Bent, Not Broken

Ghostly Kisses - Empty Note

***

Такси мчалось через ночной Пусан, рассекая фарами темноту. Чимин сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проплывающие мимо огни. Те же огни, которые ещё полчаса назад казались ему самыми красивыми в мире — с крыши небоскрёба, с Союн в его объятиях. Теперь они были просто размытыми пятнами. Город за окном утратил свою магию. Всё утратило магию. Осталось только это: глухой стук сердца в ушах, дрожащие руки и голос Сокджина в телефонной трубке, который всё ещё звучал в голове: «Хосок в реанимации». Союн сидела рядом, не проронив ни слова. Она просто держала его за руку. Её пальцы — холодные, тонкие — переплелись с его пальцами, и это было единственное, что удерживало его на грани реальности. Она не спрашивала, не утешала, не пыталась заполнить тишину пустыми словами. Она просто была рядом. И за это Чимин был благодарен ей больше, чем мог бы выразить словами. — Мы почти приехали, — сказал водитель, бросая взгляд в зеркало заднего вида. Чимин не ответил. Он смотрел на дорогу и думал о Хосоке. О его дурацкой жёлтой футболке, которую он носил, не снимая. О его смехе — громком, заразительном, заполнявшем весь дом. О том, как он хлопнул Чимина по плечу сегодня вечером и сказал: «Возвращайся не слишком поздно». О том, как Чимин ответил: «Я помню» — и ушёл, даже не обернувшись. Машина остановилась у входа в больницу. Чимин бросил деньги водителю, даже не пересчитав, и вышел. Союн вышла следом. Больница возвышалась перед ними — большое серое здание с ярко освещёнными окнами. Стеклянные двери автоматически разъехались, впуская их внутрь. В холле пахло так, как пахнет во всех больницах мира: хлоркой, спиртом, лекарствами и чем-то ещё — может, страхом, может, болью, может, отчаянием. Пол был выложен светлой плиткой, на которой гулко отдавались шаги. За стойкой регистрации сидела медсестра — уставшая женщина с пучком на голове и кругами под глазами, — которая явно видела слишком много таких, как они: испуганных, запыхавшихся, готовых к худшему. — Ким Хосок, — выдохнул Чимин, добежав до стойки. — Он... его привезли. Авария. Где он? Медсестра посмотрела на него поверх очков, постучала по клавиатуре. — Ким Хосок... да, поступил около часа назад. В реанимации, третий этаж. Операционная. Семья уже там. Вы... — Брат. Я его брат. — Тогда поднимайтесь. Лифт в конце коридора. Чимин рванулся к лифту, Союн за ним. Он нажал кнопку вызова — один раз, другой, третий, — хотя понимал, что лифт быстрее не приедет. Его пальцы дрожали. Союн молча стояла рядом, и её присутствие было как якорь. Двери открылись. Они вошли. Чимин нажал кнопку третьего этажа. Лифт поехал вверх — медленно, слишком медленно. Каждая секунда растягивалась в вечность. — Спасибо, — сказал он вдруг, не глядя на неё. — Что поехала со мной. — Не за что. — Нет, правда. Я... я бы не справился один. — Справился бы. Ты сильный. — Не сегодня. Двери открылись на третьем этаже, и они вышли в коридор. Здесь было тише, чем внизу, — та особая тишина, которая бывает только в больницах, где за каждой дверью идёт борьба за жизнь. Стены были выкрашены в бледно-зелёный — цвет, который, по задумке, должен успокаивать, но вместо этого напоминает о болезнях. Под потолком гудела вентиляция. Где-то далеко пищал аппарат. Пахло ещё сильнее — хлоркой, спиртом, металлом. Кровью. Или это просто казалось. Чимин шёл по коридору, вглядываясь в указатели, и наконец увидел их. Свою семью. Они сидели в зоне ожидания перед операционной: несколько пластиковых стульев, прикрученных к полу, автомат с кофе, заклеенный бумажкой «сломано», и большое окно в торце коридора, за которым — ночной Пусан. Сокджин — в рабочей куртке, испачканной рыбьей чешуёй, сгорбленный, сжавшийся. Чонгук — на полу, привалившись спиной к стене, капюшон накинут, лица не видно. Ирэн — с красными глазами, прижимающая ладонь ко рту. Юнги не было. — Чимин! — Ирэн подняла голову, увидев его. — Что с ним? — Чимин подбежал, даже не поздоровавшись. — Что случилось? — Он в операционной, — ответил Сокджин, не поднимая головы. Его голос был глухим, уставшим, лишённым всех красок. — Врачи сказали ждать. — Но что случилось? Как это произошло? — Авария, — коротко сказал Сокджин. — Скутер. Пьяный водитель. Вылетел на встречную. Хосок не успел свернуть. Чимин опустился на стул — ноги просто отказались держать. Союн тихо села рядом, не привлекая к себе внимания. Она чувствовала себя чужой в этом семейном горе, но Чимин сжал её руку, и она поняла: он хочет, чтобы она была здесь. — А Юнги? — спросил Чимин, оглядываясь. — Не можем дозвониться, — ответила Ирэн. — Телефон то ли выключен, то ли он не слышит. Мы звонили раз десять. — Он появится, — сказал Чонгук с пола, и все повернулись к нему. — Он всегда появляется. Это была самая длинная фраза, которую Чонгук произнёс за последние дни. И, как ни странно, она немного успокоила всех.

***

Час тянулся бесконечно. Время в больнице текло иначе — оно не имело ничего общего с обычным временем, с минутами и секундами. Оно измерялось ударами сердца, которые отдавались в ушах, тревожными взглядами на дверь операционной и тишиной, нарушаемой только редкими шагами медсестёр. Коридор тонул в холодном белом свете люминесцентных ламп, от которого резало глаза. Где-то далеко, за поворотом, катили каталку — колёса скрипели, и этот звук казался зловещим. Пищал аппарат. Кто-то плакал в соседнем крыле. А здесь, в зоне ожидания перед операционной, семья Ким застыла, как в янтаре. Чимин то садился, то вставал, то начинал мерить шагами коридор, не в силах усидеть на месте. Его кеды стучали по плитке — четыре шага в одну сторону, четыре в другую, — и этот ритмичный звук действовал на нервы всем, включая его самого, но остановиться он не мог. Сокджин сидел не двигаясь, уперев локти в колени и сцепив руки перед лицом. Его поза напоминала каменное изваяние — только желваки на скулах ходили туда-сюда, выдавая напряжение. Чонгук так и остался на полу, привалившись к стене, и его глаза, тёмные и пустые, были прикованы к двери операционной. Ирэн сидела, обхватив себя руками за плечи, как будто ей было холодно, хотя в коридоре было душно от работающего отопления. Союн сидела на пластиковом стуле рядом с Чимином, когда тот всё-таки заставлял себя сесть. Она не знала, что делать. Ей было неловко — она чувствовала себя лишней, посторонней, вторгшейся в чужое горе. Но каждый раз, когда она пыталась отодвинуться, Чимин тянулся к ней — то сжимал её ладонь, то клал голову ей на плечо. И она оставалась. — Он справится, — сказала Союн. — Ты говорил, он сильный. — Он сильный. — Чимин сжал её ладонь. — Но этого может быть недостаточно. Прошло ещё полчаса. Или час. Чимин потерял счёт времени. Союн, сидевшая рядом, начала клевать носом — сказывалась долгая ночь, выпитое вино и нервное напряжение последних часов. Она боролась со сном, но её веки тяжелели, голова опускалась на плечо Чимина. Он заметил это и мягко поправил её, устраивая удобнее. — Поспи, — сказал он тихо. — Нет, я в порядке, — пробормотала она, но глаза уже закрывались. — Поспи. Я разбужу, если что-то изменится. Она не стала спорить. Её дыхание выровнялось, и она провалилась в беспокойный, поверхностный сон — тот самый, когда ты спишь, но продолжаешь слышать всё вокруг. Пока Союн спала, Ирэн снова набрала номер Юнги. На этот раз гудки были короче, и после третьего в трубке раздался щелчок. — Да? — голос Юнги был настороженным, как всегда. — Юнги. — Почти срываясь на плачь начала Ирэн. — Что случилось? — он сразу уловил что-то в её интонации. — Хосок попал в аварию. Он в больнице. В операционной. В трубке повисла пауза — долгая, такая долгая, что Ирэн подумала, что связь оборвалась. — Юнги? — Где? — только и спросил он. — Университетская больница. Третий этаж. Операционная номер четыре. Короткие гудки. Юнги сбросил звонок, не попрощавшись, и Ирэн знала: он уже в пути. Через какое-то время Чимин повернулся к Союн. Та спала, привалившись к его плечу, и её лицо было безмятежным — таким, каким он редко видел его. Он не хотел её будить, но знал, что должен. — Союн, — прошептал он, касаясь её плеча. — Союн. Она вздрогнула и открыла глаза, тут же принимая сидячее положение. — Что? Что случилось? Хосок? — Нет. Пока ничего нового. — Он помолчал. — Но тебе надо домой. — Я останусь. — Тебе надо поспать. Нормально. В кровати. И в школу завтра. Ты и так слишком много пропустила. — Но... — Я напишу тебе, — сказал он, доставая телефон. — У меня теперь есть твой номер. Когда что-то станет известно — сразу напишу. Обещаю. Она колебалась. Он видел это по её глазам — она хотела остаться, но усталость брала своё. После вина, после секса в лифте, после нервного напряжения последних часов её тело требовало отдыха. — Ладно, — сказала она наконец. — Но ты напишешь. Даже если будет три часа ночи. — Даже если будет три часа ночи. Он встал и помог ей подняться. Их руки не расцеплялись до последнего момента. Союн оглядела его семью — Сокджина, который всё так же смотрел в пол, Ирэн, которая сжимала в руках телефон, Чонгука в его капюшоне, — и почувствовала, как сердце сжимается. Она не знала Хосока лично, но по рассказам Чимина он был... их солнцем. И сейчас этот свет мог погаснуть. — Чимин, — она посмотрела ему прямо в глаза, — я хочу помочь. Хоть как. — Ты уже помогаешь, — сказал он и, поколебавшись, поцеловал её в лоб. — Тем, что ты здесь. Со мной. Этого достаточно. Она не стала спорить. Просто приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щёку — быстро, но нежно. — Я буду ждать новостей, — сказала она. — И пусть твой брат будет в порядке. Обязательно. Он кивнул и проводил её до лифта. Когда двери закрылись, он постоял ещё несколько секунд, глядя на металлические створки, а потом вернулся к семье. Союн ехала в лифте одна. Зеркала отражали её — растрёпанную, с размазанной тушью, — но она не смотрела на себя. Она думала о том, что произошло за последние два часа. О крыше, о вине, о смехе, о сексе в лифте — и о том, как быстро всё изменилось. Как один телефонный звонок превратил счастье в страх. Как хрупка жизнь — её собственная, жизнь Чимина, жизнь его брата, жизнь любого человека на этой земле. Как всё может оборваться в любую секунду. Она вспомнила другую больницу. Другой коридор. Ей было восемь лет. Отец держал её за руку, и они стояли перед дверью операционной, за которой врачи боролись за жизнь её матери. «Мы ждём хороших новостей», — сказал тогда Намджун, но его голос дрожал. Они ждали. Час, два, три. А потом вышел врач и сказал: «Мы сделали всё, что могли». Союн запомнила эти слова на всю жизнь. Она запомнила, как отец упал на колени прямо там, в коридоре. Как она не могла плакать — слёзы пришли только через несколько дней. «Только не это, — подумала она сейчас. — Только не с ним. Не с Чимином. Пусть у них будет по-другому. Пусть врач выйдет и скажет, что всё хорошо». Двери лифта открылись, и она вышла в холл. Здесь было светлее, чем наверху, и тише — только ночной охранник дремал за стойкой. Союн направилась к выходу, но вдруг замерла. В дверях, прямо перед ней, стоял парень с мятными волосами. Он был одет в чёрную толстовку с капюшоном, который сейчас был спущен. Лицо бледное, осунувшееся, глаза — тёмные, тяжёлые, — смотрели на неё. Смотрели так, будто он пытался что-то прочитать в её лице, разгадать какую-то загадку. Союн поёжилась под этим взглядом. Он не был враждебным, но был... слишком пристальным. Как будто он знал о ней что-то, чего она сама не знала. Юнги моргнул. Его взгляд прошёлся по ней ещё раз — сверху вниз, — и он коротко кивнул. Ни слова. Просто прошёл мимо неё в лифт, засунув руки в карманы. Союн обернулась и увидела, как двери лифта закрываются за ним. И в последний момент — уже когда створки почти сомкнулись — она заметила, что он смотрит на неё. Смотрит, как будто запоминает. «Странный, — подумала она. — Чимин говорил, что он странный.». Она вышла на улицу. Холодный осенний ветер ударил в лицо, и она поёжилась, запахивая ветровку. Больница осталась позади — большое серое здание с ярко освещёнными окнами. Где-то там, на третьем этаже, сидела семья Ким и ждала новостей. И где-то там, в операционной, врачи боролись за жизнь парня в жёлтой футболке. Союн остановила такси и поехала домой. Всю дорогу она смотрела в окно и думала о том, как всё хрупко. О том, как важно говорить людям, что они тебе дороги. О том, как глупо бояться любви, когда жизнь может оборваться в любую секунду.

***

Прошло ещё около получаса. Семья Ким сидела в прежних позах, но теперь к ним добавился Юнги — он появился из лифта через пару минут после ухода Союн, мрачный, молчаливый, и занял место у окна, прислонившись спиной к холодному стеклу. Никто не спросил, где он был. Никто не упрекнул его за опоздание. Он был здесь — это главное. А потом дверь операционной открылась. Звук был негромким — просто щелчок дверной ручки, — но все вздрогнули одновременно, как будто услышали выстрел. Из операционной вышел хирург — немолодой мужчина в зелёном костюме, с маской, спущенной на подбородок. Его лицо было уставшим, но спокойным — тем профессиональным спокойствием, которое появляется у врачей после сотен операций. За его спиной мелькнули фигуры ассистентов, закрывающих дверь. Сокджин встал первым, преграждая врачу путь к остальным — этот жест был древним, как мир: старший защищает младших. Чонгук поднялся с пола. Юнги отлепился от окна. Чимин замер на полпути между стулом и дверью. Ирэн прижала ладонь ко рту. — Семья Ким Хосока? — спросил хирург, оглядывая их. — Мы его братья, — сказал Сокджин. — И сестра. Что с ним? — Операция продолжается. Состояние стабильное, но тяжёлое. Множественные переломы левой ноги — мы ставим пластины. Внутреннее кровотечение удалось остановить. Сотрясение мозга — средней степени тяжести. Он молодой и сильный, это большой плюс. Но есть осложнение. — Какое? — голос Ирэн дрогнул. — Селезёнка повреждена. Её нужно удалять. Это дополнительная операция, которую мы проведём сразу после текущей. — Удалять селезёнку? — переспросила Ирэн, и в её голосе прорезался профессионализм — голос будущей медсестры. — Это повышает риск инфекций. Иммунитет... — Да, вы правы, — хирург удивлённо посмотрел на неё. — Но без удаления он может умереть от внутренней кровопотери. Селезёнка разорвана, ушить её невозможно. Мы обязаны удалить. Риск инфекций — это проблема будущего. Сейчас главное — сохранить жизнь. — Делайте, — сказал Сокджин. — Всё, что нужно. Хирург кивнул и сделал паузу — ту самую паузу, которая всегда предшествует плохим новостям. Чимин почувствовал, как внутри всё сжалось в ледяной ком. — Однако есть ещё кое-что, — сказал хирург. — Счёт за операцию уже превысил сумму, на которую у вас оформлена страховка. Для продолжения — особенно для удаления селезёнки и послеоперационного ухода — нужна доплата. Я понимаю, что сейчас не время, но... правила больницы. Без подтверждения оплаты мы не сможем продолжить в полном объёме. — Сколько? — спросил Сокджин. Его голос был спокойным — слишком спокойным для такого вопроса. Но все, кто знал его, слышали за этим спокойствием натянутую до предела струну. Хирург назвал сумму. Тишина. Такая тишина, в которой слышно, как капает вода из протекающего крана в конце коридора. Как гудит вентиляция под потолком. Как бьётся сердце — или, может, это были сердца всех присутствующих, стучащие в унисон. Сумма была огромной. Не просто большой — астрономической. Такой, какой у них никогда не было. Такой, какую не занять у соседей, не вытащить из жестяной коробки на кухне, не собрать, продав всё, что у них есть. Телевизор? Старый, пузатый, ему место на свалке. Мебель? Кому нужна эта рухлядь? Дом? Он был записан на какого-то дальнего родственника, который давно исчез. — У вас есть время до конца операции, — добавил хирург, и его голос звучал почти извиняющимся. — Я пойду. Мне нужно вернуться к пациенту. Он ушёл, и дверь операционной закрылась за ним с тихим щелчком. Семья Ким осталась в холодном коридоре, и цифра висела в воздухе между ними, как приговор. Чимин первым нарушил молчание. Он вскочил со стула и начал мерить шагами коридор — четыре шага в одну сторону, четыре в другую, — как зверь в клетке. — Блядь, — выдохнул он. — Блядь, блядь, блядь. Где нам взять такие деньги? Мы можем продать... что? Что у нас есть? — Заткнись, — сказал Юнги. Не грубо. Просто устало. — А что «заткнись»? — Чимин остановился и повернулся к брату. — Ты знаешь, где взять деньги? Я — нет! Я никто! Я даже школу не закончил! Что я могу? Ограбить банк? Я не умею грабить банки! Я умею таскать коробки в супермаркете за копейки! — Чимин, — Сокджин поднял голову. — Сядь. — Я не могу сидеть! Там Хосок умирает, а мы стоим тут и ничего не можем сделать! Мы — его семья! Мы должны... — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Сокджин, но его голос звучал неубедительно даже для него самого. Он потёр лицо ладонями — этот жест Чимин видел тысячу раз, когда старший брат достигал предела. — Что? — спросил Юнги. Он отлепился от окна и посмотрел на Сокджина. — Что мы придумаем, Джин? У меня есть около трёхсот тысяч вон, отложенных на чёрный день. Я копил их полгода. У тебя? — Примерно столько же, — признался Сокджин. — Может, чуть больше. — Это капля в море. — Юнги покачал головой. — Даже если продать всё, что у нас есть, — всю мебель, всю технику, все мамины старые украшения, если они ещё где-то лежат, — не хватит и половины. — Я могу занять, — сказал Чимин, останавливаясь. — У Джинхо. У Минсо. У Минги с работы. Они дадут. Они нормальные. — Сколько? — спросил Юнги. — Двадцать тысяч? Пятьдесят? Сто? Даже если каждый из твоих друзей даст по сотне — а у них нет таких денег, — не хватит и трети. — Тогда что?! — Чимин почти кричал, и его голос эхом отражался от больничных стен, пролетая по пустому коридору. — Что нам делать, Юнги? Ты у нас умный, ты всегда всё знаешь, ты крутишься в своих тёмных делах, ты решаешь проблемы, о которых мы не спрашиваем, — придумай что-нибудь! Сейчас! Пожалуйста! Юнги долго смотрел на него. В его глазах что-то промелькнуло — что-то тёмное, опасное, — и он медленно, очень медленно произнёс: — Я могу попробовать. Есть один человек. Он даёт в долг. Под процент. Большой процент. Очень большой. И если не вернём вовремя, последствия будут... неприятными. — Нет, — отрезал Сокджин, и его голос прозвучал как удар хлыста. — Никаких ростовщиков. Мы не влезем в это дерьмо. Хосок не простил бы. И я не прощу. — А Хосок не простит, если мы ничего не сделаем и он умрёт, — тихо сказал Чонгук. Все повернулись к нему. Он сидел на полу, не поднимая головы, его капюшон был надвинут на глаза, а голос — глухой, почти безжизненный. Но его слова ударили больнее, чем все крики Чимина. Потому что это была правда. Самая страшная правда, которую никто не решался произнести вслух. — Он не умрёт, — сказала Ирэн. Она молчала всё это время. Стояла в стороне, прижав ладонь ко рту, и слушала, как её братья спорят, кричат, предлагают невозможное. Её лицо было бледным, а в глазах — что-то, чего никто из них не видел раньше. Решимость. Страх. И отчаяние, смешанное с надеждой. — Я найду деньги, — сказала она. Голос был тихим, но все замолчали, услышав его. — Что? — Сокджин повернулся к ней. — Я найду деньги. Дайте мне час. — Ирэн, где ты... — Дай мне час, — повторила она, и её голос прозвучал так, что Сокджин осёкся на полуслове. — Я вернусь. С деньгами. Просто... просто ждите здесь. — Ирэн, — Юнги шагнул к ней, — что ты задумала? Если ты собралась идти к своему профессору, или ещё к кому-то... — Это не твоё дело, — отрезала она, глядя ему прямо в глаза. — Просто дайте мне час. И не задавайте вопросов. — Я с тобой. — Нет. Я сама. Она развернулась и пошла по коридору — сначала быстро, почти бегом, а потом перешла на бег. Её шаги эхом отдавались от стен, и этот звук был похож на барабанный бой. Братья смотрели ей вслед — Сокджин с тревогой, Юнги с подозрением, Чимин с надеждой, Чонгук со своим обычным пустым выражением, в котором, если приглядеться, читался страх.

***

Час растянулся в вечность. Сокджин сидел на том же стуле, но теперь его руки лежали на коленях, и он смотрел на дверь операционной, как будто мог силой мысли заставить её открыться. Юнги стоял у окна и смотрел на ночной Пусан — огни порта вдалеке, чёрное море, огни моста Кванан, который сиял в темноте. Чимин перестал ходить кругами и теперь сидел рядом с Чонгуком на полу, их плечи почти соприкасались. Никто не говорил. Слова кончились. Осталось только ожидание. А потом в конце коридора послышались шаги. Быстрые, неровные — как будто человек бежал, но спотыкался. Каблуки стучали по плитке. Дыхание было громким, прерывистым. Ирэн появилась из-за поворота, и все одновременно подняли головы. Она выглядела ужасно. Её волосы растрепались окончательно — пучок развалился, пряди прилипли к потному лбу и вискам. Щёки горели неестественным румянцем — то ли от бега, то ли от холода, то ли от чего-то ещё. Но глаза... глаза были ясными и твёрдыми. В руке она сжимала конверт — толстый, из плотной бумаги, который она прижимала к груди, как будто это была самая драгоценная вещь в мире. — Я принесла, — выдохнула она, останавливаясь перед братьями. Грудь вздымалась, она пыталась отдышаться, но слова вырывались раньше, чем воздух заполнял лёгкие. — Здесь ровно столько, сколько нужно. Идите. Оплатите. Быстро. Сокджин встал. Он взял конверт из её рук — осторожно, как будто он мог рассыпаться. Заглянул внутрь. Его глаза расширились. — Ирэн... откуда? — Неважно. — Ирэн. — Его голос стал твёрже. — Откуда у тебя такие деньги? Ты же сказала — у тебя стипендия. Ты сказала — ты работаешь сиделкой. Но это... это целое состояние. — Я сказала — неважно. — Она схватила его за руку и сжала. — Иди. Оплати. Сейчас. Пока не поздно. А потом я всё объясню. Обещаю. Сокджин посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах была буря: страх, благодарность, подозрение, любовь. Но он ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл к стойке регистрации быстрым, решительным шагом. Юнги отлепился от окна. Он подошёл ближе, глядя на Ирэн своим тяжёлым, оценивающим взглядом, от которого всегда становилось не по себе. — Где ты взяла деньги? — спросил он. — Я же сказала... — Ты сказала «неважно». Это не ответ. Ирэн выдохнула. Она знала, что этот момент наступит. Знала, что Юнги не отстанет. Знала, что Сокджин тоже спросит, как только вернётся от стойки. И она была готова. Она продумала эту легенду за последний час, пока ехала за картой домой, а потом к банкомату и обратно в больницу. — Помните, я говорила, что работаю сиделкой? — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У одного пожилого человека. В Хэундэ. Богатый район. — Дед, — сказал Чимин, поднимая голову. — Тот самый, за которого Хосок предлагал тебе выйти замуж. — Да. Тот самый. — Она почти улыбнулась. — Я поехала к нему. Прямо сейчас. Разбудила его. Объяснила ситуацию. — И он просто дал тебе такую сумму? — Юнги прищурился. — Просто так? Среди ночи? — Не просто так. В долг. Я должна буду отработать. Очень много часов. Может быть, несколько лет. Но ему одиноко, он привязался ко мне, и... — она пожала плечами, — у него нет семьи. Детей нет. Внуков нет. Он сказал, что я ему как внучка. И что если я не возьму деньги, он обидится. Ему семьдесят два, он еле ходит, и он... он хороший человек. — И ты взяла, — сказал Юнги. Это был не вопрос. — Да. Я взяла. Потому что там Хосок, — она кивнула в сторону операционной, — и ему нужна операция. А гордость... гордость не спасёт ему жизнь. Повисла пауза. Юнги смотрел на неё ещё несколько долгих секунд. Его лицо было непроницаемым — как всегда. Но потом он медленно кивнул. — Ладно. — Ладно? — переспросила Ирэн. Она не ожидала, что он так легко отступит. — Ладно, — повторил он. — Ты правильно сделала. Я бы тоже взял. Вернулся Сокджин. Он держал в руках квитанцию об оплате, и его плечи — впервые за этот вечер — чуть расслабились. — Всё, — сказал он, и его голос прозвучал так, будто он сам не верил в то, что говорит. — Операцию продолжают. Они сказали, что шансы хорошие. Селезёнку удалят, ногу соберут. Он... он будет жить. Ирэн выдохнула — длинно, прерывисто, как будто весь воздух разом вышел из лёгких. Она опустилась на стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Чимин подошёл и сел рядом. Чонгук тоже пододвинулся ближе — он ничего не сказал, но положил голову ей на плечо. Этот жест, от самого молчаливого члена семьи, говорил больше любых слов. — Я должен поблагодарить этого деда, — сказал Сокджин, усаживаясь на соседний стул. — Ты меня с ним познакомишь. Когда всё закончится. — Нет, — сказала Ирэн быстрее, чем следовало. Все посмотрели на неё. — То есть... он не любит гостей. Он затворник. Поэтому я там и работаю — он никого к себе не подпускает. Только меня. — Он затворник, но дал тебе такую сумму? — Юнги снова прищурился. — Просто потому что ты ему как внучка? — Я же сказала — он ко мне привязался. Я единственная, с кем он общается. Если ты придёшь, он может закрыться. И тогда я потеряю работу. И не смогу отдать долг. И деньги придётся возвращать вам. А у вас их нет. — Логично, — признал Юнги после паузы. — Ладно. Но если он тебя хоть пальцем тронет... — Ему семьдесят два, Юнги. Он еле ходит. — Это ничего не меняет. Ирэн улыбнулась — устало, слабо, но искренне. — Ты такой заботливый, — сказала она. — Это мило. — Я не милый, — отрезал Юнги и отвернулся к окну. — Я реалист. Чимин фыркнул. Даже Чонгук, кажется, чуть-чуть расслабил плечи. Напряжение, висевшее в воздухе последние два часа, немного рассеялось. Хосок всё ещё был там, за дверью операционной. Его жизнь всё ещё висела на волоске. Но теперь у них была надежда. И деньги. И они снова были вместе. Ирэн откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В конверте, который она передала Сокджину, были деньги с Онлифанса. Все её сбережения за последние недели. Плюс та сумма, которую она попросила у Тэхёна, — да, она всё-таки позвонила ему, унижалась, просила, обещала отработать. Он скинул ей деньги, но с таким выражением в голосе, будто делал ей величайшее одолжение. «Вернёшь с процентами, — сказал он. — И не смей благодарить. Я этого не выношу». Она не рассказала братьям. И никогда не расскажет. Её тайны росли, как снежный ком, и она знала, что однажды этот ком раздавит её. Но не сегодня. Сегодня Хосок будет жить. За окном больницы ночной Пусан мерцал огнями, и где-то там, в порту, гудели корабли. А в коридоре, на пластиковых стульях, сидела семья Ким и ждала, когда откроется дверь операционной.