Bent, Not Broken

Alan Wake (feat. Rakel) - Follow You Into The Dark

***

Дом Ким замер в тревожном ожидании. Хосок уже неделю лежал в больнице — операция прошла успешно, но реабилитация обещала быть долгой. Каждый день кто-то из семьи ездил к нему: Сокджин и Чимин брали отгулы, даже Чонгук, который никогда никуда не ездил, однажды молча сел в автобус и появился в палате с пакетом апельсинов, которые купил на карманные деньги. Хёджин рисовала для Хосока открытки — каждый день новую, — и вся стена над его койкой уже была увешана китами, драконами и сердечками. Бомгю не понимал, что происходит, но чувствовал напряжение и капризничал больше обычного. Ирэн сняла деньги со счета Онлифанс. Все, что заработала за эти недели, — до последнего вона. Она отдала их Сокджину и сказала, что это от щедрого старика, у которого она работает сиделкой. Легенда была складной, почти правдоподобной. Сокджин, измотанный бессонными ночами у постели брата, поверил — или сделал вид, что поверил. Ему нужно было верить хоть во что-то. Чимин, который почти не отходил от Хосока, принял объяснение молча. Чонгук, как всегда, ничего не сказал, но его глаза следили за Ирэн. Хёджин обняла её и прошептала: «Скажи деду спасибо. Он хороший». И только Юнги посмотрел на неё иначе. Это был тот самый взгляд. Холодный. Оценивающий. Взгляд человека, который знает, что ему лгут, но ещё не решил, что с этим делать. Он стоял в коридоре больницы, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди, и когда Ирэн закончила свою историю про щедрого старика, он просто хмыкнул и ничего не сказал. Но его глаза говорили за него. «Я не верю тебе. Я узнаю правду. И когда узнаю — тебе не понравится». Ирэн сделала вид, что не заметила. И зря. Потому что через три дня, когда она сказала, что снова идёт к деду, Юнги был готов. Он сидел на подоконнике в своей комнате, когда услышал, как хлопнула входная дверь. Он отодвинул занавеску и увидел Ирэн, выходящую из дома. На ней была её обычная куртка — старая, потёртая, — и её обычная сумка через плечо. Ничего подозрительного. Ничего необычного. Вот только Юнги знал: дед, у которого она работает, живёт в Хэундэ. А Хэундэ находится в другой стороне от того маршрута, которым она сейчас шла. Он подождал, пока она скроется за углом, и двинулся следом. Юнги умел быть незаметным. Этому его научила улица — те самые «тёмные дела», о которых он никогда не рассказывал семье. Он знал, как двигаться бесшумно, как держаться на расстоянии, как сливаться с тенями. Он следовал за сестрой, держась в двадцати шагах позади, и она не оборачивалась. Она вообще казалась погружённой в свои мысли — шла быстро, целеустремлённо, глядя прямо перед собой. Она не пошла к автобусной остановке. Она не пошла к метро. Когда Ирэн свернула к дому Сыльги и открыла дверь своим ключом — уверенно, привычно, как входят только в собственный дом, — Юнги замер у соседнего забора. Сыльги. Её лучшая подруга. Которая напоила Ирэн и повела в стриптиз-клуб. Которую он недолюбливал с того самого случая, когда Ирэн вернулась домой пьяной до беспамятства и всю ночь провела в обнимку с унитазом. Что Ирэн делала у неё? Почему она сказала, что идёт на работу? Почему она соврала? Юнги подождал несколько минут. Закурил ещё одну. Пальцы дрожали. Он не знал, от чего именно — от холода или от предчувствия. Потом, убедившись, что его не видно, он подошёл к окну. Шторы были задёрнуты неплотно — оставалась узкая щель, через которую пробивался яркий искусственный свет. Такой свет бывает только от профессиональных ламп. От кольцевых ламп, которые используют фотографы и видеографы. Он заглянул внутрь. И замер. Его сестра — его старшая сестра, ответственная, заботливая, правильная Ким Ирэн — стояла посреди комнаты Сыльги в откровенном чёрном боди, которое обтягивало её тело как вторая кожа. Ткань была почти прозрачной в некоторых местах. Глубокий вырез открывал грудь. На ногах были чулки в сетку. На шее — чёрный чокер. На голове — синий парик. На глазах — голубые линзы, делавшие её взгляд чужим. На лице — маска, скрывавшая нос и щёки, но оставлявшая открытыми накрашенные тёмно-вишнёвой помадой губы. Ирэн была похожа на кого-то другого. На незнакомку. На женщину из порножурнала. На кого угодно, только не на его сестру. Комнату заливал свет кольцевой лампы, стоявшей на штативе. Рядом на другом штативе висела камера — дорогая, профессиональная, с большим объективом. Она была направлена на небольшой диван, застеленный белой простынёй, которая была натянута так ровно, что на ней не было ни единой складки. На столике рядом лежали какие-то предметы, которых он сначала не разглядел, а когда разглядел — кровь отлила от его лица. Дилдо. Розовый. Силиконовый. Реалистичный до отвращения. И ещё какие-то штуки, названий которых он не знал, но о назначении догадывался. Смазка в бутылочке с дозатором. Какие-то вибрирующие кольца. Наручники с розовым мехом — игрушечные, но всё равно. — Так, отлично! — голос Сыльги доносился из-за камеры. Она стояла за штативом, одетая в свой обычный домашний халат — розовый, с единорогами, — и командовала процессом, как режиссёр на съёмочной площадке. Её голос был бодрым и профессиональным. — Теперь ляг на диван. Одну ногу согни в колене. Вторую вытяни. Руку за голову. Вот так. Идеально. Свет падает просто шикарно. Твоя кожа в этом освещении выглядит как шёлк. Мужики с ума сойдут. Ирэн послушно легла на диван, принимая позу. Её движения были плавными, отрепетированными. Она делала это не в первый раз. Она делала это много, много раз. Юнги смотрел на неё сквозь щель в шторах и не мог поверить своим глазам. Это была не она. Это не могла быть она. Его сестра не могла лежать в таком виде перед камерой, пока её подруга командовала, какую ногу согнуть. Его сестра не могла продавать своё тело в интернете. Его сестра не могла... — Да, детка! — Сыльги щёлкнула камерой. — Ещё один кадр. Теперь поверни голову в профиль. Губы приоткрой. Представь, что ты хочешь того, кто на тебя смотрит. Что он прямо перед тобой. Что он сейчас тебя поцелует. Или не поцелует — ты не знаешь. Вот, этот взгляд. Да! Идеально! — Я не умею, — голос Ирэн был уставшим. Таким уставшим, что у Юнги что-то сжалось в груди. Он узнал этот голос. Это был голос их матери, когда она возвращалась домой после очередного «клиента» и думала, что дети спят. — Умеешь, — твёрдо сказала Сыльги. — Ты Blue_Sweetheart. Ты загадочная медсестра. Ты стесняшка, которая только начинает познавать свою сексуальность. Ты уже делала это сотню раз. Ты знаешь, как это работает. Давай, соберись. Там богатые деды ждут. У нас ещё приват через час, а мы даже фото не закончили. А после привата ещё видео с игрушкой. Так что давай, детка. Сделай эти чёртовы фото, и я куплю тебе самый большой и вкусный кофе. — Я не хочу кофе. — А зря. Кофе — это жизнь. Ладно, давай ещё раз. Сядь на диван. Одну ногу под себя. Вторую свесь. Руки положи на колено. Глаза в камеру. Нет, не так — мягче. Ты же стесняшка. Ты как будто случайно показала больше, чем хотела. Вот. Да. Отлично! Богатые деды. Приват. Видео с игрушкой. Юнги слышал эти слова, и они впечатывались в его мозг, как раскалённое железо. Каждое слово было ударом. Каждое слово разрушало образ сестры, который он строил годами. Ответственная. Заботливая. Правильная. Всё это было ложью. Всё это было маской — такой же, как та, что сейчас висела у неё на шее. Он отшатнулся от окна. Его кулаки сжались. Ногти впились в ладони до боли. Внутри него закипала ярость — слепая, неконтролируемая, как лава, как цунами, как всё, что нельзя остановить. Он обошёл дом быстрым шагом, почти бегом. Его сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Перед глазами всё ещё стояла картинка: его сестра в чёрном боди, лежащая на диване, и розовый дилдо на столике рядом. Он подошёл к входной двери и забарабанил в неё кулаком. Не постучал. Не позвонил. Именно забарабанил — громко, яростно, с такой силой, что дверь задрожала в раме. — Открывай! — его голос был низким, опасным, как рычание зверя. — Открывай, блядь, немедленно! Я знаю, что вы там! Открывай, или я вынесу эту дверь к хуям! За дверью послышалась возня. Торопливый шёпот. Звук упавшего штатива. Шаги. Дверь открылась. На пороге стояла Сыльги — всё ещё в своём халате с единорогами, но с распахнутыми от удивления глазами. На лице не было косметики. Она выглядела испуганной — нет, не испуганной, скорее ошарашенной, как человек, которого застали врасплох. — Юнги? — она попыталась перегородить ему путь, выставив руки вперёд. — Что ты здесь делаешь? Ты не можешь... Он оттолкнул её. Сыльги пошатнулась, ударилась плечом о стену и осела на пол, хватая ртом воздух. Он даже не посмотрел на неё. Он уже был в комнате. Он остановился в дверях студии и уставился на Ирэн. Комната была залита холодным светом кольцевой лампы. Камера всё ещё стояла на штативе, красный огонёк всё ещё горел — запись продолжалась. Ноутбук был открыт, на экране — страница Онлифанса, профиль Blue_Sweetheart, фотографии, которые он только что видел вживую. Синий парик лежал на туалетном столике. Кружевная маска — рядом с ним. А Ирэн стояла у кровати, всё ещё в своём чёрном белье, в чулках и туфлях, прижимая к груди скомканный халат, который она, видимо, пыталась накинуть в спешке. Их взгляды встретились. И в этот момент мир рухнул. — Юнги... — её голос был тихим, испуганным. Она смотрела на него и видела то, чего боялась больше всего: не гнев. Не ненависть. А боль. Боль, которую она причинила. — Значит, вот как, — его голос был тихим. Слишком тихим. Опасным. — Вот какая у тебя работа. Вот какой у тебя «богатый дед». Ты продаёшь себя в интернете. — Это не то, что ты думаешь... — НЕ ТО?! — он взорвался. Его голос ударил по стенам, как хлыст. — Ты стоишь здесь, голая, перед камерой, и говоришь мне, что это не то?! Ты снимаешь порно и говоришь, что это не то?! Ты врёшь нам каждый день — «я иду к деду», «я на работе», «я задержалась в библиотеке», — а сама раздвигаешь ноги перед камерой за деньги?! — Это просто фото! — крикнула она в ответ. — Это не порно! Это просто фото и видео! Я никого не трогаю! Я ни с кем не сплю! — Это не имеет значения! — он шагнул к ней, и она отступила. — Ты — моя сестра! Ты — старшая сестра! Ты — та, на кого смотрит Хёджин! Ты — та, кто учит Чонгука, что нужно быть честным! А сама... сама... — Юнги, послушай... — Нет, это ты послушай! — он схватил кольцевую лампу, стоявшую на штативе, и швырнул её в стену. Пластик разлетелся на куски, лампочки лопнули, и комната погрузилась в тусклый свет обычной люстры. Сыльги вскрикнула. Ирэн замерла. — Ты! — он повернулся к ней, и его глаза горели. — Ты говорила нам, что работаешь сиделкой. Ты врала нам всем. Ты наряжалась в это, — он схватил с пола синий парик, который упал, и швырнул в неё, — и продавала себя в интернете, пока мы думали, что ты ухаживаешь за каким-то ёбаным дедом! — Я делала это ради вас! — крикнула она. — Ради Хосока! Ради денег на операцию! Ты думаешь, откуда взялись эти деньги? Откуда, Юнги?! С неба?! Мой Онлифанс! Мои подписчики! Я продала себя, чтобы спасти нашего брата! Юнги замер на секунду. Потом схватил камеру, стоявшую на штативе, и с размаху ударил её о пол. Линза разбилась. Корпус треснул. Сыльги закричала — это был крик не столько страха, сколько ярости. — Ты! — она бросилась к нему. — Ты знаешь, сколько это стоило?! Ты знаешь, как долго я работала ради этой камеры?! Ты всё разрушил, придурок! Юнги оттолкнул её — не грубо, но достаточно, чтобы она снова ударилась о стену, — и развернулся к Ирэн. — Ты такая же, как мать, — сказал он, и его голос был полон такого презрения, что Ирэн отшатнулась. — Ты продаёшь себя. Ты врёшь нам. Ты приходишь домой, целуешь Хёджин в макушку, а сама только что раздвигала ноги перед камерой для незнакомых мужиков. Ты — шлюха. Самая обычная шлюха, как мама. — Юнги, прекрати! — Сыльги бросилась к нему, но он снова оттолкнул её. — А ты, — он ткнул пальцем в неё, и его глаза горели такой ненавистью, что Сыльги отшатнулась. — Ты втянула её в это. Ты — шлюха, которая сделала шлюхой мою сестру. Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней, я тебя уничтожу. Поняла? Он не стал ждать ответа. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Он вылетел за дверь, хлопнув ею так, что задрожали стёкла. Ирэн осталась стоять посреди разгромленной студии. Вокруг валялись осколки лампы, обломки камеры, синий парик, который теперь был пыльным и спутанным. Сыльги сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на разбитую камеру. Её камера. Её студия. Её бизнес. Ирэн подошла к ней и опустилась на корточки. — Сыльги... — Не трогай меня, — голос подруги был глухим. Она подняла глаза, и в них была не грусть, а ярость. Чистая, незамутнённая ярость. — Разберись со своей ёбаной семейкой, Ирэн. Серьёзно. Я устала. Я устала от твоих братьев, которые врываются в мой дом. Я устала от твоего психованного Юнги, который только что разнёс мою студию. Я устала от всего этого дерьма! Ты сама во всём виновата! Лучше бы ты рассказала им правду с самого начала! Тогда бы не было всего этого! — Сыльги... — Иди, — Сыльги отвернулась. — Иди и разберись со своей семьёй. А потом возвращайся и помоги мне всё это восстановить. Если я вообще захочу с тобой работать. Ирэн выпрямилась. Она чувствовала себя так, будто её выпотрошили изнутри. Она стянула боди, надела свои обычные джинсы, футболку и сверху — свою старую куртку. Ирэн выбежала на улицу. Юнги был уже в конце квартала — она видела его чёрную толстовку с капюшоном. Он шагал быстро, размашисто, и его кулаки всё ещё были сжаты. — Юнги! — крикнула она, бросаясь за ним. — Юнги, стой! Он не остановился. Тогда она догнала его и схватила за рукав. Он развернулся, и его глаза всё ещё горели от злобы. — Что?! — рявкнул Юнги. — Ты не можешь так просто уйти! Ты сказал, что я тебе больше не сестра! Ты не можешь просто бросить это и уйти! — Могу! — он вырвал руку. — Ты — шлюха, Ирэн! Ты продаёшь себя! Ты ничем не отличаешься от нашей матери! — Я отличаюсь! Я делаю это ради семьи! Она делала это ради дозы! — Результат один и тот же! Ты раздвигаешь ноги перед камерой! Ты думаешь, Хёджин будет гордиться тобой, когда узнает?! — Я не хочу, чтобы она знала! — крикнула Ирэн. — Я хочу, чтобы она никогда не узнала! Я хочу, чтобы у неё было нормальное детство! Деньги на её платья, на её учебники, на её будущее — вот откуда они! С моего Онлифанса! С моих приватных видео! С того, что я делаю по вечерам, пока вы думаете, что я у деда! — Лучше бы у тебя был дед, — процедил Юнги. — Лучше бы ты трахалась с каким-нибудь богатым стариком, чем это. Лучше один любовник, чем выставлять себя на всеобщее обозрение! По крайней мере, это было бы не так грязно. — Честнее?! Ты вообще понимаешь, что говоришь?! — Я понимаю одно: ты нам врала. Ты смотрела нам в глаза и врала. Ты говорила, что ты не как мама. А сама делала то же самое. И я не хочу, чтобы ты возвращалась домой. Я не хочу, чтобы ты влияла на Чонгука. На Хёджин. На Бомгю. Ты им не пример. Ты им — угроза. Ирэн стояла посреди улицы, и холодный вечерний ветер трепал её волосы. Она не верила своим ушам. Юнги — её Юнги, колючий, язвительный, но преданный, — говорил ей, что она угроза для их семьи. Что она шлюха. Что она не должна возвращаться домой. — Ты правда так думаешь? — прошептала она. — Да, — сказал он и ушёл. Ирэн смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом медленно развернулась и пошла обратно к дому Сыльги. Её ноги были ватными. В голове звенело. Перед глазами всё ещё стояло лицо Юнги — искажённое гневом, презрением, болью. В квартире Сыльги всё ещё горел свет. Ирэн вошла и просто ходила по комнате. Её движения были механическими, как у робота. Сыльги всё так же сидела на полу, но теперь не просто смотрела на осколки — она собирала их в кучу, осторожно, чтобы не порезаться. Самые крупные куски пластика она складывала в коробку. Самые мелкие заметала ладонью. — Ты вернулась, — сказала она, не поднимая глаз. Её голос был глухим, безжизненным. — Ты же просила, — сказала Ирэн, стягивая мокрую куртку. — Конечно. Куда ты теперь? К своему учителю? Ирэн не ответила. В комнате было тихо, только осколки позвякивали в руках Сыльги. — Ты сама виновата, — сказала Сыльги вдруг. Её голос был всё ещё глухим, но в нём снова зазвенела злость. — Ты должна была сказать им раньше. Ты должна была поставить Юнги на место ещё тогда, когда он начал задавать вопросы. Когда он впервые усомнился в твоей легенде про деда. Но ты, как всегда, решила всё скрыть. Ты думала, что правда никогда не выплывет? В нашем мире всё выплывает. Всё. Рано или поздно. Каждая ложь, каждый секрет, каждое видео, которое ты снимала. Рано или поздно это должно было случиться. И ты знала это. Ты знала, но продолжала врать. — Ты сама говорила, что мне лучше молчать, — сказала Ирэн. — Уж извини, что я не знала, что твой брат на столько отбитый на голову хуесос! Это твоя семья! Ты лучше меня должна была понимать, что повлечёт за собой ложь! — Я знаю. — Ты знаешь? — Сыльги подняла голову, и её глаза сверкнули. — Ты знаешь, что из-за твоей лжи твой брат только что разнёс мою студию? Ты знаешь, что эта камера стоила две тысячи долларов? Что кольцевая лампа — триста? Что штатив погнут и его тоже нужно менять? Что теперь у меня нет оборудования, чтобы снимать, пока я не куплю новое? А ты знаешь, сколько времени нужно, чтобы заработать на новую камеру? Месяцы. Месяцы, Ирэн. А у меня заказы. У меня подписчики, которые ждут контент. У меня аренда, которую нужно платить. И всё это теперь под угрозой, потому что твой брат — псих, а ты — трусиха! — Я возмещу, — тихо сказала Ирэн. — Я отработаю. Я куплю тебе новую камеру. Я... — Возместишь? — Сыльги горько рассмеялась, и смех этот был похож на лай. — Чем?! Ещё большим количеством приватных видео?! — Сыльги... — Я устала, — Сыльги встала и посмотрела на неё в упор. Её глаза были красными от слёз, но голос был твёрдым. — Я люблю тебя. Ты моя лучшая подруга. Единственная настоящая подруга. Но я устала тебя защищать. Я устала прикрывать тебя перед твоими братьями. Я устала врать им, что ты у меня в гостях, когда они приходят и спрашивают, где ты. Я устала быть твоим алиби. Я устала, Ирэн. Разберись со своей семьёй. Серьёзно. По-настоящему. А до тех пор... я не знаю. Я правда не знаю, смогу ли я с тобой работать. Смогу ли я тебе с тобой общаться сейчас. Ирэн вышла из квартиры Сыльги, не сказав больше ни слова. Ей нечего было сказать. Всё, что она слышала, было правдой. Она лгала. Она скрывала. Она разрушала. Она отравила свою семью ядом секретов. И теперь противоядия не было. Дождь на улице усилился. Он хлестал по лицу, по плечам, по сумке, которую она прижимала к груди. Ирэн стояла под козырьком подъезда и смотрела на серую стену воды. Мир вокруг стал размытым, как акварельный рисунок, брошенный под дождь. Ирэн достала телефон. Экран был мокрым, и пальцы скользили, но она всё равно набрала номер. Гудок. Второй. Третий. — Алло? — голос Тэхёна был, как всегда, ровным. Но в нём проскользнула нотка удивления. Она никогда не звонила ему первая. Никогда. — Забери меня, — сказала она. Её голос дрожал, и она ненавидела себя за это. — Пожалуйста. На машине. Не на мотоцикле. Мне нужно... мне нужно уехать. У меня вещи. Я не могу... я не могу здесь больше находиться. В трубке повисла пауза. Она слышала его дыхание. — Где ты? — спросил он. — Дома. — Буду через пятнадцать минут. Он не спросил, что случилось. Не спросил, почему она плачет. Не спросил, почему ей нужна машина, а не мотоцикл. Он просто сказал, что будет. И это было единственным, что сейчас держало её на плаву. Единственной ниточкой, за которую она цеплялась. Дом встретил её тишиной. Где-то наверху работал телевизор — кто-то смотрел какое-то шоу, слышался смех из динамиков. Бомгю, кажется, уже спал — из комнаты не доносилось ни звука. Чонгук, наверное, в своей комнате. Чимин с Союн. Сокджин — на кухне. Хёджин — рисовала в гостиной. Обычный вечер. Обычный дом. Обычная семья. Всё как всегда. Только сегодня всё это рухнет. Ирэн вошла и, не глядя ни на кого, сразу поднялась наверх. Она не смотрела по сторонам. Она не проверяла, кто где. Она просто шла в свою комнату, как во сне. Открыла шкаф. Достала старую спортивную сумку — ту самую, с которой когда-то ездила на соревнования по лёгкой атлетике в средней школе, сто лет назад. Она была пыльной и пахла нафталином. Ирэн бросила её на кровать и начала собирать вещи. Джинсы. Футболки. Бельё. Свитер. Носки. Зарядка от телефона. Документы — паспорт, студенческий билет. Телефон. Ноутбук. Она запихивала всё в сумку, не складывая, не заботясь о порядке. Её движения были резкими, механическими. Она не думала. Она просто делала. Потому что если бы она остановилась и подумала — она бы не смогла уйти. «Ты грязная. Ты — как мама. Не возвращайся домой». Юнги был прав. Она была грязной. Она продавала себя. Она врала. Она делала всё то же самое, что и мать, только другими способами. Она заслужила эти слова. Она заслужила это изгнание. Она не имела права находиться рядом с Хёджин, с Чонгуком, с Бомгю. Она была отравой. Ядом. Её рука коснулась чего-то металлического. Пистолет. Ирэн совсем забыла, но времени беспокоиться об этом не было. Она спрятала пистолет в одежду и сунула в чемодан. — Сестрёнка? Голос Хёджин раздался от двери. Ирэн не обернулась. Она продолжала запихивать вещи в сумку. — Что ты делаешь? — Собираю вещи. — Зачем? — голос Хёджин стал тревожным. — Ты куда-то едешь? — Да. — Надолго? — Не знаю. — Ты берёшь меня с собой? Ирэн замерла. Её руки, державшие стопку футболок, задрожали. Она медленно обернулась. Хёджин стояла в дверях, прижимая к груди Мистера Медведя Второго. На ней была пижама с китами, которую Ирэн подарила ей на прошлый день рождения. Её хвостики торчали в разные стороны. Она смотрела на Ирэн огромными, испуганными глазами, и в этих глазах уже стояли слёзы. Ирэн хотела соврать. Хотела сказать: «Конечно, беру. Конечно, ты поедешь со мной. Мы уедем вместе, и всё будет хорошо». Но она не могла. Она больше не могла врать. Она и так врала слишком много. — Нет, — сказала она. — Ты останешься здесь. С братьями. — Почему? — голос Хёджин стал тонким, как натянутая струна. Её пальцы, сжимавшие игрушку, побелели. — Потому что так надо. — Ты уходишь навсегда?! — Хёджин шагнула в комнату, и слёзы уже текли по её щекам. — Ты нас бросаешь?! Как мама?! Ты, как мама, уходишь и не возвращаешься?! — Нет, — Ирэн замотала головой. — Нет, я не как мама. Я не бросаю вас. Я просто... мне нужно уехать. На время. — На сколько?! На неделю?! На месяц?! На год?! — Я не знаю! — она повысила голос, и Хёджин отшатнулась, как от удара. Её глаза расширились от испуга. Ирэн тут же пожалела. Она опустилась на колени перед сестрой, взяла её за плечи. — Прости. Прости, маленькая. Я не хотела кричать. Прости меня. — Не уходи, — прошептала Хёджин. Её голос был тихим, как дуновение ветра. — Пожалуйста. Не уходи. Я буду хорошо себя вести. Я больше не буду драться в школе. Я буду помогать с Бомгю. Я буду мыть посуду. Я буду делать уроки без напоминаний. Я буду самой лучшей сестрой на свете. Только не уходи. Пожалуйста, сестрёнка. Пожалуйста. — Хёджин, — Ирэн обняла её, прижала к себе, чувствуя, как маленькое тело дрожит от рыданий. — Дело не в тебе. Ты замечательная. Ты самая лучшая сестра, о которой можно мечтать. Ты не сделала ничего плохого. Просто... мне нужно уйти. Я не могу остаться. — Почему?! — Хёджин отстранилась и заглянула ей в лицо. — Почему ты не можешь остаться?! Что случилось?! Тебя дед этот обидел? — Хёджин, не в этом дело... — Тогда в чём?! В Тэхёне?! Ты уходишь к нему?! Ты бросаешь нас ради него?! — Нет! — Ирэн схватила сестру за плечи. — Нет, я не бросаю вас ради него. Я ухожу, потому что... потому что я не могу здесь быть. Потому что я... — она хотела сказать «потому что я грязная», но слова застряли в горле. Она не могла произнести это вслух. Не перед Хёджин. — Потому что так будет лучше. — Лучше для кого?! — Хёджин вырвалась из её рук. — Для тебя?! Тебе будет лучше без нас?! Ты нас не любишь больше?! Ты устала от нас?! — Я никогда не устану от вас! Я люблю вас больше жизни! — Тогда почему ты уходишь?! — Хёджин закричала, и её голос сорвался на визг. — Почему ты собираешь вещи?! Почему ты бросаешь нас?! Объясни мне! Я не понимаю! Я НЕ ПОНИМАЮ! Ирэн открыла рот, но не смогла произнести ни слова. Она не могла объяснить десятилетней девочке, что её старшая сестра — шлюха. Что она продавала своё тело в интернете. Что она грязная. Что она заслужила эти слова. Что она не имеет права их воспитывать. Что Юнги был прав. Хёджин заплакала. Это были не тихие слёзы, не тот молчаливый плач, которому Ирэн научилась в детстве, сжимая зубы и уткнувшись в подушку, чтобы никто не слышал. Это была истерика. Настоящая, детская, безудержная истерика. Хёджин упала на пол, прямо на колени, и зарыдала в голос, прижимая к груди Мистера Медведя Второго так, будто он был единственным, что у неё осталось. Её плечи тряслись. Из горла вырывались хриплые, надрывные звуки. Она кричала и плакала одновременно, захлёбываясь слезами, не в силах остановиться. — НЕТ! — закричала она так громко, что, наверное, слышали соседи через два дома. — НЕТ, НЕ УХОДИ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ УЙТИ! ТЫ — МОЯ СЕСТРА! ТЫ — МОЯ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ НАС БРОСИТЬ! МАМА УШЛА, И ТЫ ТОЖЕ УХОДИШЬ! ВСЕ УХОДЯТ! ВСЕ МЕНЯ БРОСАЮТ! ПОЧЕМУ?! ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕ МЕНЯ БРОСАЕТЕ?! ЧТО Я СДЕЛАЛА НЕ ТАК?! — Хёджин... — Ирэн попыталась обнять её, но девочка оттолкнула её руки. — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — крикнула она. — ТЫ МЕНЯ БРОСАЕШЬ! ТЫ НЕ ЛЮБИШЬ МЕНЯ! ЕСЛИ БЫ ТЫ МЕНЯ ЛЮБИЛА, ТЫ БЫ НЕ УХОДИЛА! МАМА ТОЖЕ ГОВОРИЛА, ЧТО ЛЮБИТ, И УШЛА! И ТЫ УХОДИШЬ! ВСЕ ВЫ ОДИНАКОВЫЕ! На шум из своей комнаты вышел Чимин. Он стоял в коридоре, взлохмаченный после сна, в мятой футболке и спортивных штанах, и переводил взгляд с плачущей Хёджин на Ирэн с сумкой. Его лицо было растерянным — он явно не понимал, что происходит. — Что за хрень? — спросил он. — Вы чего орёте? Я думал, пожар. Сокджин поднялся по лестнице, привлечённый криком. Его лицо было бледным, но спокойным — тем самым страшным спокойствием, которое появлялось у него в моменты самых тяжёлых кризисов. Когда мать приводила клиентов. Когда Чимин пропадал на три дня. Когда Хосока увозили в реанимацию. Он был спокоен, как скала, о которую разбиваются волны. Но в его глазах, когда он увидел Ирэн с сумкой, мелькнуло что-то — что-то, похожее на страх. — Ирэн, — сказал он, и его голос был ровным, почти безэмоциональным, — что происходит? Куда ты собралась? — Я ухожу, — сказала она, застёгивая сумку. Руки дрожали, и молния заедала, но она дёргала её снова и снова, пока та не поддалась. — Ненадолго. Поживу у... поживу отдельно. — У кого? — спросил Сокджин. Он стоял в дверях, загородив проход, и не двигался. — У друга. — У какого друга? Ирэн не ответила. Она перекинула сумку через плечо и направилась к лестнице. Сокджин не двинулся с места. Ей пришлось остановиться прямо перед ним. — Пропусти, — сказала она. — Нет, — ответил брат. — Пока ты не объяснишь, что случилось. — Я не могу объяснить. — Можешь. Ты всегда можешь. Ты просто не хочешь. — Сокджин, пожалуйста... — Расскажи, — он смотрел на неё в упор. — Возможно, я помогу найти решение. — Ты не можешь всё знать! — Ирэн повысила голос. — Ты не можешь всё исправить! Ты не можешь защитить нас от всего! Хватит! Хватит пытаться! Сокджин молчал. Его лицо было каменным. Но она видела, как дрогнули его губы. Хёджин, всё ещё сидевшая на полу в спальне, вдруг вскочила и бросилась к Ирэн. Она вцепилась в её ногу обеими руками, обхватила так крепко, что побелели костяшки. — НЕ УХОДИ! — её крик был душераздирающим. Он проникал под кожу, в кости, в самое сердце. — ПОЖАЛУЙСТА! СЕСТРЁНКА, ПОЖАЛУЙСТА! Я БУДУ ХОРОШЕЙ! Я БУДУ СЛУШАТЬСЯ! Я НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ДРАТЬСЯ! Я БУДУ МЫТЬ ПОСУДУ КАЖДЫЙ ДЕНЬ! Я БУДУ УБИРАТЬ В КОМНАТЕ! ТОЛЬКО НЕ УХОДИ! НЕ УХОДИ, КАК МАМА! ПОЖАЛУЙСТА! Ирэн зажмурилась. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Она наклонилась и попыталась отцепить пальцы Хёджин от своей ноги — мягко, но настойчиво, один за другим. Хёджин цеплялась изо всех сил, но силы были неравны. — Сестрёнка, пожалуйста! — закричала Хёджин, когда Ирэн отцепила её последний палец. Сокджин подхватил Хёджин на руки. Она вырывалась, кричала, била его кулачками в грудь, но он держал её крепко, прижимая к себе так, чтобы она не могла вырваться. Его лицо было бледным. Его глаза смотрели на Ирэн, и она не могла прочитать в них ничего — ни осуждения, ни поддержки, ни понимания. Только пустоту. — Если ты уходишь, — сказал Чимин, стоящий на лестнице, — хотя бы скажи куда. Чтобы мы знали, где тебя искать. Если что-то случится. — Ничего не случится, — ответила Ирэн. — Со мной всё будет в порядке. — Ирэн... — Прости, — сказала она и, не оборачиваясь, сбежала по лестнице. На пороге гостиной стоял Чонгук с котёнком в руках. Он, должно быть, слышал всё — каждый крик, каждое слово, каждую слезу. Он стоял босиком, в своей неизменной толстовке с капюшоном, который был низко надвинут на лицо. Его руки висели вдоль тела. Он не плакал. Не кричал. Не пытался её остановить. Он просто смотрел на неё своими пустыми, тёмными глазами, в которых она никогда не могла прочитать ни одной эмоции. Но сейчас — сейчас ей показалось, что она видит в них что-то. Что-то глубокое, спрятанное под многими слоями. Что-то похожее на... понимание? Или на боль, которую он не умел выразить? — Ты вернёшься? — спросил Чонгук. Его голос был ровным, без интонаций. Как будто он спрашивал, который час. Ирэн остановилась. Она смотрела на младшего брата — на его бледное лицо, на вечно сбитые костяшки, на капюшон, который скрывал его от мира, — и не знала, что ответить. Она хотела сказать «да». Хотела пообещать ему, что обязательно вернётся. Но она больше не могла врать. Она и так врала слишком много. — Я не знаю, — честно ответила она. Чонгук долго смотрел на неё. Очень долго. Потом медленно кивнул — не столько ей, сколько самому себе. Как будто он получил ответ на какой-то давний вопрос, который мучил его уже много лет. — Мама говорила то же самое, — сказал он. — И она не вернулась. Ирэн вздрогнула. Эти слова ударили сильнее, чем любые крики, сильнее, чем проклятия Юнги. — Я не мама, — прошептала она. — Я знаю, — сказал он. — Но ты всё равно уходишь. Чонгук отступил в сторону, пропуская её. Ирэн прошла мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. Ей казалось, что даже Дракон провёл её грустным взглядом. Она открыла входную дверь. С крыльца она увидела чёрную иномарку Тэхёна, припаркованную у фонаря. Двигатель работал. Дворники скользили по лобовому стеклу, смахивая дождь. Он ждал. Ирэн вышла под дождь. Сумка намокла мгновенно, но ей было всё равно. Она открыла заднюю дверцу, бросила сумку на сиденье и села вперёд. Тэхён посмотрел на неё. Она была бледной, как призрак. Волосы мокрые, прилипшие к лицу. Глаза красные, но сухие — она не плакала. Она не могла. Все слёзы были выплаканы там, наверху. — Куда? — спросил он. — Всё равно, — сказала девушка. — Просто поезжай. Тэхён посмотрел на дом. На дверь, которая всё ещё была открыта. На окно второго этажа, где горел свет и где виднелись силуэты. Он ничего не сказал. Просто нажал на газ, и машина сорвалась с места. Ирэн не оборачивалась. Она знала, что если обернётся — если увидит Хёджин на руках у Сокджина, Чонгука на пороге, Чимина в окне, — она не сможет уехать. Поэтому она смотрела вперёд, на дорогу, на ночной Пусан, на размытые дождём огни фонарей. Юнги был прав. Она была грязной. Она была шлюхой. Она была как их мать. Она закрыла глаза и позволила машине везти её в неизвестность. Где-то позади, в доме с облупившейся краской и трещиной на потолке, Хёджин всё ещё плакала. Чонгук всё ещё стоял на пороге, глядя на дождь. Сокджин всё ещё держал на руках младшую сестру, которая кричала и звала сестру. А Ирэн уезжала всё дальше и дальше, и только дождь провожал её, стуча по крыше машины, как по крышке гроба.