Bent, Not Broken

Billie Eilish - chihiro (slowed)

***

Для кого-то три месяца пролетают как один день, не оставляя следа. Для семьи Ким эти три месяца растянулись в целую вечность, наполненную болью, тишиной и медленным, трудным восстановлением. Время в их доме текло иначе — оно не имело ничего общего с календарём, с датами и днями недели. Оно измерялось другими вещами: медленным заживлением швов на животе Хосока, количеством пустых банок из-под пива, которые скапливались на кухне после ночных смен Сокджина, тишиной, которая воцарилась в комнате, где раньше жили Ирэн и Хёджин и Бомгю. Наступила середина декабря. Осень окончательно уступила место зиме — той особенной, пусть и не снежной, корейской зиме, когда ветер с моря пронизывает до костей, а небо неделями висит низкое и серое, как старая простыня. Деревья стояли голые, чёрные на фоне бледного неба, и только редкие вечнозелёные кусты напоминали о том, что жизнь продолжается. По утрам на траве лежал иней, хрустящий под ногами, а лужи покрывались тонкой корочкой льда, которая ломалась с тихим звоном. В доме Ким стало холоднее — отопление работало с перебоями, а денег на обогреватель не было. По вечерам все собирались в гостиной, где было чуть теплее, и кутались в пледы. Дракон, серый котёнок, которого Чонгук притащил с улицы, спал на коленях у Хёджин, и его мурлыканье было единственным звуком, который хоть как-то заполнял тишину. Холод был не только снаружи. Он поселился внутри — в молчании, которое воцарилось после ухода Ирэн. В пустом стуле за кухонным столом. В нетронутой кровати в комнате Хёджин, где теперь спала только одна девочка, маленький Бомгю и плюшевый медведь.

***

В тот вечер, когда все окончательно поняли, что Ирэн и правда ушла, началась суета. Сокджин ходил мрачный, сжимая телефон, и пытался дозвониться до неё, но она не брала трубку. Он звонил раз десять, пятнадцать, двадцать — каждый раз длинные гудки, а потом короткий автоответчик: «Абонент временно недоступен». Чонгук молча сидел на полу, глядя в одну точку — его лицо было ещё более пустым, чем обычно, если такое вообще возможно. Хёджин плакала, не понимая, почему сестра ушла, и никто не мог ей объяснить. Бомгю, чувствуя напряжение, капризничал и отказывался есть кашу. Юнги не было дома — он ушёл накануне вечером и ещё не вернулся. Когда он появился ближе к ночи, мрачный и молчаливый больше обычного, Сокджин встретил его в гостиной. — Ирэн ушла. Собрала вещи и ушла. Юнги замер на полпути к лестнице. Его лицо, обычно непроницаемое, на секунду дрогнуло — уголок рта опустился, а глаза стали ещё темнее. Но он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел на Сокджина, как будто ждал продолжения. — Ты знал? — спросил Сокджин. — Ты знал, что она уйдёт? — Знал, — сказал Юнги после долгой паузы. — Что?! — Чимин вскочил с дивана. — Ты знал и не остановил её? — Это я её выгнал. Тишина, которая повисла в гостиной, была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать. Даже Дракон перестал мурлыкать и поднял голову, почувствовав напряжение. Сокджин медленно, очень медленно повернулся к Юнги. Его лицо было каменным, но в глазах загорался опасный огонь. — Что ты сделал? — его голос стал ниже, тише, и от этого прозвучал ещё страшнее. — Я сказал ей уходить. Пару часов назад. — Почему? — Чимин шагнул к брату, сжимая кулаки. — Что она сделала? Что, блядь, она сделала такого, что ты выгнал её из дома?! Юнги посмотрел на него. Долго, тяжело, с выражением, которое всегда появлялось у него, когда он собирался сказать что-то, что не понравится никому. — Я видел её, — начал он, и его голос был ровным, как будто он докладывал о погоде. — У Сыльги. Её подруги. Я зашёл туда по... по одному делу. И увидел, чем она занимается. — Чем? — спросил Сокджин, хотя по его лицу было видно: он уже догадывается, что ответ ему не понравится. Юнги достал телефон и показал экран. На нём было фото — размытое, но достаточно чёткое, чтобы разобрать детали. Девушка в синем парике и чёрном боди, в откровенной позе, на фоне светодиодных ламп. Лица не было видно, но по фигуре, по жесту, по знакомому изгибу плеч — да, это была Ирэн. Их Ирэн. Которая всегда была самой правильной, самой ответственной, самой строгой. Та, которая проверяла уроки у Хёджин и кормила Бомгю с ложечки. — Онлифанс, — сказал Юнги, и это слово упало в тишину, как камень в воду. Сокджин взял телефон и долго смотрел на экран. Его лицо не выражало ничего — оно было маской, за которой скрывалась буря. Чимин стоял рядом и тоже смотрел. Его первая мысль была: «Это не похоже на мать». Вторая: «Она делала это, пока мы ничего не знали». Третья: «Зачем?» — Как давно? — спросил Сокджин, возвращая телефон. — Не знаю. Может, несколько месяцев. Может, больше. Я не спрашивал. — И ты выгнал её? — голос Сокджина дрогнул. — Да. — Юнги смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я сказал ей, что она опустилась до уровня матери. Что она позорит семью. Что ей здесь не место. — Ты... — Чимин задохнулся от гнева. — Ты, блядь, сказал ей это?! Ты сравнил её с Рюджин?! С нашей матерью, которая бросила нас, которая трахалась за дозу, которая... — Она делает то же самое! — впервые за весь разговор голос Юнги сорвался на крик. — Продаёт себя за деньги! Какая разница, перед камерой или на улице?! — Огромная разница! — крикнул Чимин в ответ. — Она никого не убивает! Она не колется! Она не бросает детей! Она просто... она просто пыталась заработать! Потому что мы — нищие! Потому что у нас нет денег даже на нормальную еду! Потому что Сокджин работает на трёх работах и всё равно не вытягивает! Ты хоть раз спросил её, почему она это делает?! Юнги замолчал. Его челюсти были сжаты, а на скулах ходили желваки. — Я не спрашивал, — сказал он наконец. — Я просто... когда я увидел её там, в этом парике, перед камерой, что-то во мне сломалось. Я не мог смотреть на неё. Не мог. — Поэтому ты её выгнал, — сказал Сокджин. Это был не вопрос. — Да. Сокджин опустился на диван и закрыл лицо руками. Чимин всё ещё стоял, сжимая кулаки, и смотрел на Юнги с такой яростью, какой не испытывал давно. В гостиной снова повисла тишина. Юнги стоял у лестницы, и его лицо было непроницаемым. Но Чимин знал: где-то глубоко внутри ему тоже больно. Просто он никогда этого не покажет. — Ты должен был поговорить с нами, — сказал наконец Сокджин, не поднимая головы. — Прежде чем выгонять её. Ты не имел права решать за всех. — Я знаю. — Ты не имел права. — Я. Знаю. — Если она не вернётся... — Сокджин поднял голову и посмотрел на Юнги, — ...это будет на твоей совести. — Я знаю, — повторил Юнги, и впервые за весь разговор в его голосе было что-то, похожее на сожаление.

***

В первые дни после ухода Ирэн в доме царила тишина — та гнетущая тишина, которая бывает только когда кто-то уходит навсегда. Никто не знал, вернётся ли она. Никто не знал, куда она ушла. Сокджин звонил ей каждый день — утром и вечером, — но она не брала трубку. Иногда после гудков приходило короткое сообщение: «Со мной всё в порядке. Не ищите». И всё. Ни адреса, ни объяснений, ни обещания вернуться. Чимин не осуждал её за то, чем она занималась. Правда, не осуждал. Он понимал — возможно, лучше других в этой семье, — что Ирэн просто хотела денег. Не для наркотиков, не для удовольствий, не для кого-то. Для себя. И, наверное, для них тоже — он вспомнил, как она всегда клала в коробку чуть больше, чем нужно. Как покупала Хёджин новые карандаши. Как однажды принесла Бомгю новую пижаму с динозаврами, сказав, что «дедуля расщедрился на премию». Теперь эти слова обрели совсем другой смысл. Ирэн пошла на это задолго до аварии Хосока — значит, дело было не только в операции. Она просто хотела денег. Хотела чего-то большего, чем могла дать ей семья. И Чимин не мог её за это винить. Но всё равно внутри что-то саднило. Обида — глупая, иррациональная. Не на то, что она делала, а на то, что она ушла. Не объяснив. Как будто они не были достойны правды. Как будто дом, который они строили вместе, ничего для неё не значил. Сокджин, кажется, чувствовал то же самое. Он никогда не говорил об этом прямо, но Чимин видел, как он смотрит на её пустой стул за столом — с выцветшей обивкой, который теперь никто не занимал. Как он иногда останавливается у двери её комнаты, как будто хочет постучать, но вспоминает, что её там нет. Как он вздрагивает, когда кто-то произносит её имя. Он не злился — он тосковал. И эта тоска была хуже любой злости. Хосок, который всё ещё лежал в больнице, когда ему рассказали всю правду, долго молчал. А потом сказал: «Она дура. Она должна была сказать нам. Мы бы поняли». Чимин не стал спорить, хотя не был уверен, что они бы поняли. Особенно Юнги. Особенно Хёджин. Чонгук отреагировал как всегда — молчанием. Но его молчание в эти дни стало другим: более тяжёлым, более мрачным. Он почти не выходил из своей комнаты, а когда выходил, его глаза были пустыми, как у куклы. Чимин пытался заговорить с ним, но тот просто смотрел сквозь него и уходил. Но Хёджин и Юнги — они злились. По-настоящему. И каждый по-своему. Юнги злился на Ирэн за то, что она делала, — и на себя за то, что выгнал её. Он никогда не признавал этого вслух, но Чимин видел: он стал ещё более замкнутым, ещё более молчаливым. Он уходил рано утром и возвращался поздно ночью, а иногда не возвращался вовсе. Его кровать оставалась нетронутой, а его чашка — немытой в раковине. Когда кто-то упоминал Ирэн, он просто уходил. Не спорил, не оправдывался — уходил. Как будто само её имя причиняло ему физическую боль. Хёджин злилась иначе. Она плакала по ночам — Чимин слышал её всхлипы сквозь тонкие стены, — но днём была резкой и колючей. «Она нас бросила, — говорила она, сжимая в руках плюшевого медведя так, что костяшки пальцев белели. — Как мама. Она обещала, что никогда не уйдёт, а сама ушла. Она предала нас». И никто не мог её переубедить. Потому что в каком-то смысле она была права. Ирэн действительно ушла. И никто не знал, вернётся ли она когда-нибудь. Бомгю не понимал, что случилось. Он иногда смотрел на пустую кровать Ирэн, зовя: «Иэ-иэ!». Никто не знал, что ему ответить. Хёджин уводила играть, и её лицо в такие моменты становилось совсем взрослым и совсем грустным. Дом без Ирэн стал другим. Без её окриков, без её бесконечных конспектов на кухонном столе, без того, как она поправляла хвостики Хёджин по утрам и кормила Бомгю с ложечки, приговаривая: «Ложечку за сестрёнку, ложечку за старшего братика». Без её усталого голоса, который говорил: «Чимин, убери свои кеды из коридора, сколько можно повторять». Без всего этого дом стал... пустым. Как будто из него вынули одну из несущих стен, и теперь все остальные стены держались из последних сил. Сокджин работал. Много. Больше, чем обычно, хотя, казалось, больше уже невозможно. Он брал сверхурочные смены на рынке и в круглосуточном магазине, возвращался затемно, падал на диван и засыпал, не раздеваясь. Его лицо осунулось, а под глазами залегли глубокие тени. Чимин знал, что он чувствует вину — за то, что не уследил, за то, что не смог обеспечить семью так, чтобы Ирэн не пришлось искать другие способы заработка, за то, что позволил Юнги выгнать её. Чонгук стал ещё тише. Он почти не разговаривал — даже больше, чем обычно, — и приходил домой поздно. Где он бродил, никто не знал. Иногда Чимин замечал, что его костяшки снова сбиты, а на одежде — пятна, происхождение которых он не хотел знать. Хёджин перестала рисовать драконов. Её блокнот лежал на тумбочке нетронутым, а карандаши закатились под кровать. Когда Чимин спросил её, почему она больше не рисует, она ответила: «Не хочется». И отвернулась к стене. Но однажды он заметил, что она сидит за столом и что-то чиркает в блокноте. Он заглянул через плечо и увидел рисунок: женщина, уходящая куда-то вдаль. «Это Ирэн?» — спросил он. Хёджин захлопнула блокнот и убежала наверх.

***

Хосока выписали через месяц после аварии. Он вернулся домой на инвалидной коляске — бледный, исхудавший, с загипсованной ногой и длинным свежим шрамом на животе. Сокджин и Чимин подняли его на второй этаж на руках, и Хосок шутил всю дорогу, говоря, что он «как король на троне». Но его улыбка была уже не такой яркой, как раньше, а смех звучал тише. Ирэн всё ещё не вернулась. Сперва Хосок ездил на инвалидной коляске. Чимин катал его по дому, по улице, в парк, где они сидели на скамейке и смотрели на голые деревья. Хосок шутил, что теперь он «как профессор Ксавьер из Людей Икс». Хосок поправлялся медленно, но верно. Потом коляска сменилась костылями. Он ходил, опираясь на костыли, и каждое движение давалось ему с трудом. Он стискивал зубы, когда боль становилась слишком сильной, но никогда не жаловался. «Это фигня, — говорил он, медленно ковыляя по коридору. — Вот когда я упал с крыши в детстве, было больнее». Никто не знал, падал ли он с крыши на самом деле, но звучало убедительно. Чимин ходил рядом с ним, готовый подхватить, если брат оступится. Хосок отмахивался: «Я сам. Дай мне сам». И Чимин давал. Потому что понимал: Хосоку нужно вернуть контроль над своей жизнью. Над своим телом. Над всем. Они гуляли вместе — медленно, не спеша, — и говорили о всякой ерунде. О том, что Хосок хочет снова сесть на скутер, как только снимут гипс. О том, что он скучает по доставке — по ветру в лицо, по запаху рамёна, который он развозил, по злым клиентам, которые не открывали дверь. «Я даже по ним скучаю, — говорил он, глядя на серое небо. — По тем, кто не давал чаевых. По тем, кто жаловался, что лапша остыла. Представляешь? Я скучаю по людям, которые меня бесили». — Это потому что ты добрый, — сказал Чимин. — Нет. Это потому что у меня селезёнки нет. А без селезёнки, говорят, становишься сентиментальным. — Это не так работает. — Откуда ты знаешь? Ты врач? — Нет. Но я знаю, что селезёнка не влияет на сентиментальность. — А вот и влияет. Я теперь могу плакать над дорамами. Это научный факт. Чимин фыркнул и покачал головой. Хосок улыбнулся — впервые за долгое время его улыбка была почти прежней. Почти. Иногда они говорили об Ирэн. Вернее, Хосок говорил, а Чимин слушал. «Я не злюсь на неё, — сказал он однажды, когда они сидели на скамейке в парке, глядя на замёрзший пруд. — За то, что она делала. Она взрослая. Она сама решает. И потом, знаешь... я думаю, она делала это не только ради денег. Может, ей просто хотелось почувствовать себя... не знаю. Свободной. От нас. От этого дома. От всего». — Может быть, — согласился Чимин. — Но я злюсь, что она ушла. Что не попрощалась. Что даже не позвонила. — Он помолчал. — Я скучаю по ней. — Я тоже. Они посидели ещё немного в тишине, а потом Хосок сказал: «Пойдём домой. Холодно». И Чимин помог ему подняться со скамейки.

***

У Союн не было вспышек. Три месяца — и ни одной мании, ни одной глубокой депрессии. Она пила таблетки каждый день, не пропуская, и они, кажется, работали. Отец проверял её каждое утро — просто заглядывал в комнату, спрашивал, как она, — и понемногу начинал верить, что дочь в порядке. Намджун всё ещё смотрел на Чимина с лёгким подозрением, но уже не таким, как раньше. Он видел, что парень приходит почти каждый день. Видел, что Союн улыбается чаще. И этого было достаточно, чтобы смягчиться. Они виделись часто. Чимин заходил за ней после школы — когда у него не было работы, — и они гуляли по улицам Пусана. Город изменился за эти месяцы: листья гинкго облетели, оставив голые ветки, которые чернели на фоне серого неба; витрины магазинов украсили к Рождеству — гирлянды, искусственный снег, фигурки Санта-Клаусов. Из кафе доносились рождественские мелодии, смешанные с запахом кофе и корицы. На набережной Кваналли зажгли праздничную иллюминацию, и по вечерам мост сиял ещё ярче, чем обычно, переливаясь синим, зелёным и красным. Чимин иногда думал: как странно — город празднует Рождество, хотя в Корее это не главный праздник. Но всем плевать. Все хотят немного тепла посреди холодной зимы. Но между ними была одна тема, которая всплывала снова и снова — мягко, почти незаметно, но Чимин чувствовал её каждый раз. Союн всё ещё говорила, что они не встречаются. Они гуляли вместе, держались за руки, целовались — иногда украдкой, на остановке автобуса или в парке, — иногда даже больше, чем целовались, когда выдавался момент и отец Союн был на дежурстве. Но официально они не были парой. И это сводило Чимина с ума. Не потому что ему был нужен статус — ему было плевать на формальности, он никогда не понимал, зачем люди объявляют себя «парой», как будто это что-то меняет. А потому что каждый раз, когда он пытался назвать её своей девушкой — просто в разговоре, между делом, — она мягко поправляла: «Мы просто... мы не встречаемся. Пока что». И это «пока что» висело между ними, как невидимая стена. Как обещание, которое она не была готова дать. Как дверь, которая была приоткрыта, но не открыта до конца. Чимин не давил. Он помнил, что обещал подождать. Помнил её страх. Помнил, почему она не хочет называть это отношениями. И он ждал. Терпеливо, насколько мог. В один из таких дней — середину декабря, за неделю до Рождества, — они гуляли по набережной. Солнце уже село, и небо стало тёмно-синим, почти чёрным, но на горизонте ещё горела оранжевая полоса заката, как будто день не хотел уходить. Ветер дул с моря, холодный и солёный, и Союн поёжилась, поплотнее запахивая шарф — тёмно-зелёный, который, кажется, подарил ей отец. — Холодно? — спросил Чимин, заметив её дрожь. — Немного. Но я люблю зиму. Особенно когда нет снега. Снег в Пусане — это всегда катастрофа. — Почему? — Потому что город к нему не готов. Один сантиметр снега — и всё: пробки, хаос, люди бросают машины на дорогах, автобусы не ходят. В прошлом году выпало два сантиметра, и мой отец застрял на работе на три часа. Он сказал, что это был «снежный апокалипсис». А ты? Ты любишь зиму? — Не особо. Слишком холодно. У нас дома отопление хреновое. — У нас тоже. Но я всё равно люблю. Можно кутаться в пледы и пить горячий шоколад. И не нужно оправдываться, почему ты хочешь остаться дома, — зима даёт на это право. — У тебя есть горячий шоколад? — Есть. Папа покупает. Хочешь, как-нибудь зайдёшь — я тебя угощу? — Если твой отец не будет смотреть на меня как на преступника. — Он уже привык. Почти. — Она улыбнулась, и её улыбка была видна даже в свете уличных фонарей. — Давай, я серьёзно. Заходи как-нибудь. — Договорились. Они шли по набережной, глядя на море. Волны были тёмными, почти чёрными, но на гребнях пенилась белая кайма. Мост Кванан сиял вдалеке — та самая светящаяся змея, — и его огни отражались в воде, дрожа и переливаясь. — Ты всё ещё не занимаешься, — сказала Союн, возвращаясь к теме, которую они уже обсуждали десятки раз. — Чем? — Учёбой. Контрольные через две недели. Ты вообще готовишься? — Нет. — Чимин. — Что? Мне это не нужно. — Нужно. Ты в десятом классе. Если ты не сдашь экзамены, тебя могут оставить на второй год. А потом — ещё на второй. И ты так и будешь сидеть в школе до двадцати лет. — Может, мне это и надо. Стану самым старым десятиклассником в истории. Она закатила глаза. — Я серьёзно. Я могу помочь тебе. С математикой, с английским. Я не отличница, но я разбираюсь. Мы могли бы заниматься вместе. По выходным. Или после школы. — Ты предлагаешь мне стать твоим учеником? — Я предлагаю тебе не вылететь из школы. Это разные вещи. — А если я не хочу? — Почему? Он пожал плечами. Ему было трудно объяснить это словами — то чувство, которое он испытывал каждый раз, когда садился за учебник. Бессмысленность. Пустоту. Как будто всё, что написано в этих книгах, не имеет никакого отношения к его реальной жизни. К его дому, к его семье, к его работе. Зачем ему логарифмы, если нужно зарабатывать деньги? Зачем ему история династии Чосон, если он не знает, будет ли у них еда завтра? — Мне просто не интересно, — сказал он наконец. — Вся эта школьная фигня. Она кажется... неважной. Понимаешь? — Понимаю, — сказала Союн, и в её голосе не было осуждения. — Но, может, это не навсегда. Может, однажды тебе станет интересно. И лучше быть готовым к этому моменту. — Ты говоришь как моя сестра. — Ирэн? — Да. — Он помолчал. — Она тоже всегда говорила, что мне нужно учиться. Что я способный, но ленивый. Что если я захочу, то смогу всё. — Она была права. — Может быть. — Он вздохнул. — Ладно. Давай попробуем. Один раз. Но если мне станет скучно, я уйду. — Договорились. — Она улыбнулась и сжала его руку. Они продолжали идти, и Чимин думал о том, как странно — он никогда не соглашался на такие предложения. Ни от Ирэн, ни от Сокджина, ни от кого-либо ещё. А от неё — согласился. Может, потому что она не давила. Может, потому что ей было не всё равно. А может, просто потому что это была она. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, когда заметил её. Ирэн. Она стояла на другой стороне улицы, у входа в небольшой книжный магазин, витрина которого была украшена рождественскими гирляндами. Её фигура была знакомой — та же осанка, те же жесты, — но что-то изменилось. Чимин не сразу понял, что именно. А потом заметил: волосы. Они были голубыми. Не тёмно-синими, не чёрными с синим отливом, а именно голубыми — яркими, пастельными, как у героини аниме. Они были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, обрамлявшие лицо. Она изменилась. Похудела — скулы стали острее, а плечи — уже. Одежда была другой: не её обычный оливковый кардиган, а чёрное пальто, явно купленное в секонд-хенде, но сидевшее хорошо. На ногах — ботинки на толстой подошве, тоже новые. Она выглядела старше, жёстче, чужой. Как человек, который прошёл через что-то и больше не был прежним. Как человек, который построил себе новую жизнь — или хотя бы пытался. — Ирэн? — крикнул Чимин. Она услышала его. Их глаза встретились — её, широко раскрытые, испуганные, и его, полные недоверия и надежды, — и на секунду мир замер. Время остановилось. Даже ветер, кажется, стих на мгновение. Союн, почувствовав, как Чимин напрягся, подняла голову. — Это она? — спросила она тихо, уже зная ответ. Но Чимин уже шагнул вперёд. — Ирэн! Подожди! Она не подождала. Она сорвалась с места и побежала — быстро, как будто за ней гнались. Чимин сделал несколько шагов, но остановился. Он знал, что не догонит её. И, может быть, даже не хотел догонять — не сейчас, не так. Не когда она смотрела на него с таким страхом. Не когда она убегала, как испуганный зверь. Он просто стоял и смотрел вслед сестре, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси боли, обиды, страха и любви. Союн подошла и взяла его за руку. Он не заметил, но она сняла перчатку, чтобы чувствовать его кожу. — Ты в порядке? — спросила она. — Нет. — Он покачал головой. — Я... я видел её. Впервые за три месяца. И она убежала. — Почему? — Не знаю. Может, стыдится. Может, боится. Может, и то и другое. — Он потёр лицо ладонью. — Я не знаю, что с ней. Она... она выглядит иначе. У неё голубые волосы. Представляешь? Голубые. Как у Юнги мятные. Видимо, это у нас семейное. Союн молчала. Она просто держала его за руку и была рядом. И это было именно то, что ему сейчас нужно. — Она так и не вернулась? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Нет. После того как ушла — ни разу. Сокджин звонил ей, но она не берёт трубку. Только сообщения: «Со мной всё в порядке». И всё. Мы даже не знаем, где она живёт. — Может, ей нужно время. — Три месяца — это много времени. — Для кого-то — да. Для кого-то — нет. Может, она ещё не готова. Может, она боится вашей реакции. Юнги выгнал её. Сказал ужасные вещи. Может, она думает, что все остальные чувствуют то же самое. — Но это не так. — Чимин покачал головой. — Я не чувствую. Сокджин не чувствует. Хосок не чувствует. Мы просто хотим, чтобы она вернулась. Но она не знает этого. Потому что Юнги... — Юнги сказал то, что сказал. Теперь ей нужно время, чтобы понять, что остальные думают иначе. — Может быть. — Он вздохнул. — Но я всё равно хочу её увидеть. Поговорить. Сказать, что я не злюсь. Что я скучаю. Что она не одна такая — со своими секретами. — Она знает, — сказала Союн. — Она твоя сестра. Она знает. Они постояли ещё немного, глядя на то место, где исчезла Ирэн. Ветер трепал волосы, и Союн прижалась к Чимину, делясь теплом. Он обнял её — крепко, как будто боялся, что она тоже исчезнет. — Пойдём? — спросила она наконец. — Пойдём. Они развернулись и медленно пошли по набережной. Разговор потёк снова, но теперь он был тише, спокойнее, с нотками грусти. Чимин думал об Ирэн. О её голубых волосах. О том, как она убежала. И о том, что он должен найти способ вернуть её. Не сейчас — сейчас он не готов, и она, кажется, тоже. Но когда-нибудь. А пока он шёл, держа за руку Союн, и впервые за долгое время чувствовал, что, несмотря на всё, жизнь продолжается. Хосок поправляется. Союн рядом. Семья держится — пусть и с трещинами, пусть и без одной из стен. Но они всё ещё вместе. И этого было достаточно. Пока что.