. Где-то внизу, на первом этаже, кто-то ходил — было слышно, как скрипят половицы, — но здесь, наверху, время остановилось. Союн стояла, тяжело дыша, глядя на него расширенными от ужаса глазами. Она сказала это. Сказала вслух. Слово, которое висело над ней всю жизнь, которое она прятала от всех. Она сказала это ему, и теперь не могла взять слова обратно. — Что? — тихо спросил Чимин. Но она уже не слышала. В голове билась только одна мысль: «Всё. Конец. Ты напугала его. Ты всё испортила. Он сейчас уйдёт, и это будет правильно, потому что ты — больная, ты — сумасшедшая, ты — никому не нужна». Она видела, как изменилось его лицо — как оно стало серьёзным, озадаченным. И приняла это за отторжение. — Союн, подожди... Она сорвалась с места. Вскочила с кровати, схватила свои кеды с пола, даже не надевая их, и выбежала из комнаты. Её шаги простучали по коридору, по лестнице, и входная дверь хлопнула где-то внизу. — Союн! — Чимин бросился за ней. Он выскочил из дома, оглядывая улицу, но её уже не было. Только пустой двор, пустая дорога, утренний туман над асфальтом. Солнце уже поднялось, но воздух всё ещё был прохладным. Где-то вдалеке проехала машина, и звук мотора растворился в тишине. Он постоял на крыльце, тяжело дыша, и провёл ладонью по лицу. В висках стучало. Сердце колотилось где-то в горле. Биполярное расстройство. Он знал это слово. В общих чертах. Что-то про перепады настроения. Что-то про манию и депрессию — он слышал эти термины, но не вдавался в детали. Ирэн, наверное, знала больше — она училась в меде. Но сейчас, когда это слово было произнесено вслух, когда его выкрикнула Союн с таким отчаянием, — оно обрело совсем другой вес. Теперь многое начинало сходиться. Её поведение — то бешеная, то тихая. Та ночь, когда она крушила дом битой и тащила его в ледяное море. Та неделя, когда она не появлялась в школе. Её подруги говорили: «Это не простуда». Её отец сказал: «Она не в том состоянии, чтобы принимать гостей». Теперь всё обрело название. Теперь всё обрело смысл. И она думала, что он испугается. Чимин выругался сквозь зубы. Он должен найти её. Должен сказать ей, что она ошибается. Что он не собирается уходить. Что ему плевать на диагноз. Но сначала ему нужно было узнать больше. Понять, с чем он имеет дело. Разобраться в деталях. И он знал, у кого спросить.

***

Было раннее утро, когда Чимин добрался до дома. Солнце только-только поднялось над крышами, и его лучи были бледными и холодными. Улицы были пусты — только редкие машины проезжали по главной дороге, и где-то лаяла собака, привязанная в чьём-то дворе. Пахло сыростью, прелыми листьями и отдалённым дымом — кто-то топил печь, хотя было ещё не настолько холодно. Он шёл, засунув руки в карманы, и его мысли крутились вокруг одного и того же. Союн убежала. Снова. Но теперь он знал — не из-за него. Из-за страха. Она боялась его реакции. Боялась, что он отвергнет её, когда узнает правду. И этот страх был таким большим, что она предпочла убежать сама, не дожидаясь, пока он сделает это первым. «Я должен её найти, — думал он. — И сказать, что она не права». Чимин открыл дверь дома, и в гостиной его уже ждали. Сокджин сидел на диване — в домашней футболке, с кружкой остывшего кофе в руке. Рядом сидел Хосок, поджав под себя ноги и укрывшись пледом, хотя в доме было не холодно. Юнги стоял у окна, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на улицу. Когда Чимин вошёл, все трое повернули головы. — Ты совсем охренел? — спросил Сокджин без предисловий. Его голос был низким и уставшим, но в нём звенел гнев, смешанный с беспокойством. Кружка в его руке дрогнула. — Я не планировал оставаться до утра, — сказал Чимин, снимая кеды. — Так вышло. — Так вышло? — Сокджин поставил кружку на стол с глухим стуком и поднялся. — Ты ушёл вчера вечером и не вернулся. Мы не знали, где ты. Мы не знали, жив ли ты. Ты не позвонил, не предупредил. Хорошо, что Юнги видел, как ты собирался куда-то, — иначе мы бы вообще не знали, что думать. Чимин бросил взгляд на Юнги. Тот стоял всё так же молча, но уголок его рта чуть дёрнулся — то ли усмешка, то ли просто мышечный спазм. — Спасибо, — сказал Чимин. — Не за что, — ответил Юнги, не оборачиваясь. — Чимин, — Сокджин подошёл ближе, и теперь они стояли лицом к лицу, — ты понимаешь, что мы волновались? Снова? Сначала Чонгук с его ночным купанием, теперь ты. Я не могу так. У меня сердце не выдерживает. — Прости, — сказал Чимин, и в его голосе действительно было сожаление. — Я не хотел вас пугать. Я просто... задержался. — Задержался, — повторил Хосок с дивана, покачивая головой. Он не улыбался. — На всю ночь. И от тебя пахнет... — он принюхался, — сексом. И алкоголем. И чем-то ещё. — Наркотой, — подсказал Юнги, всё ещё глядя в окно. — Что?! — Сокджин резко повернулся к Чимину. — Ты принимал наркотики?! — Это было один раз. — Один раз — и ты уже не ночуешь дома! — Сокджин сжал переносицу пальцами. — Чимин, я не могу... я просто не могу. У меня смена через два часа, а я не спал всю ночь, потому что ждал тебя. Ирэн тоже не спала. Хосок тоже. Даже Юнги спустился. — Я не спал по другим причинам, — уточнил Юнги. — Но факт остаётся фактом. Чимин поднял руки в примирительном жесте. — Я понял. Я виноват. Я больше так не буду. Обещаю. — Он повернулся к лестнице. — А теперь мне нужно к Ирэн. — Что? — Сокджин нахмурился. — Зачем тебе Ирэн? — Мне нужно кое-что спросить. В комнате повисла тишина. Хосок переглянулся с Сокджином. Юнги наконец отвернулся от окна и посмотрел на Чимина с лёгким любопытством. — Что за срочность? — спросил Хосок. — Ты что, заболел? — Это не для меня. Для... одной знакомой. — Чимин уже поднимался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. — Я всё объясню позже! Он взлетел на второй этаж и почти столкнулся с Ирэн, которая выходила из ванной. Она была уже одета — джинсы, кардиган, — и держала в руках кружку с чем-то дымящимся. Увидев Чимина, она замерла. — О! — сказала она. — Ты вернулся. Живой. — Живой. — Где ты был всю ночь? — На вечеринке. — Он отмахнулся от вопроса. — Ирэн, слушай, мне нужно кое-что спросить. Она прищурилась. — Про биполярное расстройство, — добавил Чимин. Брови Ирэн поползли вверх. — Зачем тебе? — Просто расскажи. Пожалуйста. Это важно. Ирэн посмотрела на него — оценивающе, как будто пыталась понять, что за игру он ведёт. Потом вздохнула и прислонилась плечом к дверному косяку. — Ладно. Идём в мою комнату. Не здесь же. Они зашли в комнату Ирэн и Хёджин. Хёджин ещё спала — свернувшись калачиком на своей кровати, с Мистером Медведем Вторым под мышкой. Ирэн плотно закрыла дверь и села на край своей кровати, указав Чимину на стул. — Итак, — сказала она. — Биполярное расстройство. Что именно ты хочешь знать? — Всё. Что это вообще такое? Как оно работает? Почему люди с этим... такие? Ирэн на секунду задумалась, подбирая слова. Потом заговорила — сначала медленно, как на лекции, но постепенно всё более увлечённо: — Биполярное аффективное расстройство, или просто биполярка, — это психическое заболевание. Оно характеризуется резкими перепадами настроения, которые называются эпизодами. Есть маниакальные эпизоды — когда человек чувствует невероятный подъём энергии, эйфорию, всемогущество. В такие моменты люди почти не спят, быстро говорят, перескакивают с мысли на мысль, совершают импульсивные поступки. Могут тратить все деньги, ввязываться в авантюры, принимать наркотики — всё что угодно, лишь бы получить дозу адреналина. Им кажется, что они могут всё. Чимин кивнул. Это звучало знакомо. Очень знакомо. — А потом, — продолжала Ирэн, — наступает депрессивный эпизод. Полная противоположность. Человек не может встать с кровати. Теряет интерес ко всему. Не ест — или, наоборот, ест слишком много. Может испытывать чувство вины, безнадёжности, думать о смерти. В тяжёлых случаях — о самоубийстве. Чимин вспомнил шрамы на внутренней стороне её предплечий. Белые, старые, и розоватые, более свежие. Теперь это обрело смысл. Страшный, пугающий смысл. — Между эпизодами, — говорила Ирэн, — могут быть периоды нормального состояния. Человек может быть абсолютно обычным. Но эпизоды возвращаются. Это хроническое заболевание. Его нельзя вылечить до конца — только контролировать. Лекарствами. Литий, антипсихотики, стабилизаторы настроения. Но у лекарств есть побочные эффекты, и многие пациенты перестают их пить. И тогда цикл начинается заново. — А что вызывает эти эпизоды? — спросил Чимин. — Точно никто не знает. Генетика играет роль — если у родителей было, то у детей может быть. Стресс может спровоцировать. Иногда — без видимой причины. Просто случается. Чимин кивнул. — И... такие люди — они опасны? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Не опаснее, чем кто-либо ещё, — ответила Ирэн. — В мании они могут совершать необдуманные поступки, но это не злонамеренность. Это болезнь. А в депрессии они скорее опасны для себя, чем для других. — Она помолчала, внимательно глядя на Чимина. — Но быть рядом с таким человеком сложно. Очень сложно. Ты никогда не знаешь, какой он будет завтра. Это истощает. Не каждый справляется. Чимин смотрел в пол, переваривая услышанное. Он чувствовал, как внутри всё перестраивается. Слова Ирэн падали на благодатную почву — на все те наблюдения, которые он сделал за последние недели. Бешеная Союн той ночью. Тихая Союн у школьных ворот. Союн, которая говорила «прощай». — Зачем тебе это? — спросила Ирэн. — У тебя есть знакомые с биполяркой? — Есть одна, — сказал он после паузы. — Близкая знакомая? — Да. Ирэн вздохнула и встала. — Тогда запомни главное, — сказала она. — Она — это не её болезнь. Мания — это не она. Депрессия — это не она. Это то, что с ней случается. Но внутри она всё та же. Если ты готов быть рядом — будь. Но если не готов — уходи сейчас. Потому что если ты уйдёшь потом, это будет гораздо больнее. Для вас обоих. Чимин кивнул. Он не знал, что сказать. Но внутри что-то уже решилось. Что-то, что зрело с той самой первой встречи, когда она назвала его торчком и не отодвинулась, когда их лица оказались слишком близко. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. Иди. Выглядишь дерьмово. Поспи хоть немного. — Обязательно. Он вернулся в свою комнату. Чонгук спал на нижней койке. Его дыхание было тихим и ровным. Чимин забрался на верхнюю койку, не раздеваясь, и уставился в потолок. Ему нужно было переварить всё это. Биполярное расстройство. Мания. Депрессия. Таблетки. Шрамы. Всё складывалось в картину, которая пугала и завораживала одновременно. Он думал о том, сколько раз Союн, наверное, просыпалась и не могла встать. Сколько раз она смотрела на свои руки и думала о том, чтобы всё закончить. Сколько раз она боялась, что кто-то узнает и отвернётся. Сколько раз она уже пережила отторжение — от одноклассников, от учителей, от кого-то ещё, — чтобы теперь ожидать того же от него. И он думал о том, что она сказала ему «прощай», чтобы защитить его. Не потому что ей было всё равно. А потому что ей было не всё равно. Потому что она заботилась о нём больше, чем о себе. Потому что она думала, что он заслуживает лучшего. «Она ошибается, — подумал Чимин. — Лучшего не существует. Есть только она. И я должен ей это сказать». С этой мыслью он провалился в сон.