Bent, Not Broken

Savannah Sgro - Moody

***

Утро началось с солнечного луча, который пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упал прямо на лицо Ирэн. Она поморщилась, перевернулась на другой бок и уткнулась носом в тёплое плечо. От него пахло сандалом и чем-то, что она теперь ассоциировала только с ним. Секунду она лежала неподвижно, наслаждаясь этим запахом, этим теплом, этим моментом покоя. Потом открыла глаза. Тэхён спал. По-настоящему спал — не дремал, не притворялся, не лежал с закрытыми глазами, обдумывая очередную язвительную фразу. Его лицо было расслабленным, почти детским. Без обычной циничной складки у рта, без холодного прищура, без этой вечной маски человека, которому на всё плевать. Он был просто мужчиной. Молодым, красивым, спящим в своей постели. Его дыхание было ровным и глубоким, грудь мерно вздымалась и опускалась. Ирэн осторожно, стараясь не разбудить его, отодвинулась и села на край кровати. Её тело всё ещё помнило вчерашнюю ночь — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждое слово, которое он шептал ей на ухо. Она покраснела, вспоминая подробности, и быстро натянула его рубашку, что висела на спинке стула. Она была ей велика, рукава свисали до кончиков пальцев, но пахла она им, и это было... приятно. Привычно. Как будто она делала это уже сотню раз. Она прошла на кухню. Огромная, минималистичная, с дорогой техникой, которой он почти не пользовался. Кофемашина, занимавшая полстолешницы, выглядела так, будто к ней не прикасались неделями. Холодильник, двухкамерный, с сенсорной панелью, был почти пуст — только яйца, молоко, масло, упаковка бекона, которую он, видимо, купил и забыл, и одинокая бутылка белого вина на дверце. Ирэн открыла ящики в поисках сковородки и нашла её — идеально чистую, без единой царапины, словно только что из магазина. Этот мужчина явно не готовил. Она достала яйца, масло, овощи из холодильника. Заварила рис в рисоварке — к счастью, она у него была, хоть и выглядела так, будто её ни разу не включали. Инструкцию пришлось искать в интернете, потому что модель была незнакомой. Нарезала зелёный лук, морковь, остатки перца — всё, что нашла. Взбила яйца с щепоткой соли и каплей молока. На плите зашипело масло, и кухня наполнилась запахом готовящейся еды. Этот запах — простой, домашний, почти забытый в этих стенах — странно контрастировал с холодным минимализмом квартиры, но Ирэн он нравился. Может быть, ему тоже понравится. Может быть, он поймёт, что она старалась не просто так. Может быть, он не скажет ничего саркастичного и просто съест. Она как раз переворачивала омлет, когда услышала шаги за спиной. Тэхён вошёл на кухню — всё ещё полусонный, в одних спортивных штанах, которые низко сидели на бёдрах, обнажая ту самую дорожку тёмных волос, уходящую вниз. Его волосы были растрёпаны после сна, на щеке отпечаталась складка подушки. Он был босым, и его ступни бесшумно ступали по холодному полу. Он был похож на человека, который ещё не до конца понимает, где находится и почему на его кухне пахнет едой. — Что ты делаешь? — спросил он хрипловатым со сна голосом. — Готовлю завтрак, — она обернулась и улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела беззаботной. — Садись. Почти готово. Он не сел. Вместо этого он прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди и уставился на неё с выражением лица, которое означало, что он пытается что-то понять. Его взгляд скользнул по её фигуре в его рубашке, по сковородке, по нарезанным овощам на разделочной доске, по рисоварке, из которой поднимался пар. — Зачем? — спросил он. — Что «зачем»? — Зачем ты готовишь завтрак? — он произнёс это медленно, как будто пробовал слова на вкус. — Ты могла просто уйти, как обычно. Ты всегда уходишь. Ты никогда не остаёшься до утра. Я просыпаюсь — тебя нет, только простыня ещё тёплая. А сегодня ты не только осталась, но и готовишь. Почему? Ирэн перевернула омлет на тарелку — получилось почти идеально, ровный золотистый полукруг — и выключила плиту. Она взяла тарелку, поставила её на стол перед ним, рядом положила палочки. — Я хотела извиниться, — сказала она, не глядя на него. — За вчерашнее. — За что именно? — он даже не взглянул на тарелку. Он смотрел только на неё. — За то, что лезла не в своё дело, — она наконец подняла глаза. — Про твоего брата. Про фотографию. Я не должна была спрашивать. Это было грубо. Я переступила черту. Он замер. Его лицо, которое только что было расслабленным, мгновенно напряглось. Челюсть сжалась. На скулах заходили желваки. Он ничего не сказал, но его глаза потемнели — радужка почти слилась со зрачком. Ирэн заметила это и пожалела о своих словах. Она не хотела снова давить на больную мозоль. Но было поздно — слово не воробей. — Ты извиняешься, — медленно произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни сарказма, только странное, почти недоверчивое удивление, — с помощью омлета? — Не только. Я просто... я хотела сделать что-то хорошее. Загладить вину. Показать, что я понимаю, что была неправа. Что я не хотела тебя задеть. — Она нервно вытерла руки полотенцем. — Я знаю, что это звучит глупо. Завтрак не исправит того, что я сказала. Но это всё, что я могла придумать. — Ты не была неправа, — он подошёл ближе, и теперь она чувствовала запах его тела. — Ты спросила. Это нормально. Я не хочу об этом говорить, но это не значит, что ты должна извиняться. Ты не сделала ничего плохого. — Тогда просто прими завтрак как жест доброй воли, — она попыталась улыбнуться. — Жест доброй воли, — он усмехнулся, и это была та самая усмешка, которую она ненавидела и любила одновременно. — Ты могла просто отсосать мне. Ирэн, которая как раз наливала воду в стакан из краника на кухонной мойке, резко развернулась и брызнула на него водой. Струя попала ему прямо в грудь, и капли покатились по коже вниз, исчезая за поясом спортивных штанов. — Что? — он замер, глядя на капли, стекающие по его торсу. Его рот приоткрылся от удивления. — Ты невыносим! — она брызнула ещё раз, и вода попала ему в лицо. Несколько капель повисли на его ресницах. — Я тут распинаюсь, готовлю, извиняюсь, а ты... ты сводишь всё к... — Ты сейчас за это поплатишься, — глаза Тэхёна опасно блеснули, и она узнала этот блеск. Это был не гнев. Это было что-то другое. Он схватил её за талию и, прежде чем она успела пискнуть, усадил на кухонную тумбу. Движение было резким, но не грубым — он подхватил её так легко, будто Ирэн ничего не весила. Её ноги автоматически обвили его бёдра, как будто они всегда стояли так. Руки легли на её бёдра, задирая рубашку, и его ладони были горячими на её коже. Лицо Тэхёна оказалось в нескольких сантиметрах от её. Она чувствовала его дыхание на своих губах. — Ты брызгаешься, — сказал он низким голосом, и его глаза смотрели прямо в её. — Ты готовишь мне завтрак. Ты извиняешься за то, за что не нужно извиняться. Ты остаёшься до утра, хотя раньше всегда уходила. Ты ведёшь себя как... — Как кто? — голос Ирэн прозвучал тише, чем она хотела. — Как девушка, которой я небезразличен, — сказал он, и это прозвучало как констатация факта. Как диагноз. Ирэн замерла. Её сердце пропустило удар. Он смотрел на неё в упор — без насмешки, без холода, — и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Что-то похожее на... уязвимость? Или это была игра света? Она не могла понять. — Это не так, — сказала она, но голос прозвучал слабо, неубедительно даже для неё самой. — Так, — Тэхён наклонился и поцеловал её. Медленно. Глубоко. Без спешки. Губы были тёплыми. Его большой палец гладил её скулу, и этот жест был почти нежным. — Ты врёшь себе. Ты делаешь это постоянно. Но я не буду заставлять тебя признаваться. Просто знай: я вижу. Я всё вижу. Ирэн хотела возразить — открыла рот, чтобы сказать, что он ошибается, что это просто вежливость, просто жест доброй воли, просто омлет, — но он снова поцеловал её, и все слова исчезли. Растворились в тепле его губ, в движении его языка, в том, как его руки скользнули под рубашку и легли на её голую спину. Они целовались долго — на кухонной тумбе, при свете утреннего солнца, пока омлет остывал на тарелке. Его руки скользили по её телу — не требовательно, а почти нежно, — и она отвечала ему, запуская пальцы в его волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев, мягкие и влажные после сна. В этом поцелуе не было агрессии. Не было похоти. Было что-то другое — что-то, что пугало её больше, чем любая грубость. Что-то, похожее на... на чувство, которому она боялась дать имя. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание,Тэхён вдруг отступил на шаг. Его лицо стало серьёзным. Тэхён отпустил её бёдра, и её ноги соскользнули с его талии. Ирэн осталась сидеть на тумбе, всё ещё в его рубашке, с припухшими от поцелуев губами и сбитым дыханием. — Я хочу тебе кое-что рассказать, — сказал он. — О чём? — О брате. О том, о чём ты спрашивала. — Парень отвёл взгляд. — Ты спрашивала вчера, и я не ответил. Ты спросила раньше, когда увидела мой телефон, и я сорвался. Ты заслуживаешь знать. — Тэхён, я не... я правда не хотела давить. Это не моё дело. Ты сам сказал. — Я знаю, что я сказал, — перебил он. — Но я решил рассказать. Не потому, что ты давишь. Потому что я хочу. Потому что ты... — он осёкся и не закончил фразу. — Просто слушай. Тэхён отошёл к окну и встал спиной к ней, глядя на панораму Пусана. Солнце уже поднялось выше, и город внизу сверкал стёклами небоскрёбов. Где-то вдалеке море блестело серебристой полосой. Ирэн осталась сидеть на тумбе, боясь пошевелиться. Она знала: если она сейчас сделает хоть одно неверное движение, он закроется снова. И она больше никогда не увидит того, что он собирается показать. — Два года назад, — начал он, и его голос был глухим, лишённым обычных саркастических ноток, — я работал в онкологической больнице при Национальном университете Пусана. Аспирантом. Как сейчас, только не преподавателем, а на практике. Настоящая больница. Настоящие пациенты. Настоящая кровь. Тэхён помолчал, глядя на город. — Мои родители — оба хирурги. Знаменитые, между прочим. Ким Санхён и Ким Дживон. Ты, наверное, не слышала — ты не из медицинской семьи. Но в определённых кругах их знают. Отец — кардиохирург, один из лучших в стране. Мать — нейрохирург, тоже светило. Они познакомились в операционной. Поженились. Родили меня. Всё шло по плану. Я должен был пойти по их стопам. Это не обсуждалось. С детства — только медицина. Никаких футболов, никаких игр, только учебники. Я хотел быть хирургом. Думал, что это моё призвание. Что я рождён для этого. Он замолчал. Его пальцы сжались в кулаки на подоконнике — костяшки побелели. — У меня был младший брат. Кёнсу. — Его голос дрогнул на имени, и она видела, как напряглась его спина. — Разница между нами была большая — двенадцать лет. Я уже заканчивал университет, когда он пошёл в школу. Он был... он был солнцем. Как твой Хосок. Всегда смеялся. Всегда улыбался. Всегда находил что-то хорошее даже в плохом. Ирэн закрыла рот рукой. Она не могла произнести ни слова. Она просто слушала, и каждое слово падало в неё, как камень в воду. — Ему было шесть, когда диагностировали опухоль, — продолжил Тэхён. — Мозг. Глиобластома. Четвёртая стадия. Это... это практически приговор. Пятилетняя выживаемость — меньше пяти процентов. Я знал это. Я знал статистику. Но я не верил. Я был уверен, что он выкарабкается. Он был сильным. Самым сильным из всех, кого я знал. Когда ему делали химиотерапию и его рвало, он говорил: «Хён, это не больно. Просто невкусно». Когда у него выпали волосы, он сказал: «Зато теперь я похож на буддийского монаха. Монахи крутые». Тэхён издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Два года он боролся. Два года химиотерапии, облучений, операций. Я проводил с ним каждую свободную минуту. Я читал ему книги — он любил фантастику. Я рассказывал ему про анатомию — он говорил, что хочет стать врачом, как я. Представляешь? Восьмилетний пацан с опухолью в голове, прикованный к больничной койке, говорит, что станет врачом. Что будет лечить детей, «чтобы они не болели, как я». Ирэн почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не заметила, когда они начались. Она просто смотрела на его спину, на его напряжённые плечи, и беззвучно плакала. — Его должны были оперировать, — голос Тэхёна стал ещё глуше, как будто каждое слово приходилось проталкивать через сжатое горло. — Собрали лучшую бригаду. Родители настояли на том, чтобы оперировал их коллега — профессор Пак, светило нейрохирургии. Лучший в стране. Я верил, что всё получится. Я был на смене в той же больнице, этажом ниже. Я не мог присутствовать на операции — я был аспирантом, меня бы не пустили. Но я ждал. Я ждал в коридоре, как дурак, смотрел на часы и считал минуты. Он замолчал. Тишина в комнате стала такой плотной, что Ирэн казалось, она может задохнуться. — Мне сообщили через сорок минут после начала, — сказал он. — Он умер на столе. Сердце не выдержало. Слишком слабое. Слишком измученное химиотерапией. Профессор Пак сказал, что сделал всё возможное. Всё возможное. — Он горько усмехнулся. — Ему было восемь лет. Восемь, Ирэн. Он даже не дошёл до третьего класса. Он не закончил ту книгу, которую мы читали. Он не дорисовал тот рисунок, который начал в больнице. Он просто... ушёл. — Тэхён, — прошептала она, но он не услышал. Или сделал вид, что не услышал. — После его смерти родители развелись, — продолжил он. — Знаешь, как это бывает? Потеря ребёнка либо скрепляет брак, либо разрушает. Их разрушила. Отец ушёл первым — не смог находиться в доме, где всё напоминало о Кёнсу. Мать уехала в Сеул через месяц. Я остался один в пустом доме с фотографиями, игрушками и одеждой, которую никто не будет носить. Я не мог там находиться. Я переехал. Снял квартиру. Вот эту. И я уволился из больницы. Не мог там находиться. Не мог видеть пациентов. Не мог верить в то, что медицина спасает жизни, потому что она не спасла самого важного человека в моей жизни. — Тэхён... — она хотела подойти, но он стоял так, что она боялась сделать шаг. Его плечи были как каменная стена. — Я не хотел больше быть врачом, — сказал он, не оборачиваясь. — Я вообще ничего не хотел. Неделями лежал на диване и смотрел в потолок. Друзья приносили еду — я не ел. Джехён звонил каждый день — я не отвечал. Я просто... меня не было. Меня не существовало. Я был пустым. Он перевёл дыхание. — Но отец... он пришёл однажды. Сказал, что я должен продолжить. Что это мой долг. Что Кёнсу хотел бы, чтобы я стал врачом. Я его ударил. Впервые в жизни ударил отца. Он ударил меня в ответ. Мы дрались, как два идиота, в пустом доме, где ещё недавно жила целая семья. Я разбил ему губу. Он разбил мне бровь — вот этот шрам, видишь? — он машинально коснулся едва заметной полоски у виска. — Я не помню, как оказался на кладбище. Просто помню, что сидел у могилы Кёнсу и говорил с ним. Спрашивал, что мне делать. Как жить дальше. Он наконец обернулся. Его глаза были сухими — он не плакал, — но в них стояла такая боль, что Ирэн физически почувствовала её в груди. Это была старая боль. Зажившая, но не прошедшая. Как шрам. Как тот шрам на брови, о котором он только что рассказал. — Отец был прав, — сказал он. — В каком-то смысле. Кёнсу действительно хотел бы, чтобы я продолжил. Он верил в меня больше, чем я сам. Но я не мог вернуться в больницу. Не мог видеть больных детей. Не мог заходить в операционные. Не мог слышать писк мониторов — он напоминал мне о том дне. Тогда мой дядя — брат отца — устроил меня преподавателем в медицинский колледж. Аспирантура, лекции, студенты. Никакой крови. Никаких смертей. Только анатомия на бумаге. Это было... терпимо. Он подошёл к ней и остановился в шаге. — Я не люблю, когда меня называют врачом, — сказал он. — Потому что я не врач. Я не спас своего брата. Я не спас никого. Я просто человек, который знает, как устроено тело, но не знает, как спасти жизнь. Я препарирую трупы и рассказываю студентам про иннервацию. Это всё, на что я способен. Ирэн спрыгнула с тумбы и шагнула к нему. Протянула руку, чтобы обнять его — просто обнять, прижать к себе, дать ему почувствовать, что он не один, что есть кто-то, кто слышит его, кто понимает, кто не осудит, — но он перехватил её запястье и отвёл руку в сторону. Его хватка была твёрдой, но не грубой. — Нет, — сказал Тэхён. — Я не хочу жалости. — Это не жалость, — её голос дрожал. Слёзы всё ещё текли по щекам, и она не пыталась их скрыть. — А что? — Я не знаю, — она смотрела ему в глаза и не узнавала их. В них больше не было холода. Не было сарказма. Была только усталость — бесконечная, глубокая усталость человека, который слишком долго нёс свою боль в одиночку. — Но это не жалость. Просто... я хочу быть рядом. Я хочу... — Что? — он смотрел на неё пристально, почти требовательно. — Что ты хочешь? — Ничего, — Ирэн отступила. — Забудь. Тэхён отпустил её запястье. Его лицо снова стало холодным. Маска вернулась на место — мгновенно, как будто и не было этих нескольких минут откровенности. Как будто он не показывал ей только что самую уязвимую часть своей души. — Я рассказал это для того, чтобы ты перестала лезть в мои дела, — сказал он ровно, и каждое слово было как удар. — Чтобы ты поняла: это моя история. Моя боль. Ты не можешь её исправить. Ты не можешь меня спасти. Ты не можешь ничего изменить. Что бы ты ни делала — омлеты, извинения, вопросы, — ничего не вернёт Кёнсу. Ничего не сделает меня другим. Всё, что ты можешь — это быть здесь, когда я хочу тебя трахнуть. Поняла? Ирэн почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тэхён говорил это специально. Он намеренно отталкивал её — потому что подпустить ближе значило сделать уязвимым. Потому что он боялся. Потому что после Кёнсу он поклялся никого не подпускать близко — и она подошла слишком близко. И он испугался. И теперь строил стену заново. Ким понимала это. Понимала разумом. Но сердцем — сердцем она чувствовала только боль. — Поняла, — сказала она тихо. — Я... мне пора. Мне домой надо. — Завтрак, — напомнил Тэхён. — Ты готовила. Садись. Ешь. — Я не голодна. — Ирэн. — Я правда не голодна, — Ирэн сняла его рубашку, оставшись в белье. Он смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд — холодный, оценивающий, — но не оборачивалась. Она натянула джинсы, застегнула блузку, собрала волосы в привычный пучок. Все её движения были быстрыми, механическими, как у робота. Когда она уже стояла в прихожей и завязывала шнурки, он вышел из кухни и остановился в дверях. Его руки были скрещены на груди. Его лицо ничего не выражало. — Синий парик, — сказал он. — Я всё ещё жду. Девушка замерла на секунду, не поднимая головы. Потом взяла сумку и открыла входную дверь. — Ирэн, — его голос догнал её на пороге. Она обернулась. — Я не хотел тебя обидеть, — сказал Тэхён, и это было настолько неожиданно, что она замерла. — Я просто... я не умею по-другому. Ты должна это понимать. — Я понимаю, — ответила Ирэн. — Это и есть самое грустное. И вышла. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Она стояла в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала, как по щекам всё ещё текут слёзы. Она злилась на него. Она злилась на себя. Она злилась на весь мир. Он рассказал ей о Кёнсу. Он поделился с ней самым сокровенным. А потом выставил её за дверь, потому что не мог вынести того, что кто-то знает о его боли. Потому что он привык быть один. Потому что одиночество было его защитой. И Ирэн поняла его. Поняла, потому что сама была такой же. Она тоже тащила почти всё на себе — семью, работу, учёбу. Она тоже не умела просить о помощи. Она тоже отталкивала людей, когда они подходили слишком близко. Может быть, именно поэтому они были так похожи. Может быть, именно поэтому они не могли быть вместе. Она вытерла слёзы рукавом и пошла к лифту.

***

Ирэн не сразу пошла домой. Ей хотелось немного прогуляться по городу и подумать обо всём. Она отключила телефон на всякий случай, чтобы никто не отвлекал. Лишь когда на небе появились звёзды, Ирэн свернула в сторону дома. Дом встретил её тишиной. Странной, неестественной, зловещей тишиной. Обычно в это время— был вечер, — в доме Ким стоял шум. Хосок что-то напевал на кухне, Чимин играл в приставку и ругался на экран, Хёджин рисовала за столом, разложив свои карандаши, Бомгю ползал по полу, что-то лопоча и пуская пузыри. Но сегодня ничего этого не было. Дом был пустым и тихим, как склеп. Даже телевизор не работал. Даже радио не играло. В этот момент с лестницы бежал Сокджин. Он был в своей рабочей куртке — значит, вернулся с утренней смены или ещё не уходил. Огни почти столкнулись на пороге. Сокджин поднял на неё глаза, и она увидела в них то, чего не видела никогда. Даже когда мать исчезала. Даже когда денег не было совсем. Даже когда Чонгук пришёл домой с разбитым лицом. Страх. Настоящий, животный страх, который смотрел на неё из глаз старшего брата. Страх, который она видела только однажды — в зеркале, когда Бомгю заболел в младенчестве и она думала, что он не выживет. — Что случилось? — спросила она, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз, в холодную пустоту. — Куда ты так бежишь? Сокджин открыл рот, но слова давались ему с трудом. Его голос был хриплым, как будто он не спал несколько суток. — Авария, — сказал он. — Хосок попал в аварию. На скутере. Его сбила машина. Мир вокруг Ирэн сузился до одной точки. Звуки исчезли. Цвета пропали. Стены гостиной покачнулись. Она услышала свой собственный голос как будто со стороны: — Что? — Мне только что позвонили, — Сокджин говорил, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выдавливал их из себя. — Мне позвонили из больницы. Сказали, что он ехал на скутере — вёз заказ, очередную доставку, — и какой-то пьяный придурок вылетел на встречку. Водитель скрылся. Хосока отбросило на бордюр. У него... у него множественные травмы. Черепно-мозговая. Переломы. Внутреннее кровотечение. — Где он? — голос Ирэн был чужим. — В какой больнице? — В университетской. Его повезли туда, потому что это ближайшая с хорошим реанимационным отделением. — Я еду туда, — она развернулась к двери. — Ирэн, — Сокджин встал, и его голос задрожал. — Врачи сказали, что состояние критическое. Они борются за его жизнь. Они делают всё возможное. Но они не дают гарантий. — Плевать на гарантии! — она почти кричала. — Он выживет. Хосок выживет. Он не может... он не может не выжить. Он... он... Её голос сорвался. Сокджин подошёл и обнял её — крепко, так, как не обнимал уже много лет. Она уткнулась лицом в его плечо и замерла, не в силах плакать. — Чимину я уже позвонил, к Юнги не смог дозвониться, — сказал Сокджин тихо. — Чонгук на верху собирается. Хёджин и Бомгю у Сыльги. Я ждал тебя, то ты не брала трубку. Я вызову такси и поедем все вместе. — Да, — прошептала она. — Поехали. Сейчас же. Они вышли из дома. Гортензия у крыльца качнула ветвями, и Ирэн показалось, что даже она склонила свои цветы ниже обычного. В такси она сидела, прижавшись к плечу Сокджина, и смотрела в окно на проносящийся мимо Пусан. Чонгук сидел рядом и смотрел в окно. Солнце всё ещё светило. Люди всё ещё ходили по улицам. Машины всё ещё ехали. Мир продолжал вращаться, хотя для неё он остановился. Она думала о Хосоке. О его улыбке. О его смехе. О том, как он вчера стоял с распростёртыми объятиями, ожидая утренних обнимашек, а она прошла мимо. Прошла мимо. Потому что думала о пистолете. Потому что спешила в колледж. Потому что всегда находились дела важнее. «Ты исчерпал свой лимит обнимашек», — сказала ему Хёджин. Ирэн закрыла глаза. Слёзы наконец потекли — горячие, злые, горькие. Она даже не пыталась их вытереть.