Bent, Not Broken

Noah Cyrus - Again Ft. XXXTENTACION (Slow Version)

***

Союн сидела на кровати и смотрела в стену. В комнате было тихо. Только ветер за окном шелестел листьями дерева гинкго, которое росло у их дома, да где-то вдалеке, на соседней улице, лаяла собака — монотонно и безнадёжно. Шторы были задёрнуты, но сквозь тонкую ткань всё равно пробивался дневной свет, серый и тусклый, какой бывает только осенью. На полу валялись её кеды — она сбросила их, когда вернулась, даже не развязывая шнурков. Толстовка, та самая серая, всё ещё хранила его запах — или ей это просто казалось. Она снова всё испортила. Эта мысль билась в голове, как заезженная пластинка. Снова и снова. Она всё испортила. Хотя портить-то было особо нечего — у них не было отношений, не было ничего, кроме парочки случайных встреч, секса и обрывков разговоров, которые она сама же и обрывала. Но она всё равно чувствовала, что потеряла что-то важное. Что-то, что могло бы быть. Теперь Чимин знает. Знает слово, которое она прятала всю жизнь. «Биполярное расстройство». Она выкрикнула его ему в лицо — не для того, чтобы объяснить, а для того, чтобы напугать. Чтобы он ушёл. Точнее, она убежала первой, не дав ему такой возможности. Союн думала о том, что было бы, если бы она ничего не сказала. Если бы просто осталась с ним в той спальне, проснулась утром, улыбнулась и сделала вид, что всё нормально. Может быть, они бы позавтракали вместе. Может быть, обменялись телефонами. Может быть, начали бы что-то, похожее на отношения. Но это «что-то» всё равно бы закончилось. Она знала это по прошлому опыту. Рано или поздно он бы увидел её в мании — или в депрессии, — и тогда... Она вспомнила Джинсока. Своего первого парня. Они встречались в средней школе — ей было пятнадцать, ему шестнадцать. Он был милым, смешным, играл на гитаре и писал ей дурацкие записки. А потом она сорвалась — впервые, по-настоящему, — и он увидел её другой. Бешеной. Неуправляемой. Он назвал её сумасшедшей. Сказал, что она пугает его. Что он не может быть с такой, как она. И ушёл. Потом был Сангхун. Они встречались около полугода. Он, казалось, понимал. Даже читал что-то про биполярное расстройство, пытался разобраться. Но потом у неё случился депрессивный эпизод — долгий, почти месяц, — и она не могла отвечать на звонки, не могла выходить из дома, не могла даже говорить с ним. И он ушёл тоже. Сказал, что это слишком тяжело. Что он не вывозит. Теперь Чимин. Третий. Или даже не третий — потому что у них ничего не началось. Но она уже чувствовала, что он может стать важным. Может быть, самым важным. Именно поэтому она и сбежала. Потому что терять его было бы больнее, чем терять предыдущих. Потому что он был другим — не просто милым или понимающим, а... настоящим. Живым. Он смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. Он видел её — настоящую, — и не отворачивался. До сегодняшнего дня. «Теперь всё кончено, — думала Союн. — Он узнал правду и больше не придёт. И это правильно. Так и должно быть. Я не создана для отношений. Я слишком... сломанная. Слишком сложная. Слишком больная. Я как заразная болезнь, от которой лучше держаться подальше. Он найдёт себе нормальную девушку — без таблеток, без шрамов, без перепадов настроения, — и будет счастлив. А я... я буду одна. Это безопаснее. Для всех». Она прижалась лбом к коленям и закрыла глаза. Внутри было пусто и холодно, как в заброшенном доме. Не та пустота, которая приходила во время депрессивных эпизодов — глухая, серая, безразличная, — а другая. Пустота, наполненная болью. Острой, живой, пульсирующей. Она думала о том, как забыть его. Как вычеркнуть из памяти его улыбку — ту, на пляже, когда он сказал про светящуюся змею. Его глаза — тёмные, с длинными ресницами. Его руки на её теле. Его голос, когда он сказал: «Я скучал». Это невозможно. Это просто невозможно — забыть человека, который стал частью тебя за такой короткий срок. Но она должна попытаться. В дверь позвонили. Союн вздрогнула, отрываясь от коленей. Звонок прозвенел ещё раз — длинный, настойчивый. Она не двинулась с места. Отца не было дома — он на суточном дежурстве, вернётся только завтра утром. А она не ждала гостей. Подруги знали, что у неё бывают периоды, когда она не открывает дверь, и не приходили без предупреждения. Кто бы это ни был, он уйдёт. Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом тишина. Союн выдохнула. Ну вот. Ушёл. Как и следовало ожидать. А потом в окно что-то ударилось. Она подскочила на кровати. Звук был негромким, но отчётливым — как будто кто-то бросил камешек в стекло. Она замерла, прислушиваясь. Тишина. Потом ещё один удар — на этот раз чуть громче. И ещё один. Это уже разозлило её. Мало того что её жизнь разваливается, так ещё и какой-то придурок кидает камни в окно. Она резко встала с кровати, подошла к шторе и отдёрнула её, готовая крикнуть что-то злое и обидное, чтобы спугнуть хулигана. И замерла. Внизу, под окном, стоял Чимин. Он смотрел на неё снизу вверх, и когда их глаза встретились, его лицо расплылось в улыбке — широкой, открытой, почти мальчишеской. Сегодня без наркотиков. Сегодня он был абсолютно трезв. Но улыбка была всё такой же. Союн открыла окно и высунулась наружу. Осенний ветер тут же ударил в лицо, растрепав её волосы. — Ты что тут делаешь? — спросила она, и её голос прозвучал более резко, чем она хотела. — Пришёл к тебе! — крикнул он в ответ. — Открой дверь! — Зачем? — Поговорить! Ты убежала, помнишь? А я не договорил! — Нам не о чем говорить! — Есть о чём! Открой, пожалуйста! Она колебалась. Часть её хотела закрыть окно, задёрнуть шторы и сделать вид, что его здесь не было. Другая часть — та, которая помнила вкус его губ, — хотела спуститься и открыть дверь. И, возможно, поцеловать его снова. — Союн! — он всё ещё стоял под окном и смотрел на неё. — Я никуда не уйду! Могу простоять здесь весь день! Ты же знаешь, я упрямый! Она знала. Знала лучше, чем он думал. Он был самым упрямым человеком, которого она встречала. Он приходил к её школе, ждал. Он нашёл её подруг, расспрашивал. Он купил дурацкую шоколадку и стоял на пороге её дома, пока отец не закрыл дверь перед его носом. Он не сдавался. Она вздохнула — тяжело, обречённо, — и закрыла окно. Через минуту открыла входную дверь. Чимин стоял на крыльце, и его улыбка стала ещё шире. Он явно гордился собой — тем, что заставил её спуститься, что не ушёл, что снова оказался здесь. Вблизи она заметила, что он слегка запыхался — видимо, шёл быстро или даже бежал. Его щёки раскраснелись от осеннего ветра. Глаза — тёмные, серьёзные — смотрели прямо на неё. — Привет, — сказал он. — Привет. Союн отступила в сторону, пропуская его внутрь. Чимин переступил порог и огляделся. Он был здесь всего один раз — когда приходил с шоколадкой, — и тогда его не пустили дальше порога. Теперь он стоял в прихожей и разглядывал фотографии на стенах, книги на полках, гитару в углу. — Ты одна? — спросил он. — Отец на дежурстве. — Хорошо. — Он повернулся к ней и вдруг взял за руку. Союн вздрогнула. Его пальцы были тёплыми и чуть шершавыми. Он держал её руку осторожно, как будто боялся, что она снова убежит. — Я много думал, — начал Чимин. Его голос был негромким, но уверенным. — О том, что ты сказала. О биполярном расстройстве. Я не знаю, что это такое. Ну, то есть теперь знаю — я говорил с Ирэн, она объяснила мне в общих чертах. Про манию, про депрессию, про таблетки. Но я не знаю, что это такое — в действии. Я никогда с таким не сталкивался. И мне страшно. У Союн внутри всё сжалось. Вот оно. Сейчас он скажет, что это слишком для него. Что он не готов. Что он уходит. Она знала — она всегда это знала, — и всё равно оказалась не готова услышать эти слова. Но Чимин продолжал: — Мне страшно не потому, что ты... такая. А потому что я не знаю, как помочь. Что делать, когда тебе плохо. Как не навредить. Я боюсь сделать что-то не так. Боюсь, что скажу что-то глупое и ты снова убежишь. Она смотрела на него и не могла пошевелиться. Её пальцы в его руке застыли. Она ждала. Ждала того самого «но». Того самого «я не могу». Того самого «нам лучше не видеться». Но Чимин не говорил этого. — Я помню всё, — сказал он. — Каждую нашу встречу. Первый раз — на вечеринке. Ты стояла у бара, такая... колючая. Смотрела сквозь всех, как будто тебе было плевать. Я подошёл, потому что не мог не подойти. И ты назвала меня торчком. — Он усмехнулся, и в его голосе была теплота. — И я увидел три родинки. И понял, что пропал. Союн слушала, затаив дыхание. Её сердце колотилось где-то в горле. — Второй раз — в подворотне. Ты стояла против троих и кричала, что убьёшь их. Я подумал: «Вот сумасшедшая». А потом ты вырубила одного трубой, и я понял, что ты не сумасшедшая. Ты бесстрашная. Ты не боишься ничего. Или боишься, но делаешь всё равно. Я тогда восхищался тобой. Она хотела что-то сказать, но не могла. Её горло сжалось. — Потом тот дом. Ты крушила всё битой, и твои глаза горели. Ты была как ураган. Я никогда не видел таких, как ты. Ты была... прекрасна. Страшна и прекрасна одновременно. Я не знал, что с тобой, но я хотел быть рядом. Он сделал шаг ближе. — Пляж. Море. Ты бежала в воду, а я за тобой. Вода была ледяная, но мне было всё равно. Ты целовала меня, и я думал: «Вот оно. Вот то, ради чего стоит жить». Я никогда никому этого не говорил, но это правда. Он поднял её руку и прижал к своей груди. Она чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, быстро, почти так же, как билось сейчас её собственное. — Потом ты исчезла. Я искал тебя. Ждал у школы. Нашёл подруг. Пришёл сюда с этой дурацкой шоколадкой. Твой отец сказал, что к тебе нельзя. Я подумал, что ты больна. Что простудилась. Я не знал, что всё гораздо серьёзнее. Чимин замолчал на секунду, подбирая слова. — А потом ты вернулась. И сказала «прощай». Я стоял и смотрел, как ты уходишь. И чувствовал... пустоту. Как будто ты забрала с собой что-то важное. Что-то, без чего я не мог жить. — Чимин... — прошептала Союн, но он не дал ей договорить. — Потом площадка. Хёнсу. Я думал, что с ума сойду. Ты сидела там, с ним, и не смотрела на меня. Я хотел ударить его. Хотел разнести всю эту площадку к чёртовой матери. А потом пошёл домой и разбил горшок с цветком. И стул. Хосок меня еле успокоил. — Ты разбил горшок? — Да. Ирэн до сих пор злится. — Он слабо улыбнулся. — А потом я пошёл на вечеринку, чтобы забыть тебя. Чтобы найти кого-то другого. И нашёл. Но не смог. Потому что все они были не ты. И когда я увидел тебя в дверях — я думал, что это галлюцинация. Что ты мне привиделась. Но ты была настоящей. Он замолчал. В коридоре было тихо, только слышно, как тикают часы на стене и как где-то за окном шумит ветер. Союн смотрела на него, и её глаза были полны слёз — не пролитых, но близких. — Я всё это говорю к тому, — сказал Чимин, глядя ей прямо в глаза, — что ты мне нравишься. Сильно. Очень сильно. Настолько, что я не могу перестать думать о тебе. Настолько, что все остальные девушки кажутся мне серыми и скучными. Настолько, что я готов ломиться к тебе в окно, лишь бы поговорить. Я не знаю, что такое биполярное расстройство в действии. Я не знаю, справлюсь ли. Но я хочу попробовать. Союн молчала. Слёзы наконец прорвались — одна скатилась по её щеке, оставляя блестящий след. За ней вторая. Она не вытирала их. Она просто стояла и смотрела на него, и внутри неё боролись два чувства: страх и надежда. Страх был старым, знакомым. Он нашёптывал: «Ты знаешь, что будет дальше. Ты уже проходила это. Он уйдёт, как ушли другие. Ты сделаешь ему больно. Он возненавидит тебя. Лучше остановиться сейчас, пока не поздно». Надежда была новой, непривычной. Она звучала тихо, но настойчиво: «А что, если в этот раз будет по-другому? Что, если он действительно другой? Что, если он не уйдёт?» Она наконец заговорила — тихо, запинаясь, но твёрдо: — Я тоже кое-что почувствовала. Когда увидела тебя в первый раз. На той вечеринке. Ты подошёл ко мне, и я подумала: «Вот дурак». А потом ты облил меня колой и потащил в ванную, и я подумала: «Вот дурак, но какой-то... милый». — Она слабо улыбнулась. Союн замолчала, подбирая слова. — В подворотне, когда ты дрался за меня, я испугалась. Не за себя — за тебя. Ты мог пострадать. И всё из-за меня. Я чувствовала вину. А потом, когда мы крушили дом мистера Чхве... я чувствовала свободу. Настоящую. Я была с тобой — и я могла быть собой. Сумасшедшей, бешеной, любой. И ты принимал это. Её голос дрогнул. — На пляже, когда ты вошёл в меня... я чувствовала, что ты — тот самый. Что я хочу быть с тобой. Что я готова ради этого на всё. А потом я поняла, что это — самое страшное. Потому что когда ты теряешь того самого, это ломает тебя. А я уже сломана. Ещё один удар — и я не выдержу. Она посмотрела ему в глаза. — Я уже проходила это. Дважды. Первый парень назвал меня сумасшедшей. Второй сказал, что это слишком тяжело. Оба ушли. И я думаю — может, они были правы? Может, со мной правда слишком тяжело? Может, я не создана для отношений? Чимин хотел возразить, но она покачала головой, прося его подождать. — Дело не только в том, что я боюсь, что ты уйдёшь. Хотя я боюсь и этого. Дело в том, что я боюсь сделать тебе больно. По-настоящему. Не так, как сейчас — словами, — а по-другому. Когда я в мании, я не контролирую себя. Я могу сделать что-то ужасное. Я могу сказать что-то, что разрушит всё. А когда я в депрессии, я... — она запнулась, — я могу навредить себе. И ты будешь смотреть на это и не знать, что делать. И это будет разрывать тебя изнутри. Я не хочу, чтобы ты проходил через это. Не хочу быть причиной твоей боли. Она замолчала, опустив глаза. — Поэтому я и говорю: отношения не для меня. Не потому что я не хочу. А потому что я боюсь. Боюсь до чёртиков. Боюсь потерять тебя. Боюсь навредить тебе. Боюсь, что в итоге ты возненавидишь меня, как те двое. И эта ненависть будет заслуженной. В комнате повисла тишина. Чимин смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не могла понять. Не жалость — она ненавидела жалость. Не страх — хотя он признался, что боится. Что-то другое. Что-то тёплое и глубокое. Он не стал спорить. Не стал говорить, что она не права. Не стал обещать того, чего не мог выполнить. Вместо этого он шагнул ближе, сократив расстояние между ними до нескольких сантиметров. Его рука легла на её щёку — тёплая, мозолистая, — и он наклонился. Поцелуй был другим. Не таким, как прошлой ночью. Не жадным, не голодным, не отчаянным. Нежным. Медленным. Аккуратным. Как будто он пытался сказать ей поцелуем то, что не мог выразить словами. Что она важна. Что она нужна. Что она не одна. Союн закрыла глаза. Её губы ответили ему — так же нежно, так же осторожно. Поцелуй длился несколько секунд — или, может, вечность, — а потом они отстранились. — Мне немного страшно, — повторил Чимин. — Но я хочу попробовать. С тобой. Только с тобой. Союн молчала. Она смотрела на него, и мысли метались, как испуганные птицы. Согласиться? Отказать? Она не знала. Вся её логика кричала: «Нет! Остановись! Ты знаешь, чем это кончится!» Но сердце — глупое, иррациональное сердце — билось быстрее и шептало: «А вдруг?» Молчание затягивалось. Чимин напрягся. Союн видела, как его плечи застыли, как он сжал руки в карманах, готовясь к худшему. Она подняла на него глаза. — Я не буду убегать от тебя, — сказала Союн наконец. Её голос был тихим, но ровным. — Я больше не скажу «прощай». Но и отношения с тобой заводить я пока что боюсь. Мне нужно время. Мне нужно привыкнуть к мысли, что ты знаешь обо мне всё и всё ещё стоишь здесь. Чимин выдохнул — кажется, он всё это время не дышал. Его плечи расслабились. Он поднял руку и снова коснулся её щеки. — Я подожду, — сказал он. — Я докажу, что ты можешь мне доверять. Что тебе не нужно бояться, что я уйду или не приму тебя. Я принимаю. Полностью. Со всеми таблетками, шрамами и перепадами настроения. Со всем, что есть. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Не знаю. — Он не стал спорить. — Но хочу узнать. Вместе с тобой. Союн покачала головой. — Дело не только в том, что ты можешь уйти. Я боюсь другого. Я боюсь сделать тебе больно. Ты уже слышал это, но я повторю. Потому что это важно. Я могу причинить тебе боль — не специально, не потому что захочу, а потому что... так работает моя болезнь. В мании я могу сказать что-то ужасное. В депрессии я могу замкнуться и не отвечать неделями. Это ранит. Я знаю. И я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня. Чимин долго смотрел на неё. Потом ответил — медленно, тщательно подбирая слова: — Насчёт этого я не знаю, что сказать. Я не знаю, что будет в будущем. Может, ты правда сделаешь мне больно — так, что я не смогу простить. Может, я не справлюсь. Может, всё пойдёт к чёрту. Я не могу обещать, что буду идеальным. Но я могу обещать, что попробую. Попробую понять тебя. Попробую быть рядом — даже когда трудно. Попробую не сбежать при первой же проблеме. — Он сделал паузу. — Это всё, что я могу дать. Больше у меня ничего нет. Союн почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза. Но на этот раз это были другие слёзы. Не от боли. Не от страха. От чего-то ещё — тёплого и светлого, чего она не испытывала уже очень давно. Он снова наклонился к ней. Их губы почти соприкоснулись... — Что здесь происходит? Голос раздался от входной двери. Союн и Чимин отпрянули друг от друга, как испуганные подростки, которых застукали родители. В дверях стоял Намджун. Он был в форме — видимо, вернулся с дежурства раньше обычного, — и его лицо выражало смесь удивления, подозрения и отцовской суровости. Он переводил взгляд с дочери на Чимина и обратно, и его брови медленно ползли вверх. — Пап! — Союн отступила на шаг. — Ты рано. — Я вижу. — Намджун закрыл дверь и снял форменную куртку, повесив её на крючок. — Так что здесь происходит? — Мы просто разговариваем! — выпалил Чимин, и его голос прозвучал немного выше, чем обычно. — Разговариваете. На расстоянии двух сантиметров друг от друга. — Намджун скептически приподнял бровь. — Я похож на идиота? — Нет, сэр. — Тогда не ври мне. — Он повернулся к Союн, но та лишь опустила глаза, не зная, что сказать. — Ладно. Чимин, идём на кухню. Познакомимся поближе. Чимин бросил панический взгляд на Союн. Та лишь пожала плечами с выражением «я тут ничем не могу помочь». Намджун уже прошёл на кухню, и Чимину ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Кухня была небольшой, но уютной. На столе стояла турка с остатками утреннего кофе, а на полке у окна — несколько горшков с травами, которые Намджун выращивал сам. Пахло деревом, книгами и чем-то пряным — может, розмарином. Намджун сел за стол и указал Чимину на стул напротив. — Садись. Чимин сел. — Я много о тебе знаю, — начал Намджун без предисловий. — Я полицейский, и у меня есть доступ к базам данных. Я знаю, из какой ты семьи. Знаю, что твоя мать — Рюджин. Знаю, что у тебя семеро братьев и сестёр. Знаю, что ты работаешь грузчиком в супермаркете. Знаю, что ты употребляешь наркотики. Чимин побледнел. — Я... — Не перебивай. — Намджун поднял руку. — Я не собираюсь читать тебе лекцию о вреде наркотиков. Ты взрослый парень, и это твой выбор. Но если ты хочешь быть рядом с моей дочерью, — он подался вперёд, и его голос стал тише и серьёзнее, — ты должен понимать одну вещь. У неё биполярное расстройство. Это тяжёлое заболевание. Ты, наверное, уже знаешь. — Знаю, — ответил Чимин. — Хорошо. Тогда ты понимаешь, что ей нужна стабильность. Режим. Таблетки. Спокойствие. А ты, судя по тому, что я о тебе знаю, — не самый стабильный человек. Ты дерёшься, пьёшь, употребляешь, пропадаешь на вечеринках. Это не то, что ей нужно. Чимин опустил голову. — Я знаю. Я... я не идеален. Далеко не идеален. Но я хочу попробовать. Для неё. Намджун долго смотрел на него, изучая лицо. Потом вздохнул и снял очки, протирая их краем форменной рубашки. — Ты ей нравишься, — сказал он наконец. — Я это вижу. Она улыбается, когда говорит о тебе. Она думает, что я не замечаю, но я вижу, как она смотрит на эту дурацкую шоколадку, которую ты принёс. — Он надел очки. — Я просто хочу, чтобы ты знал: если ты сделаешь ей больно — если ты бросишь её, когда станет трудно, если ты используешь её и выбросишь, как ненужную вещь, — ты будешь иметь дело со мной. И поверь, я умею быть очень, очень неприятным. — Я не брошу, — сказал Чимин. — Я обещаю. — Обещания — это слова. Я предпочитаю действия. — Он встал, давая понять, что разговор окончен. — Но пока что я не запрещаю тебе видеться с ней. Если она этого хочет. Они вышли из кухни. Союн стояла в коридоре, нервно теребя рукав толстовки. Когда они появились, она подняла голову, и на лице был вопрос: «Ну что?» Намджун посмотрел на дочь, потом на Чимина, потом снова на дочь. — Сегодня у нас киновечер, — объявил он. — Я собирался смотреть какую-то старую дораму, но могу уступить выбор. Чимин, хочешь присоединиться? Чимин покачал головой. — Спасибо, сэр. Но я не могу. У меня смена через час. Работа. — Грузчиком, да? — уточнил Намджун. Чимин кивнул. — Это тяжёлая работа. Похвально, что ты не прогуливаешь. Иди тогда. — Спасибо, сэр. До свидания. Он повернулся к Союн. Она смотрела на него, и на её губах была лёгкая улыбка — не та, бешеная, и не та, колючая. Тёплая. Почти нежная. Она подняла руку и помахала ему — коротко, почти застенчиво. — До встречи, — сказала она. — До встречи, — ответил Чимин. И в этом «до встречи» было больше обещания, чем в любых других словах. Он вышел за дверь, и она закрылась за ним с тихим щелчком. Союн постояла ещё минуту, глядя на дверь, а потом повернулась к отцу. Тот смотрел на неё с понимающей улыбкой. — Хороший парень, — сказал он. — Немного дурной, но хороший. — Пап... — Что? Я просто высказал мнение. Пойдём, выберем фильм. Как насчёт той дорамы, где шпионы и любовь? Союн улыбнулась. — Той, где они должны убить друг друга, но не могут, потому что любовь? — Да. Ты говорила, она тебе нравится. — Нравится. Давай посмотрим. Они устроились в гостиной, и Намджун включил телевизор. Союн сидела на диване, поджав под себя ноги, и думала о Чимине. О том, как он бросал камни в её окно. О том, как он сказал: «Я хочу попробовать». О том, как поцеловал её — нежно, аккуратно. Она всё ещё боялась. Страх никуда не ушёл. Но теперь, рядом с ним, появилось что-то ещё. Что-то, что она почти забыла. Надежда.