Bent, Not Broken

Slide - chase atlantic (slowed & reverb)

***

Ирэн вернулась домой. Это случилось как-то буднично, без фанфар и громких объявлений. Просто тем же вечером Чимин спустился в гостиную и увидел её. Она сидела на диване, поджав под себя ноги, и пила чай — как будто никуда не уходила. Её волосы теперь были голубыми, а на лице — усталая, осторожная улыбка. Сокджин сидел рядом и что-то тихо говорил ей, а она кивала, опустив глаза. Юнги в комнате не было. Никто не стал устраивать допросов. Никто не кричал, не обвинял, не требовал объяснений. Ирэн вернулась — и этого было достаточно. Хосок, услышав её голос, доковылял на костылях из своей комнаты и молча обнял её, едва не уронив костыли. Чонгук, который сидел на полу, просто кивнул ей — но в его кивке было больше чувств, чем в иных объятиях. Бомгю, увидев сестру, закричал «Иэ-иэ!» и побежал к ней, чуть не опрокинув журнальный столик. Только Хёджин не вышла. Она осталась в своей комнате и не спустилась ни в этот вечер, ни на следующий день. Так началось их медленное, осторожное возвращение к норме. Ирэн снова заняла своё место за кухонным столом, снова начала проверять уроки у Хёджин (та демонстративно отворачивалась, но тетради оставляла на видном месте), снова кормила Бомгю с ложечки. Юнги избегал её, уходил, когда она входила в комнату, но больше не говорил ни слова против. Словно заключили негласное перемирие. Хосок перестал пользоваться костылями и начал ходить сам — медленно, прихрамывая, но сам. Его жёлтая футболка снова висела на спинке стула. Сокджин стал чуть меньше работать — всё ещё много, но уже не на трёх работах, а на двух. Деньги Ирэн, которые она принесла с собой, помогли закрыть часть долгов. Но Чонгук... С Чонгуком становилось только хуже. Он пропадал всё чаще — уходил рано утром, иногда ещё до того, как кто-то просыпался, и возвращался затемно. Иногда не возвращался вовсе до следующего дня. Когда его спрашивали, где он был, он отвечал коротко: «Гулял». И всё. Ни объяснений, ни оправданий, ни подробностей. Его одежда пахла чем-то странным — не сигаретами, не алкоголем, а чем-то химическим, резким, что Чимин не мог опознать. Костяшки его пальцев были сбиты почти постоянно, а на предплечьях появлялись новые царапины и синяки, происхождение которых он не объяснял. Сокджин пытался говорить с ним — садился рядом, клал руку на плечо, спрашивал, что случилось. Чонгук молча смотрел на него своими пустыми глазами и отвечал: «Ничего. Всё нормально». Ирэн пробовала другой подход — более мягкий, сестринский, — но натыкалась на ту же стену. Чимин, помня их ночной разговор после купания Чонгука, тоже попытался, но брат просто сказал: «Я гуляю. Ты же гулял». И Чимину нечего было возразить. Запереть его дома они не могли — дверей не хватало, замков не хватало, да и, честно говоря, они понимали: если Чонгук захочет уйти, он уйдёт. Через окно, через крышу, через подвал — не важно. Он был странным, их младший брат. Всегда был. Но теперь эта странность стала тёмной, пугающей, и никто не знал, что с ней делать.

***

Идея устроить вечеринку принадлежала Хосоку. — Нам нужно что-то хорошее, — заявил он однажды утром, когда все собрались за завтраком. Он уже ходил без костылей, хотя всё ещё прихрамывал, и его лицо обрело прежний здоровый цвет. — Что-то, что напомнит нам, что мы — семья. Что мы всё ещё вместе. Что мы не просто сожители, которые делят одну крышу и иногда пересекаются на кухне. — У нас нет денег на вечеринку, — резонно заметил Сокджин, не поднимая головы от чашки с кофе. Он выглядел уставшим — вчера была ночная смена, — но слушал. — А нам и не нужно много денег. Купим пива, закажем что-нибудь поесть, включим музыку. Только для своих. Никаких гостей — только мы. Что скажешь? Сокджин посмотрел на Ирэн. Та, помешивая ложечкой кофе, слабо улыбнулась. — Я не против. Если Хёджин согласится. Хёджин не согласилась. Она сидела за столом, уткнувшись в свой блокнот, и, услышав слова Ирэн, демонстративно встала и вышла из кухни, не сказав ни слова. Её шаги простучали по лестнице, и наверху хлопнула дверь. Ирэн вздохнула. — Она привыкнет, — сказал Сокджин. — Просто дай ей время. — Я даю. Но иногда мне кажется, что этого недостаточно. Она смотрит на меня как на чужую. Вечеринку назначили на субботу. Хосок взял на себя организацию — он вообще расцвёл, когда у него появилась цель. Он нарезал бумажные гирлянды из старых журналов, повесил их в гостиной, нашёл где-то старые рождественские огоньки, которые не включали уже года три, и развесил их над диваном. Огоньки мигали — некоторые перегорели, но оставшиеся создавали уютный, почти волшебный полумрак. Он даже нашёл где-то старую гирлянду в виде снежинок, и теперь она висела над входом в кухню. Сокджин купил пива — больше, чем обычно, — и несколько бутылок соджу на случай, если кто-то захочет чего-то покрепче. Ирэн приготовила закуски: кимчи, рисовые шарики, рамён в больших мисках, даже что-то похожее на домашние чипсы из картошки. Даже Юнги, который обычно игнорировал такие мероприятия, помог расставить стулья — молча, без комментариев, но помог. Чимин решил позвать Союн. Он долго думал, стоит ли. С одной стороны, это была семейная вечеринка — только для своих, как сказал Хосок. С другой — он хотел, чтобы она была там. Хотел, чтобы она увидела его семью. Хотел, чтобы его семья увидела её. И, может быть, хотел показать ей, что он не один такой — со своими проблемами, со своей странной жизнью. Что у них у всех есть трещины, и это нормально. Он написал ей утром: «Сегодня у нас семейная вечеринка. Ничего особенного. Приходи». Она ответила через несколько минут: «Я у подруг, готовимся к контрольным. Может, не получится». Он написал: «Я зайду за тобой». Она ответила: «Меня нет дома, я же сказала — я у подруг». Он написал: «Я всё равно зайду. Буду ждать, сколько нужно». Так и получилось. Дверь открыл Намджун. Он был в домашней одежде — простая футболка, спортивные штаны, — и выглядел уставшим после суточного дежурства. Под глазами залегли тени, а на плече висело полотенце — видимо, он только что собирался в душ. Увидев Чимина на пороге, он приподнял бровь. — Союн нет дома. — Я знаю. Она у подруг. Готовится к контрольным. — Тогда зачем ты здесь? — Я хотел поговорить с вами. — Чимин собрался с духом. — У нас сегодня семейная вечеринка. Ничего особенного — просто мои братья, сёстры, пиво, музыка. Никаких наркотиков, никаких тусовок, только семья. Я хочу пригласить Союн. Со мной. На весь вечер. Я обещаю, что ничего... ну, вы понимаете. Просто вечер. Она вернётся, когда захочет. Намджун долго смотрел на него. Его лицо было непроницаемым, но Чимин заметил, как он слегка прищурился — оценивающий взгляд, который он видел при их первой встрече. Взгляд полицейского, который привык взвешивать людей, их слова, их намерения. — Ты просишь у меня разрешения забрать мою дочь на ночь к себе домой, — медленно произнёс Намджун. — Где будет алкоголь. И твои братья. И ты. И никакого присмотра взрослых. — Сокджин — взрослый. Ему двадцать два. И он не пьёт много. — Двадцать два — это не взрослый. — Он заботится о семье с пятнадцати лет. Намджун хмыкнул. — Я обещаю, что ничего плохого не случится, — продолжил Чимин. — Я буду рядом с ней всё время. И если она захочет уйти — я вызову такси и провожу её до двери. Она даже заходить в дом не обязана — я встречу её у порога и провожу обратно. — Она сама может вызвать такси. — Я знаю. Но я хочу проводить. Это... это важно для меня. Намджун вздохнул. Он потёр переносицу — жест, который Чимин уже видел и который, кажется, означал, что он сдаётся. Потом снял очки, протёр их краем футболки и снова надел. — Ты упрямый, — сказал он. — Да, наверное. — Это хорошо. Ей нужен кто-то упрямый. Кто не сбежит при первых трудностях. Чимин не знал, что ответить, поэтому просто кивнул. — Ладно, — сказал Намджун. — Но если ты обманешь меня, Чимин... — Я не обману. — ...ты пожалеешь. Очень. И поверь, я знаю, как сделать так, чтобы тело не нашли. Чимин сглотнул. Намджун улыбнулся — впервые за весь разговор, — но улыбка была такой, что лучше бы он не улыбался. Союн пришла домой через полчаса. Она открыла дверь своим ключом, и её щёки раскраснелись от холода — на улице шёл мелкий дождь вперемешку со снегом, редким для Пусана. Она стянула шапку, и её волосы, растрёпанные ветром, рассыпались по плечам. Она что-то напевала себе под нос — какую-то мелодию, которую Чимин не узнал, — и выглядела... другой. Не так, как обычно. В ней было больше энергии, больше движения. Она не вошла — она влетела в дом, и её сумка описала широкую дугу, прежде чем приземлиться на стул. — Тут так холодно! — сказала она, стягивая перчатки. — Мы с Джису и Джиён ходили в кафе, а потом гуляли по набережной, а потом Джису чуть не упала в лужу, а Джиён смеялась так, что на нас оглядывались люди, а потом мы... Она замерла, увидев Чимина, сидящего на диване в гостиной и пьющего чай с её отцом. Эта картина была настолько сюрреалистичной, что она моргнула несколько раз, прежде чем заговорить. — Что ты тут делаешь? Как ты... пап, почему ты с ним чай пьёшь? — Он сам налил, — ответил Намджун с невозмутимым видом. — Сказал, что умеет заваривать. И он не соврал. — Я пришёл за тобой, — сказал Чимин, вставая и подходя к ней. — У нас сегодня вечеринка. Семейная. Я хочу, чтобы ты пришла. — Я же написала — я не могу. Контрольные, подруги, я устала... — Подруги подождут. Контрольные тоже. Пожалуйста. Она колебалась, покусывая губу. Чимин заметил, что она выглядит иначе — не просто веселее, а как-то... ярче. Её глаза блестели, и в них был огонь, который он уже видел однажды — той ночью, когда она крушила дом мистера Чхве битой. Но тогда он был гораздо сильнее, гораздо заметнее. Сейчас это было лишь лёгкое мерцание, едва заметное. Она говорила чуть быстрее обычного, её руки двигались чуть активнее, она перебирала край шарфа, не в силах усидеть на месте. Но всё это можно было списать на хорошее настроение после встречи с подругами. На радость от того, что контрольные почти сданы. На предвкушение выходных. — Я не знаю, — сказала Союн. — Там будут твои братья. И сёстры. Это... это серьёзно. Это как смотр. — Это не смотр. Это просто пиво и музыка. И моя семья. Я хочу, чтобы ты с ними познакомилась. Нормально. — Я уже видела их в больнице. — Это другое. Тогда всем было плохо. А сегодня всем хорошо. Почти. Ну, кроме Хёджин, но она всегда чем-то недовольна. Союн закатила глаза, но улыбнулась — быстро, ярко, с искрой, которая заставила Чимина на секунду замереть. — Ладно. Но если мне станет некомфортно, я уйду. Даже не попрощаюсь. — Договорились. — Он улыбнулся. — Но ты не уйдёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что я тебя знаю. — Ты меня почти не знаешь. — Знаю достаточно. Она фыркнула и пошла переодеваться, а Чимин остался в гостиной с Намджуном. Тот смотрел на него всё с тем же оценивающим выражением, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — может, лёгкая тень улыбки. — Ты заметил? — спросил Намджун тихо. — Что? — Она другая. Веселее, чем обычно. Быстрее. Громче. — Она была с подругами. Готовилась к контрольным. Наверное, просто хорошее настроение. — Может быть, — сказал Намджун, но его голос прозвучал так, будто он знал что-то, чего не знал Чимин. — Просто... присмотри за ней сегодня. Ладно? — Конечно. — Если что-то покажется странным — позвони мне. Сразу. Даже если ночью. Даже если покажется, что это мелочь. — Что может показаться странным? Намджун помолчал, глядя на лестницу, куда ушла Союн. — Ты поймёшь, — сказал он наконец. — Если начнётся — ты поймёшь. Она будет говорить быстрее, двигаться резче, смеяться громче. Она может стать раздражительной, если её перебивать. Может начать строить грандиозные планы — на жизнь, на будущее, на всё сразу. Может перестать чувствовать опасность. И... — он сделал паузу, — она может не осознавать, что с ней что-то не так. Для неё это будет просто «отличное настроение». — Я понял, — сказал Чимин. — Я надеюсь. Потому что если ты её обидишь... — Я не обижу. — ...я тебя урою. В прямом смысле. — Я не обижу, — повторил Чимин.

***

Дом семьи Ким встретил Союн шумом, смехом и запахом жареного риса, смешанного с пивом и лёгким сигаретным дымом — Сокджин курил на кухне у открытого окна, и ветер заносил дым обратно в дом. Она была здесь впервые — раньше Чимин не приводил её, отчасти потому что стеснялся их бедности, отчасти потому что здесь всегда было слишком много всего: слишком много людей, слишком много проблем, слишком много хаоса. Но сегодня он решился. Сегодня он хотел, чтобы она увидела. Гостиная преобразилась. Хосок постарался: бумажные гирлянды, вырезанные из старых журналов, свисали с потолка, создавая иллюзию праздника. Рождественские огоньки — часть перегоревшая, но всё ещё мигающая — обвивали диван и спускались к полу. На журнальном столике теснились бутылки пива, несколько бутылок соджу, тарелки с закусками: домашнее кимчи, рисовые шарики с тунцом, рамён в больших мисках, чипсы, которые Ирэн нарезала из картошки и пожарила сама. Из старых колонок играла музыка — какой-то американский рок, достаточно громкий, чтобы заполнять паузы, но не настолько, чтобы заглушать разговоры. — О! — Хосок первым заметил их, когда они вошли из прихожей, и его лицо расплылось в широкой улыбке. Он сидел на диване, вытянув больную ногу на подушку, но тут же попытался встать. — Чимин привёл девушку! Ту самую! — Я не его девушка, — сказала Союн быстро, почти рефлекторно, и Чимин почувствовал знакомый укол. — Мы друзья. — Ага, конечно, — Хосок подмигнул и, опираясь на подлокотник, всё-таки встал. — Друзья, которые целуются в лифтах. Я слышал эту историю. — Откуда ты знаешь про лифт?! — Чимин уставился на брата с таким возмущением, что Союн невольно рассмеялась. — Ты сам рассказал. В больнице. Когда думал, что я сплю. А я не спал. Я вообще мало сплю последнее время — эти лекарства, знаешь ли. — Я не рассказывал! — Рассказывал. Ты был пьяный. Ты сидел у моей кровати и говорил минут двадцать без остановки. Я узнал много интересного. Про лифт, про крышу, про то, как ты... — Всё, хватит! — Чимин поднял руки, сдаваясь. — Я понял. Я больше никогда не буду пить и потом идти к тебе. — Правильно. Потому что у тебя язык развязывается. Союн смеялась — громко, запрокинув голову. Её смех заполнил комнату, и он был ярким, почти заразительным. Чимин улыбнулся, услышав его, но что-то внутри него напряглось. Он вспомнил слова Намджуна: «Присмотри за ней». К ним подошла Ирэн. В одной руке она держала банку пива, в другой — кухонное полотенце. Она остановилась перед Союн и оглядела её — не враждебно, а скорее с профессиональным интересом. — Ты, должно быть, Союн, — сказала она, и её голос был мягким, почти материнским. — Чимин много о тебе говорил. Точнее, не говорил, но мы всё равно знаем. У нас в семье секретов нет. Ну, почти. — Приятно познакомиться, — ответила Союн, и в её голосе была вежливая осторожность, которую она использовала с незнакомыми людьми. Но её глаза быстро скользнули по комнате, оценивая всё и всех одновременно. — И мне. — Ирэн улыбнулась и протянула ей банку пива. — Будешь? — Немного. Мне нельзя много. — Таблетки? Союн замерла. Её глаза метнулись к Чимину. — Ирэн — медсестра, — сказал он. — Ну, почти. Она понимает. — Я понимаю, — подтвердила Ирэн. — Не волнуйся. Я не осуждаю. У каждого свои таблетки. Я просто хочу, чтобы тебе было комфортно. Если не хочешь пить — не пей. У нас есть сок. И чай. И вода. — Нет, я выпью. Немного. — Союн взяла банку и сделала глоток. — Спасибо. Вечер потёк своим чередом. Сокджин, сидя на диване, обсуждал с Хосоком что-то про футбол — точнее, Хосок обсуждал, активно жестикулируя и чуть не опрокинув банку с пивом, а Сокджин кивал, попивая своё. Юнги стоял у окна, как обычно, и молча наблюдал за всеми. Когда Союн встретилась с ним взглядом, он не отвёл глаза, а продолжал смотреть — странно, оценивающе, как будто пытался разглядеть что-то под её кожей. Союн поёжилась, но не отвела взгляд первой. Чонгук сидел на полу, привалившись спиной к дивану. Он почти не участвовал в разговоре, но и не уходил, что для него уже было прогрессом. Бомгю, в пижаме с динозаврами, бегал по гостиной, пытаясь догнать Дракона, который ловко уворачивался, прячась под диван и за кресло. Хёджин так и не спустилась. — Она всё ещё обижается? — тихо спросил Чимин у Ирэн, когда они оказались рядом на кухне — он пришёл за новой банкой пива, она за чаем. — Да. — Ирэн вздохнула и отпила из кружки. — Я пыталась с ней поговорить. Она не слушает. Говорит, что я «как мама». Что я предала её. Что я бросила их, как Рюджин. Что я такая же, потому что тоже продавала себя. — Это не так. — Я знаю. Но ей десять. Она видит только то, что я ушла. И не видит, почему. Она не знает всей истории. Может, когда-нибудь она поймёт. Когда станет старше. А может, и нет. Хосок тем временем взял Союн в оборот. Он сидел рядом с ней на диване — пододвинулся ближе, когда она села, — и засыпал её вопросами, как заправский интервьюер. — Так, значит, ты из Ёнсан-дона? Это же богатый район! У вас там, наверное, всё по-другому. — Не особо, — ответила Союн, делая глоток пива. — Ну, дома повыше, магазины покрасивее. А так — те же люди, те же проблемы. Просто в более дорогой упаковке. — А чем ты увлекаешься? Кроме Чимина, конечно. — Чтением. Рисованием. Иногда музыкой. Я раньше играла на пианино, но потом бросила. — Почему? — Не было настроения. — Она пожала плечами. — А какие фильмы любишь? — продолжал Хосок. — У нас тут, знаешь ли, культурная программа по выходным. Можем устроить совместный просмотр. — Я люблю старые дорамы. Особенно ту, где шпионы влюбляются друг в друга, но не могут быть вместе. Там такая любовь — трагическая, безнадёжная. Я плакала. — Ты? Плакала? — Хосок сделал драматичный жест, хватаясь за сердце. — Не могу представить! — Я умею плакать. Просто не показываю. — Как наш Чонгук. Он тоже умеет, наверное. Просто никто не видел. Чонгук, услышав своё имя, поднял голову и посмотрел на Хосока пустым взглядом, потом снова опустил. — А как вы познакомились? — спросил Хосок, возвращаясь к Союн. — С Чимином. Он сказал, что облил тебя колой. — Да. На вечеринке. У общего друга. Он подошёл ко мне, попытался познакомиться, махал руками и опрокинул мой стакан. А потом потащил в ванную застирывать пятно. — И ты не дала ему по лицу? — Думала об этом. Но он был... забавным. Искренним. И потом он отдал мне свою футболку, чтобы я не мёрзла в мокрой. Это было мило. — Ого, — Хосок присвистнул. — Чимин, ты слышал? Она сказала, что ты милый! — Я не милый! — донеслось с кухни. — Ты милый! — крикнула Союн и засмеялась — громко, почти заливисто. Её смех разнёсся по комнате, и в нём было что-то чуть более громкое, чем требовала ситуация. Она смеялась дольше, чем все остальные, и когда смех закончился, она резко встала. — Ещё пива! — объявила она и направилась к столу. Чимин перехватил её на полпути. — Ты уже выпила банку. Может, хватит? — Это всего лишь пиво! Не будь занудой. — Она улыбнулась, но в её глазах мелькнуло раздражение. — Я в порядке. Я веселюсь. Разве это не то, зачем ты меня позвал? — Да. Просто... — Никаких «просто». — Она взяла ещё одну банку и открыла её. — Давай выпьем. За твою семью. За то, что вы всё ещё вместе. Чимин чокнулся с ней, но тревога внутри него росла. Она говорила быстрее. Двигалась резче. Смеялась громче. Её глаза горели — огнём, который он видел однажды. И когда она сказала: «Я в порядке, просто у меня хорошее настроение», — он хотел ей верить. Очень хотел. Но слова Намджуна не выходили из головы: «Если начнётся — ты поймёшь». И он начинал понимать.

***

А потом всё пошло к чёрту. Вечер был в самом разгаре. Музыка играла уже не так громко — кто-то убавил звук, чтобы было легче разговаривать. Сокджин, Хосок и Ирэн сидели на диване, обсуждая что-то семейное. Юнги переместился от окна к креслу и теперь сидел, закинув ногу на ногу, наблюдая за всеми с ленивым, но цепким взглядом. Чонгук просто сидел около дивана и смотел в одну точку. Бомгю уснул прямо на пледе у ног Ирэн, привалившись к Дракону, который тоже спал, свернувшись клубком. Хёджин так и не спустилась. Союн сидела рядом с Чимином на полу, прислонившись спиной к дивану, и её колено касалось его колена. Она была расслаблена, улыбалась, но её пальцы постоянно находили какое-то занятие — то отрывали край этикетки на банке, то рисовали невидимые узоры на джинсах, то отбивали ритм по полу. А потом входная дверь сорвалась с петель. Звук был оглушительным. Дерево треснуло с отвратительным, влажным хрустом — звук, который каждый запомнит на всю жизнь. Петли заскрежетали, вырываясь из косяка вместе с кусками дерева и шурупами. Дверь рухнула внутрь, ударившись о стену прихожей с такой силой, что штукатурка посыпалась на пол, а висевшая на стене старая фотография упала и разбилась. В дом ворвались люди. Крупные мужчины в тёмных куртках и тяжёлых ботинках — четверо, пятеро, — и каждый был вооружён. Чимин увидел биту, лом, цепь, чьи-то руки в перчатках, сжимающие деревянную дубину. Их лица были жёсткими, безжалостными — лица людей, которые пришли не разговаривать. Холодный зимний воздух хлынул в гостиную, взметнув занавески, разметав бумажные гирлянды Хосока, которые тут же слетели с потолка. Огоньки замигали и погасли. Сокджин вскочил первым. Его тело среагировало раньше, чем разум — он встал между незваными гостями и своей семьёй, широко расставив ноги, как будто его тело могло стать стеной. — Что здесь происходит? — его голос был спокойным, но в нём звенел металл. — Кто вы такие? Хосок, забыв про больную ногу, тоже поднялся, опираясь на подлокотник. Его лицо, обычно такое яркое и улыбчивое, стало жёстким и сосредоточенным. Юнги медленно, очень медленно встал с кресла, и его глаза превратились в две тёмные щёлки. Ирэн схватила спящего Бомгю и прижала его к груди, отступая к лестнице. Чонгук даже не пошевелился — он остался сидеть на полу. Чимин оказался на ногах мгновенно, задвигая Союн за спину. Тот, что стоял впереди — самый крупный, с битой на плече, широкоплечий, с короткой стрижкой и шрамом через левую бровь, — обвёл комнату взглядом. Его глаза, холодные и цепкие, на секунду задержались на каждом, а потом остановились на Чонгуке. — Забираем должок, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, прокуренным. — Мелкий задолжал нам. Все взгляды скрестились на Чонгуке. Тот сидел на полу, не двигаясь, и его лицо было таким же пустым, как всегда. Но он явно нервничал. — Что? — выдохнул Чимин, не веря своим ушам. — Чонгук, о чём он говорит? — Товар, — сказал мужчина с битой, и его рот растянулся в ухмылке, которая больше напоминала оскал. — Мы дали ему товар на продажу. Хороший товар. Он должен был продать и вернуть деньги. Срок прошёл. Он не продал. И не вернул. Мы ждали. Достаточно. — Какой товар? — спросил Сокджин, хотя по его лицу было видно: он уже догадался. — Наркотики, блядь, — сказал мужчина с ломом, и его голос был высоким, скрипучим, как несмазанная дверь. — Что, не знали, чем ваш младшенький занимается? Мелкий пацан, а уже в деле. Мы ему доверились, а он нас подвёл. Сокджин повернулся к Чонгуку. Его лицо было каменным, но в глазах горела ярость — та самая, которую Чимин видел очень редко и которая всегда предвещала бурю. — Это правда? Чонгук поднял голову. Впервые за весь вечер он посмотрел брату в глаза. — Я хотел помочь, — сказал он тихо. — С деньгами. Вы все работаете. Ирэн... делала то, что делала. Я тоже хотел. — Ты хотел помочь? — голос Сокджина сорвался, и в нём зазвенело отчаяние. — Ты связался с наркоторговцами, чтобы помочь?! Ты понимаешь, что ты наделал?! Ты подставил всю семью! Они пришли к нам домой! — Я не знал, что они придут. — Ты не знал?! А ты думал, они просто забудут?! Это не игрушки, Чонгук! Это настоящие люди! Настоящие деньги! Настоящая опасность! Ты не можешь просто так взять и продавать наркотики! — Семейные разборки — это, конечно, очень трогательно, — перебил мужчина с битой, делая шаг вперёд и поигрывая битой на плече, — но у нас бизнес. Мы пришли за деньгами. Или за товаром. Или за... компенсацией. Он многозначительно посмотрел на свою биту, и этого было достаточно. Чимин понял, что сейчас начнётся. — Сокджин, — тихо сказал он, — они не уйдут просто так. — Знаю, — ответил старший брат, не оборачиваясь. А потом начался хаос. Мужчина с битой замахнулся, целясь Сокджину в голову — широкий, размашистый удар, который мог бы раскроить череп, если бы достиг цели. Но Чимин оказался быстрее. Он метнулся вперёд, выбросив левую руку в блоке — предплечье приняло удар, и боль прострелила от запястья до самого плеча, острая, ослепляющая. Кость хрустнула? Кажется, нет. Но синяк будет огромным. Не обращая внимания на боль, он правой рукой ударил нападавшего в солнечное сплетение — коротко, жёстко, вложив в удар весь свой вес. Мужчина хрюкнул и согнулся пополам, хватая ртом воздух. Сокджин тут же воспользовался моментом: он схватил с журнального столика пустую бутылку из-под пива и обрушил её на голову того, что был с ломом. Бутылка разлетелась зелёными осколками, мужчина пошатнулся, и Сокджин добавил ему коленом в живот, а потом локтём в затылок — профессионально, жёстко, как человек, который научился драться на улице, а не в спортзале. Хосок, забыв про свою больную ногу, схватил складной стул, на котором сидела Ирэн, и обрушил его на третьего — тот как раз направлялся к Чонгуку. Стул разлетелся в щепки, но мужчина пошатнулся, и Юнги, возникший словно из ниоткуда — бесшумный, стремительный, — добавил ему в челюсть. Удар был точным, выверенным, профессиональным. Мужчина рухнул, даже не успев понять, что произошло. — Юнги, слева! — крикнул Хосок. Юнги развернулся и встретил нападавшего прямым ударом в нос. Что-то хрустнуло, кровь брызнула на его чёрную толстовку, но он даже не поморщился. Он двигался как тень — быстро, бесшумно, — и каждый его удар достигал цели. Ирэн, прижимая Бомгю к груди, отступала к лестнице. Она была бледной, но её лицо сосредоточенно — лицо человека, который привык к кризисам. Она прикрывала голову малыша ладонью, защищая его от осколков и случайных ударов. Но один из мужчин — тот, что с цепью, — заметил её. Он двинулся в её сторону, поигрывая цепью в руке, и его глаза были пустыми и холодными. — Эй, красавица, — сказал он. — Куда спешишь? Союн, которая до этого стояла за спиной Чимина, вдруг оказалась рядом с Ирэн. Она не думала — она просто двигалась, ведомая чем-то более древним, чем разум. Её глаза горели. Она схватила со стола пустую бутылку из-под соджу и, не раздумывая ни секунды, обрушила её на голову нападавшего. Бутылка взорвалась дождём зелёных осколков. Мужчина замер на секунду, как будто не понял, что произошло, а потом его глаза закатились, и он начал оседать на пол. Союн не остановилась — она подобрала цепь, которую он выронил, и теперь держала её обеими руками, как оружие. Её грудь вздымалась, на щеке алела царапина от осколка, но она улыбалась. — Беги наверх! — крикнула она Ирэн. — Закрой дверь! Не спускайся, пока всё не закончится! Ирэн не стала спорить. Она взлетела по лестнице, прижимая Бомгю к груди, и через секунду наверху хлопнула дверь. Чимин краем глаза видел это, но не мог отвлечься. Перед ним снова возник тот, с битой — он оправился от удара в солнечное сплетение и теперь наступал, размахивая своим оружием. Чимин уворачивался, пригибался, ставил блоки. Бита просвистела в сантиметре от его головы — он почувствовал движение воздуха. Вторая попытка — он пригнулся, и бита врезалась в стену, пробив дыру в обоях. Третья — он не успел увернуться, и удар пришёлся по плечу. Боль была такой, что на секунду мир стал белым. Но Чимин устоял и, превозмогая боль, ударил нападавшего головой в лицо — старый приём, которому его научил Сокджин. Лоб врезался в переносицу, и мужчина закричал, хватаясь за лицо. Чимин добавил коленом в пах, и тот рухнул. Хосок, прихрамывая, бил второго сломанным стулом — тем, что остался после первого удара. Он использовал его как дубину, и каждый удар сопровождался его хриплым дыханием. Его больная нога подворачивалась, но он не останавливался. Юнги закончил с четвёртым и теперь помогал ему — вдвоём они загнали последнего в угол. Союн не убежала. Она стояла посреди гостиной, сжимая цепь в руках, и её глаза горели. Когда один из мужчин попытался подняться — тот, которого она ударила бутылкой, — она шагнула к нему и замахнулась цепью. — Ты куда? — спросила девушка. — Мы ещё не закончили. — Сумасшедшая, — прохрипел он, отползая. — Возможно. — Она улыбнулась и опустила цепь. — Убирайся. Сокджин, тяжело дыша, держал главного — того, что с битой, — прижатым к полу. Его колено упиралось в спину мужчины, а рука сжимала его затылок. — Уходите, — прорычал он. — Убирайтесь из моего дома. Сейчас же. И если я ещё раз увижу кого-то из вас рядом с моей семьёй — я вас убью. Я не шучу. Мужчины, пошатываясь, начали подниматься. Тот, что с битой, злобно посмотрел на Чонгука, который всё это время сидел на полу и не двигался. Его лицо было таким же пустым. — Мы ещё вернёмся, — сказал он, сплёвывая кровь на пол. — И тогда разговор будет другой. С процентами. — Возвращайтесь, — сказал Юнги, и его голос был ледяным. — Только имейте в виду: я знаю, кто вы. И я знаю людей, которые знают, где вы живёте. Ещё один такой визит — и вы будете иметь дело не с моей семьёй, а с теми, кому вы должны. А им вы не сможете набить морду. Мужчины переглянулись, и что-то в их взглядах изменилось. Они узнали Юнги? Знали, с кем он связан? Чимин не понимал, но было ясно: угроза подействовала. Они ушли — так же быстро, как появились, растворились в холодной декабрьской ночи.

***

В гостиной воцарилась тишина. Такая тишина, которая бывает только после бури — оглушительная, звенящая. Музыка всё ещё играла из колонок— какая-то медленная песня, совершенно неуместная сейчас. Никто не выключил её. Сокджин выпрямился. Его лицо было в крови — не его, чужой, — а на предплечье алел длинный порез от осколка бутылки. Он не замечал его. Он повернулся к Чонгуку, который всё так же сидел на полу, и подошёл к нему. Каждый его шаг был тяжёлым, как удар молота. — Что. За. Хуйня. — Его голос был тихим, но в нём клокотала такая ярость, какой никто никогда не слышал. — Ты связался с наркоторговлей. В тринадцать лет. Ты подставил семью. Они пришли к нам домой. Они могли убить нас. Они могли убить Бомгю. Хёджин. Ирэн. Союн — она вообще не имеет к нам отношения, но она здесь, и она тоже могла пострадать! Ты понимаешь это?! — Я хотел помочь, — повторил Чонгук, не поднимая головы. — Помочь?! — Сокджин схватил его за плечи и встряхнул, заставляя посмотреть на себя. — Ты чуть не угробил всех! Помочь — это помыть посуду! Помочь — это посидеть с Бомгю! А не продавать наркотики каким-то уродам, которые потом приходят и ломают нам дверь! — Я не знал, что они придут. — А ты думал, они просто забудут?! Ты думаешь, это игрушки?! Это настоящие люди, Чонгук! Настоящие деньги! Настоящая опасность! Ты не можешь просто так взять и влезть в это! Чонгук молчал, глядя в пол. Его плечи были напряжены, а пальцы сжимались так крепко, что костяшки побелели. — Я хотел помочь, — сказал он в третий раз, и на этот раз его голос дрогнул. — Вы все работаете. А я ничего не делал. Я просто... я хотел быть полезным. Как вы. Сокджин отпустил его плечи и выпрямился. Его гнев никуда не ушёл, но теперь к нему примешалась боль. — Ты полезен тем, что ты жив, — сказал он тихо. — Тем, что ты здесь. Что ты наш брат. Понимаешь? Этого достаточно. Больше ничего не нужно. Чонгук не ответил. Юнги, который всё это время молча стоял у стены и вытирал кровь с костяшек салфеткой, вдруг подал голос: — Я разберусь. Все повернулись к нему. — Что? — спросил Сокджин. — У меня есть связи. Люди, с которыми я работаю... они могут замять это дело. Поговорить с нужными людьми. Они отстанут. — У тебя есть связи? — переспросил Хосок, который сидел на подлокотнике дивана, держась за больную ногу. — С кем? Чем ты вообще занимаешься, Юнги? — Не сейчас. — Нет, сейчас! — Хосок встал, морщась от боли. — Мы все тут чуть не погибли, а ты говоришь «у меня есть связи»? Какие связи? Ты тоже в наркоторговле?! — Нет. — Юнги покачал головой. — В другом. Но это не важно. Важно то, что я могу помочь. — Это важно! — Сокджин шагнул к нему. — Мы должны знать, во что ты влез! Во что влез Чонгук! Мы должны знать, чего ожидать! Это не игра, Юнги! Это наша жизнь! Юнги долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Хосока, на Чимина, на Ирэн, которая спустилась сверху, уложив Бомгю, и теперь стояла в дверях с бледным лицом. Потом на Союн, которая всё ещё сжимала цепь в руке. — Я работаю на людей, которые занимаются... нелегальными вещами, — сказал он наконец. — Не наркотики. Другое. Я не могу рассказать больше. Это опасно. Для вас. Для меня. Но у меня есть достаточно влияния, чтобы решить проблему Чонгука. Это всё, что вам нужно знать. — Этого недостаточно, — сказал Сокджин. — Достаточно. Потому что большего я не скажу. Сокджин сжал кулаки, но сдержался. Он знал: спорить с Юнги бесполезно. Всегда было бесполезно. — Ладно, — сказал он наконец. — Но, Чонгук, — он снова повернулся к младшему, — чтобы ты больше никогда. Ни-ко-гда. Не лез в это. Ты понял? Чонгук кивнул. — И ты, — Сокджин посмотрел на Юнги, — раз уж ты говоришь, что можешь помочь, — помоги. Но потом мы поговорим. Серьёзно. О том, чем ты занимаешься. — Договорились, — сказал Юнги.

***

В гостиной воцарилась та особенная тишина, которая бывает только после того, как всё закончилось — когда адреналин ещё не схлынул до конца, а тело уже начинает чувствовать боль. Ирэн молча собирала осколки в мусорный пакет, и стекло позвякивало при каждом движении. Хосок сидел на диване, держа у плеча пакет с замороженными овощами, и морщился. Юнги стоял у окна, не двигаясь, и его лицо было непроницаемым. Сокджин пытался приладить сломанную дверь на место, но петли были вырваны, и она просто стояла, прислонённая к косяку, пропуская холод. Чонгук исчез — наверное, ушёл в свою комнату, не сказав ни слова. Хёджин так и не спустилась. Союн сидела на стуле в углу гостиной, и перед ней на корточках сидел Чимин. Она держала в руках мокрое полотенце и аккуратно, почти нежно, промокала его разбитую скулу. Ту самую, на которой только-только зажил старый синяк. Теперь на его месте красовался новый — свежий, красный, который к утру станет фиолетовым. Бровь была рассечена — кровь уже запеклась тёмной коркой, но всё ещё сочилась по виску. Костяшки пальцев были сбиты в очередной раз — кожа лопнула, и на них выступила сукровица. Футболка порвалась на плече, открывая огромный, расползающийся синяк — след от удара битой, который он принял на себя, прикрывая Сокджина. — Ты похож на боксёра после неудачного раунда, — сказала Союн, прикладывая полотенце к его брови. — Того, который проиграл. — Я не проиграл. Я выиграл. Мы их выгнали. — Ты выиграл с разбитым лицом и отбитым плечом. Это называется «пиррова победа». — Откуда ты знаешь такие слова? — Я читаю книги, Чимин. В отличие от некоторых. Он слабо улыбнулся, но улыбка вышла кривоватой — губа тоже была разбита. Союн потянулась к аптечке, которую Ирэн оставила на столе, и достала пластырь. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись его скулы, приклеивая пластырь, и он на секунду закрыл глаза. Её прикосновения были мягкими, но точными — она обрабатывала его раны с такой сосредоточенностью, как будто она делала это сотни раз. Как будто это было важно. — Ты был крутым, кстати, — сказала Союн, разрывая упаковку второго пластыря. — Ну, для человека, который чуть не получил битой по голове. — Я увернулся. — В последний момент. Я видела. Ещё немного — и я бы обрабатывала не бровь, а открытый перелом черепа. — Ты бы справилась. — Возможно. Но мне бы не хотелось проверять. — Она приклеила пластырь и отстранилась, оглядывая его лицо. — Готово. Выглядишь почти как человек. — Спасибо. — Не за что. — Она взяла его руку и начала обрабатывать костяшки — аккуратно, но без лишней нежности, потому что знала: он не любит, когда с ним сюсюкаются. — И знаешь, это было... весело. В каком-то извращённом смысле. — Весело? — Чимин посмотрел на неё. — Союн, это была драка. С наркоторговцами. Они могли нас убить. — Но не убили же! — она улыбнулась, и её глаза блеснули. — Мы их выгнали. Ты, я, твои братья — мы справились. Это было как в боевике. Как в том фильме, где герои дерутся против целой банды, и у них нет шансов, но они всё равно побеждают. Знаешь, о чём я? — Ты говоришь как... — Как кто? — она перестала обрабатывать его руку и посмотрела в глаза. Чимин замолчал, подбирая слова. Он вспомнил ту ночь, когда она крушила дом мистера Чхве битой и говорила, что это весело. Когда её глаза горели так же, как сейчас. Когда она была... другой. И сегодня она снова была другой. Не такой, как всегда. Более яркой, более громкой, более... бесстрашной. Даже сейчас, после драки, после крови и криков, она сияла. — Ты точно приняла таблетки сегодня? — спросил он тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал. Улыбка исчезла с её лица мгновенно, как будто кто-то выключил свет. Она отдёрнула руку, которую держала, и положила полотенце на стол. — Опять? — её голос стал холоднее. — Ты опять за своё? После всего, что было, ты спрашиваешь меня про таблетки? — Я просто... — Нет. — Она встала, и её глаза, только что сиявшие, теперь горели другим огнём — огнём раздражения. — Не здесь. Она схватила его за руку, которую только что обрабатывала и потянула за собой. Чимин не сопротивлялся. Он позволил ей вывести себя из гостиной, через прихожую, мимо сломанной двери, на холодное крыльцо. Ирэн проводила их взглядом, но ничего не сказала. Хосок только присвистнул тихо, но тоже промолчал. На улице было холодно. Декабрьский ветер дул с моря, пронизывая до костей. Снег, редкий для Пусана, всё ещё падал хлопьями, которые таяли, едва коснувшись асфальта. Фонарь напротив дома горел тусклым жёлтым светом, и в этом свете лицо Союн казалось бледным, почти призрачным. Она отпустила его руку и повернулась к нему. Пар вырывался изо рта белыми облачками. — Я не хотела говорить там, — сказала она, и её голос был ниже, чем обычно, но всё ещё напряжённым. — Там слишком много ушей. Я не хотела, чтобы они слышали. — Слышали что? — То, что я тебе сейчас скажу. — Она скрестила руки на груди, не то от холода, не то от желания закрыться. — Я приняла таблетки. Да. Я приняла их утром. И вчера приняла. И позавчера. Я пью их каждый день, как хорошая девочка. Мой отец проверяет. У меня на телефоне стоит напоминание — три раза в день. Я не пропускаю. Так что да, я в порядке. Со мной всё нормально. Я просто... я просто в хорошем настроении. Это что, преступление? — Нет, — сказал Чимин. — Конечно, нет. — Тогда почему ты спрашиваешь?! — её голос сорвался на крик, отразившись от пустой улицы. — Почему ты смотришь на меня так, будто ждёшь, что я сейчас сорвусь?! Почему все смотрят?! Мой отец смотрит! Ты смотришь! Даже твоя сестра, она тоже смотрит! Я не могу просто быть счастливой без того, чтобы кто-то решил, что это симптом! — Я не думаю, что это симптом. Я просто... — Ты просто спросил! «Ты приняла таблетки?», «Ты в порядке?», «Ты кажешься другой». Я не другая! Я просто... я просто живу! Можно мне жить без того, чтобы каждое моё движение проверяли под микроскопом?! — Можно, — сказал Чимин, и его голос был спокойным, хотя внутри бушевали эмоции. — Я не хочу тебя контролировать. Я не хочу быть как твой отец, который меряет твоё настроение по линейке. Просто... я видел тебя той ночью. Когда ты была... ты знаешь. И я вижу тебя сегодня. И это похоже. Не так сильно, но... похоже. И твой отец тоже это заметил. Он попросил меня присмотреть за тобой. Потому что волнуется. Как и я. — Мой отец — параноик, — она покачала головой. — Он боится, что я закончу как мама. Он видит симптомы там, где их нет. Он меряет мою улыбку по шкале от одного до десяти и если я улыбаюсь на восемь — это уже подозрительно. Я устала от этого. Я устала от того, что моя радость — это симптом. Что если я громко смеюсь — это мания. Что если я танцую — это мания. Что если я говорю быстрее обычного — это тоже мания. Может, я просто рада, что я здесь? Может, мне просто хорошо с тобой и твоей семьёй, несмотря на то, что только что случилось? Может, это нормально — быть счастливой после того, как ты выжил? Чимин молчал. Он смотрел на неё — на горящие глаза, на разрумянившиеся щёки, на сжатые кулаки — и чувствовал, как внутри него борются два чувства. Одно — это желание верить ей. Другое — страх. Страх, что она не замечает того, что замечают все остальные. Страх, что она уже на грани, но отказывается это признавать. — Я верю тебе, — сказал он наконец. — Правда. Я верю, что ты приняла таблетки. Я верю, что ты в порядке. Просто... если что-то изменится — скажи мне. Не прячь. Не делай вид, что всё нормально, если это не так. Обещай мне. Она долго смотрела на него. Ветер трепал её волосы, и несколько снежинок запутались в прядях. Её лицо смягчилось — гнев уходил, уступая место чему-то другому. Чему-то похожему на усталость. Или на смирение. — Обещаю, — сказала она тише. — Если что-то изменится — я скажу. Но сейчас со мной всё так. Правда. — Ладно. — Ладно. Они постояли ещё несколько секунд, глядя друг на друга. Вокруг них падал снег — редкий, почти невесомый, тающий на лету. Где-то вдалеке лаяла собака. Из дома доносились приглушённые голоса — Ирэн что-то говорила Сокджину, Хосок стонал, жалуясь на ногу. Жизнь продолжалась. — Я пойду домой, — сказала Союн. — Давай я вызову такси. — Нет. Я хочу пройтись. Одна. Мне нужно подумать. Проветрить голову. Прийти в себя. — Ты уверена? После всего, что случилось... — Я справлюсь. — Она слабо улыбнулась. — Я всегда справляюсь. И потом, у меня есть опыт обращения с бутылками и цепями. Если что — отобьюсь. — Это не смешно. — А по-моему, очень смешно. — Она шагнула к нему и, приподнявшись на цыпочки, быстро поцеловала его в щёку. — Спасибо. За то, что волнуешься. За то, что спросил. Даже если меня это бесит. Я понимаю, почему ты это делаешь. — Я делаю это, потому что ты мне важна. — Я знаю. — Она отступила на шаг. — Я напишу, когда буду дома. Идёт? — Идёт. Она развернулась и сперва зашла в дом за курткой, потом просто пошла по улице, даже не обернувшись — маленькая фигурка, постепенно растворяющаяся в темноте и снегопаде. Чимин стоял на крыльце и смотрел ей вслед, пока она не исчезла за поворотом. Холодный ветер задувал в рукава, плечо ныло от удара битой, а на губах всё ещё оставался привкус крови. Но внутри, несмотря ни на что, было тепло. Чимин постоял так ещё несколько минут, вдыхая холодный воздух и чувствуя, как тревога внутри него разрастается. Не только за Союн — хотя за неё в первую очередь. За Чонгука, который связался с теми, с кем не должен был связываться. За Юнги, у которого были свои тёмные секреты, и теперь все о них знали. За Хосока, который сегодня снова хромал сильнее обычного после драки. За Ирэн, которая вернулась, но всё ещё была чужой. За Хёджин, которая даже не спустилась. За всю свою семью, которая снова, в очередной раз, чуть не развалилась. Он вернулся в дом. В гостиной было тихо. Никто не произнёс ни звука. Каждый переваривал случившееся в одиночестве. Чимин подошёл к Сокджину и молча помог ему подпереть дверь стулом — временная мера, но лучше, чем ничего. Потом поднялся наверх, заглянул в комнату Хёджин — та сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в стену. Она слышала всё. И ничего не сказала. Чимин лёг на свою койку и уставился в потолок. Чонгук лежал внизу и молчал. Перед его внутренним взором всё ещё стояла Союн — её горящие глаза, её гневный голос, её обещание: «Если что-то изменится — я скажу». Он хотел верить. Очень хотел. Но где-то глубоко внутри, в том месте, где жил страх, он чувствовал: что-то приближается. Что-то, чего он не мог контролировать. Что-то, что было больше его, больше её, больше их обоих. Сон пришёл не скоро. А когда пришёл — был беспокойным, наполненным обрывками драки, звоном разбитого стекла и смехом Союн, который эхом отдавался в голове.