Bent, Not Broken

PASTEL GHOST - Dark Beach Slowed And Reverb

***

Утро после вечеринки наступило тяжёлое, мутное, пропитанное похмельем и тревогой. Солнце едва пробивалось сквозь серые декабрьские тучи, и его бледный свет, падающий сквозь грязные окна, не приносил ни тепла, ни утешения. В гостиной всё ещё царил хаос: перевёрнутая мебель, осколки стекла, которые Ирэн не успела домести до конца, сломанная дверь, прислонённая к косяку и пропускающая холодный сквозняк. Бумажные гирлянды Хосока свисали с потолка жалкими обрывками, а рождественские огоньки, сорванные во время драки, валялись на полу перепутанным клубком. В воздухе всё ещё витал слабый запах пива, смешанный с металлическим запахом крови. Чимин спустился вниз босиком, в мятой футболке, и первым, кого он увидел, был Сокджин, сидящий за кухонным столом с кружкой остывшего кофе. Его лицо было серым от усталости, а глаза — красными. Он явно не спал всю ночь. Перед ним лежала сломанная дверная петля, которую он вертел в пальцах, как будто пытался понять, как её починить, хотя ответ был очевиден: никак. Нужна новая дверь, новый косяк, новые петли. Хосок сидел на диване, вытянув больную ногу на подушку. Его лицо было бледным, а под глазами залегли тени. Он не шутил, не улыбался — просто сидел и смотрел в одну точку. Пакет с замороженными овощами, который он прижимал к плечу вчера, теперь валялся на полу, а овощи разморозились и превратились в кашу. Ирэн хлопотала на кухне — варила кофе, резала хлеб, пыталась создать видимость нормальности. Её лицо было сосредоточенным. Она не говорила ни слова, но её движения были резкими, нервными. Чонгук сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел в пол. Он был одет в ту же одежду, что и вчера, — серую толстовку с пятнами чужой крови. Он не спал. Его глаза, обычно пустые, сейчас были наполнены виной. А может, злостью. Может, и тем и другим. Юнги не было. — Где он? — спросил Чимин, кивая на пустующее место брата. — Ушёл рано утром, — ответил Сокджин, не поднимая головы. — Сказал, что разберётся с нашим «гостями». Не сказал как. — И ты его отпустил? — А ты бы его остановил? Чимин не нашёлся, что ответить. Юнги никто не мог остановить, когда он что-то решал. Это был закон природы, такой же незыблемый, как восход солнца. Чимин налил себе кофе и сел за стол. Тишина в доме была гнетущей, тяжёлой, как будто воздух стал плотнее. Никто не знал, что говорить. Никто не знал, что делать. Они ждали. Юнги вернулся около десяти утра. Дверь отодвинулась в сторону, и он вошёл в дом вместе с порывом холодного ветра. Его лицо было, как всегда, непроницаемым. Чёрная толстовка, капюшон накинут, руки в карманах. Но Чимин заметил свежую царапину на его скуле и сбитые костяшки — такие же, как у него самого. Юнги тоже дрался. Или, может, просто показывал силу. — Всё, — сказал он, останавливаясь в центре гостиной. — Вопрос улажен. Они больше не придут. Долг Чонгука списан. Повисла пауза. Сокджин поднял голову и пристально посмотрел на брата. — Как ты это сделал? — Через людей, с которыми я работаю. Они поговорили с нужными людьми. Те поговорили с теми, кто приходил сюда вчера. Им объяснили, что связываться с нашей семьёй — себе дороже. Они поняли. — Просто взяли и поняли? — переспросил Хосок с дивана. В его голосе звучал скепсис. — После того, как мы им набили морды? Они просто сказали: «Окей, забудем»? — Не просто. Им заплатили. Частично. Остальное — мои люди обещали списать в счёт будущих... договорённостей. — Каких договорённостей? — спросил Сокджин. — Неважно. Главное — они отстали. Чонгук свободен. Никто не придёт. Никто не будет мстить. Всё кончено. Чонгук поднял голову. Впервые за всё утро он посмотрел на кого-то из братьев. — Я бы и сам нашёл выход, — сказал он тихо, но в его голосе прозвучала упрямая нотка, которую Чимин слышал не раз. — Что? — Сокджин повернулся к нему. — Что ты сказал? — Я бы нашёл выход. Без твоей помощи. — Чонгук посмотрел на Юнги, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на вызов. — Ты не должен был вмешиваться. Юнги прищурился, но ничего не ответил. — Ты бы нашёл выход? — Сокджин встал. Его голос стал громче, твёрже. — Ты бы нашёл выход?! Ты, тринадцатилетний пацан, который влез в наркоторговлю, подставил всю семью и чуть не угробил нас всех?! Это ты называешь «нашёл бы выход»?! — Я бы что-нибудь придумал. — Что?! Ещё один долг? Ещё один визит людей с битами?! — Сокджин повысил голос до крика, и эхо отразилось от стен. — Ты чуть не убил нас, Чонгук! Ты чуть не убил Бомгю! Хёджин! Ирэн! Союн, которая вообще не имеет к нам отношения, но она была здесь, и она тоже могла пострадать! Ты понимаешь это своим тупым, упрямым, тринадцатилетним мозгом?! — Я хотел помочь, — голос Чонгука дрогнул, но он продолжал смотреть старшему брату в глаза. — Я хотел быть полезным. Вы все работаете. Юнги где-то пропадает и приносит деньги. Ирэн делала своё. А я ничего не делал. Я просто... я просто хотел. — Ты полезен тем, что ты здесь! — Сокджин ударил ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Тем, что ты наш брат! Ты не должен ничего доказывать! Ты не должен приносить деньги! Ты должен просто быть! Понимаешь?! Просто. Быть! Чонгук замолчал. Его лицо, обычно лишённое эмоций, сейчас было искажено — губы сжаты в тонкую линию, брови нахмурены. Он не плакал. Чонгук никогда не плакал. Но его плечи дрожали — едва заметно. Ирэн, которая всё это время молча стояла у плиты, отложила полотенце и подошла к Чонгуку. Она опустилась на корточки перед ним и взяла за руки — сбитые, исцарапанные. — Мы любим тебя, — сказала она тихо. — Таким, какой ты есть. Ты не должен зарабатывать нашу любовь. Ты не должен её оправдывать. Она просто есть. Понимаешь? Чонгук не ответил. Но его плечи перестали дрожать. Сокджин тяжело выдохнул и снова сел. Его гнев утихал, уступая место усталости. — Всё, — сказал он. — Эта тема закрыта. Чонгук больше никуда не лезет. Юнги... спасибо, что разобрался. Но потом ты мне расскажешь, чем ты занимаешься. Серьёзно. — Расскажу, — ответил Юнги, и это прозвучало слишко фальшиво.

***

После разборок все разошлись по своим углам. Сокджин ушёл на работу — у него была утренняя смена, и он не мог пропустить её, несмотря ни на что. Хосок, приняв обезболивающее, задремал на диване. Ирэн убиралась в гостиной, заканчивая начатое вчера, — она подметала осколки, оттирала пятна крови с пола, пыталась приладить дверь на место. Юнги снова исчез — ушёл, не сказав ни слова. Чонгук сидел в своей комнате и не выходил. Чимин взял телефон. Он написал Союн: «Ты как? Дошла вчера нормально?» Прошло десять минут — ответа не было. Он написал ещё: «Союн, ответь, пожалуйста». Тишина. Он проверил время — десять утра. Может, она спит? Может, телефон разрядился? Может, она просто не хочет говорить? Он подождал ещё полчаса, потом час. Ответа не было. Он начал нервничать, хотя пытался убедить себя, что всё в порядке. Она же обещала написать, когда придёт домой. Она не написала. Может, забыла. Может, уснула сразу. Может, телефон поставила на беззвучный. К обеду беспокойство переросло в тревогу. Чимин мерил шагами гостиную, бросая взгляд на телефон каждые несколько секунд. Экран оставался пустым. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Он набрал её номер — длинные гудки, а потом автоответчик: «Абонент временно недоступен». Телефон выключен. — Что-то случилось? — спросила Ирэн, заметив его состояние. — Союн не отвечает. Со вчерашнего вечера. — Может, телефон разрядился. — Она обещала написать, когда придёт домой. Она не написала. И телефон выключен. — Чимин провёл рукой по волосам, нервно, сжимая пальцы. — Она всегда пишет. Всегда. Даже если просто «я дома, спокойной ночи». А тут — ничего. Ирэн отложила веник и подошла к нему. — Ты думаешь, что-то случилось? — Я не знаю. — Он покачал головой. — Она была... ты сама видела. Вчера. Она была другая. Веселее. Громче. И она не написала. — Может, она просто устала и забыла. — Она не забывает. Она всегда пишет. Всегда. — Он схватил куртку с вешалки. — Я пойду к ней. — Чимин, может, ты просто... — Я пойду к ней, — повторил он твёрдо. — Если она дома и просто забыла — я извинюсь за то, что параноик. Но если нет... Он не договорил. Ирэн не стала его останавливать.

***

Дверь открыл Намджун, и одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: случилось что-то плохое. — Союн у тебя? — спросил он без предисловий. Его голос был напряжённым, а глаза — красными от усталости. Он явно не спал. За его спиной в гостиной горел свет, хотя был день, и на столе стояла нетронутая чашка кофе. — Я как раз хотел спросить то же самое, — ответил Чимин, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Она не отвечает. Со вчерашнего вечера. Намджун закрыл глаза и на секунду замер, как будто получил удар, которого ждал, но к которому не был готов. — Она не приходила домой, — сказал он. — Со вчерашнего дня. Я думал, она у тебя. Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Она ушла от меня вчера вечером, — сказал он. — Часов в десять, может, позже. Сказала, что хочет пройтись одна, проветрить голову. Я предложил вызвать такси — она отказалась. Сказала, что напишет, когда придёт домой. — Она не написала. — Нет. — И не пришла. — Нет. Они стояли в дверях и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: страх, вина, отчаяние. Намджун отступил в сторону, пропуская Чимина внутрь. — Заходи. Нам нужно её найти. Следующие несколько часов прошли как в тумане. Намджун обзванивал больницы, но нигде не находил её. Чимин обзванивал подруг — Джису, Джиён, — но те не видели её со вчерашнего дня. Они были удивлены и встревожены: «Мы думали, она с тобой». Чимин обошёл парк, набережную, кафе, где они иногда сидели, — ничего. Он даже заглянул на крышу того небоскрёба — пусто, только ветер и холодный декабрьский воздух. Союн исчезла. Растворилась в ночи, как призрак. Они сидели в гостиной Намджуна и ждали. Чимин не мог усидеть на месте — он вставал, ходил по комнате, снова садился, проверял телефон. Намджун сидел в кресле, сжимая в руках очки, и молчал. Его лицо было каменным, но Чимин видел, как дрожат его пальцы. Этот человек — полицейский, сильный, суровый — сейчас выглядел как отец, который боится потерять дочь. И он уже терял однажды. Её мать. И он не мог потерять ещё и Союн. — Она говорила что-нибудь странное? — спросил Намджун. — Вчера. До того, как ушла. Чимин задумался. Он вспомнил их разговор на крыльце. Её горящие глаза. Её быструю, почти лихорадочную речь. Её смех — слишком громкий, слишком яркий. — Она говорила, что у неё хорошее настроение, — сказал он. — Что она устала от проверок. Что все видят в её радости симптом. — Так и есть. — Намджун закрыл лицо руками. — Я должен был понять. Я видел это. Я даже сказал тебе присмотреть за ней. Но я не... я думал, что успею. Что она ещё на грани. А она уже... — Что «уже»? — спросил Чимин, хотя сам начинал догадываться. — Мания, — глухо произнёс Намджун. — У неё снова мания. Я знаю эти признаки. Я видел их десятки раз. Сперва — лёгкая эйфория, хорошее настроение. Потом — энергия, которая бьёт через край. Потом — импульсивные поступки. Исчезновения. Опасное поведение. Она не контролирует себя. Она думает, что с ней всё в порядке. Что она просто счастлива. Но это не счастье. Это болезнь. Телефон Чимина зазвонил. Он схватил его так быстро, что чуть не выронил. На экране высветилось имя: Союн. Он нажал на ответ, и его сердце колотилось где-то в горле. — Союн! — выдохнул он. — Где ты?! Ты в порядке?! Почему ты не... — Чимин! — её голос был громким, весёлым, почти восторженным. На заднем плане гремела музыка — тяжёлые басы, ритмичный бит, чьи-то голоса. — Привет! Как ты? У меня всё отлично! Просто супер! — Где ты? — повторил он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Я в Инчхоне! — она почти кричала, перекрикивая музыку. — Решила проветрить голову! Тут так круто! Я в клубе, тут такие люди, такая музыка! Ты бы видел этот танцпол — он светится! Как будто под ногами звёзды! Мне так жаль, что тебя нет рядом! — В Инчхоне? — Чимин не верил своим ушам. — Ты уехала в Инчхон?! Когда?! Как?! — Ночью! Села на первый попавшийся автобус! Я подумала: а почему бы и нет? Я никогда не была в Инчхоне! Точнее, была, но очень давно, с папой, мы тогда ездили к тёте, но это было сто лет назад. А тут — я одна! Сама! Взрослая! И тут так круто! Намджун, услышав это, закрыл глаза и провёл ладонью по лицу. Его губы беззвучно прошептали что-то — может, молитву, может, ругательство. — Союн, — Чимин старался говорить ровно, хотя его голос дрожал, — когда ты вернёшься? Твой отец волнуется. Я волнуюсь. Мы... — В понедельник! У меня ещё куча планов! Я хочу увидеть море — тут оно другое, не как в Пусане, — и ещё тут есть парк аттракционов, я хочу на американские горки! Ты когда-нибудь катался на американских горках? Это такой адреналин! Я хочу попробовать всё! — Союн, послушай... — Всё, мне пора! Тут начинается моя любимая песня! Я позвоню позже! Или не позвоню — не знаю! Не скучай! И она повесила трубку. Чимин остался сидеть с телефоном в руке, глядя на погасший экран. Музыка на заднем плане всё ещё звучала у него в ушах — громкая, ритмичная, совершенно не вязавшаяся с тишиной этой гостиной. — Инчхон, — тихо сказал Намджун. — Она в Инчхоне. Одна. В клубе. В разгар маниакальной фазы. — Мы должны за ней поехать, — сказал Чимин, вставая. — Прямо сейчас. Я вызову такси. Или нет — поездом быстрее. Или... — Я поеду, — перебил его Намджун. Он встал и начал собираться — схватил ключи, куртку, бумажник. Его движения были быстрыми и точными. — Я догадываюсь, где искать. Я знаю её привычки. — Я с вами. — Нет. — Намджун повернулся к нему, и его взгляд был твёрдым, но не враждебным. — Ты останешься здесь. Ты и так слишком много сделал. Я справлюсь. — Но... — Чимин. — Намджун положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Ты хороший парень. Ты волнуешься о ней. Я это ценю. Но сейчас тебе лучше пойти домой. Я позвоню, когда найду её. Обещаю. Чимин хотел спорить. Хотел сказать, что он должен быть там, что он не может просто сидеть и ждать. Но он видел лицо Намджуна — лицо человека, который уже проходил через это, который терял жену и теперь боялся потерять дочь. И он понял: Намджуну нужно сделать это самому. Это его дочь. Его ответственность. Его страх. — Хорошо, — сказал он наконец. — Но вы позвоните. Сразу же, как найдёте её. — Позвоню. Чимин вышел из дома Намджуна и побрёл по улице. Декабрьский ветер дул в лицо, но он почти не чувствовал холода. Внутри была пустота, которая появлялась, когда он не мог ничего сделать. Когда всё, что ему оставалось, — это ждать. Он пришёл домой и молча сел на диван. Ирэн, увидев его лицо, всё поняла без слов. Она села рядом и положила руку ему на плечо. — Что случилось? — Она в Инчхоне. Уехала одна ночью в клуб. У неё мания. Ирэн выдохнула — длинно, тяжело. — Я так и думала, — сказала она. — Когда увидела её вчера. Я надеялась, что ошибаюсь. Чимин закрыл лицо руками. — Я должен был понять. Я видел это. Я чувствовал, что что-то не так. Но я поверил ей, когда она сказала, что просто в хорошем настроении. — Ты не мог ничего сделать, — мягко сказала Ирэн. — Если это мания, её не остановить словами. Ей нужны лекарства. Врач. Может быть, корректировка дозы. Это не твоя вина. — Я знаю. — Он поднял голову. — Но от этого не легче. Я просто... я не знаю, что мне делать. Как мне вести себя с ней, когда она такая? Я не знаю. Я никогда не... я не готов к этому. — Никто не готов, — сказала Ирэн. — Но ты здесь. Ты ждёшь. Ты волнуешься. Это уже много. Когда она вернётся — а она вернётся, — ты будешь рядом. Это самое главное. Просто будь рядом. Даже когда она кричит. Даже когда она злится. Даже когда она говорит, что ты ей не нужен. Это не она говорит. Это болезнь. — Откуда ты знаешь? — Я училась. И я видела пациентов с биполярным расстройством во время практики. Это страшно. Но это не конец. Справиться можно. Чимин кивнул, но внутри него всё ещё была буря. Он ждал весь день. Телефон молчал. Намджун не звонил. Чимин пытался отвлечься — помог Ирэн с уборкой, поиграл с Бомгю, даже попытался почитать учебник, который дала Союн, — но мысли всё время возвращались к ней. К её смеху в трубке. К её голосу, перекрикивающему музыку. К словам: «Я в Инчхоне! Тут так круто!» Она была там одна. Без таблеток — он был уверен, что она не взяла их с собой. В клубе. С незнакомыми людьми. В маниакальной фазе, когда кажется, что ты всемогущ и неуязвим. Он думал о том, что может случиться. О том, что уже случалось с ней раньше. О шрамах на её запястьях — не от суицида, а от неспособности справиться с тем, что творится внутри. О том, что мания — это не только эйфория, но и опасность, импульсивность, неспособность оценивать риски. Он думал о том, что она может не вернуться. Не потому что не захочет. А потому что сделает что-то, чего не сможет исправить. Телефон зазвонил почти ночью. Чимин схватил его мгновенно. — Да? — Мы дома, — голос Намджуна был уставшим, но спокойным. — Я нашёл её. Она в порядке. Относительно. Приезжай, если хочешь. Чимин уже натягивал куртку.

***

Дверь открыл Намджун. Он выглядел измотанным — глаза красные, плечи опущены, — но на его лице было облегчение. Он отступил в сторону, пропуская Чимина. — Она наверху, — сказал он. — Переодевается. Я дал ей таблетки. Она не хотела принимать, кричала, что они ей не нужны, что она в порядке. Но в конце концов согласилась. — Что она делала в Инчхоне? — Клуб. Потом гуляла по городу. Потом поехала к морю — хотела купаться, представляешь? В декабре. Хорошо, что я успел её остановить. — Он покачал головой. — Она не спала больше суток. Может, больше. Она не помнит точно. Говорит, что спала в автобусе, но я не уверен, что это правда. — Она... она в порядке? Ну, физически? — Царапина на руке — говорит, упала на танцполе. Ничего серьёзного. Но психически... — он замолчал. — Ты сам увидишь. Сверху послышались шаги — быстрые, лёгкие, почти бегущие. Союн сбежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и влетела в гостиную. Она была одета в ту же одежду, что и вчера, но волосы были растрёпаны ещё сильнее, а глаза горели огнём, который Чимин видел вчера, но теперь он был ярче. В десять раз ярче. В сто раз. Как пожар, который невозможно потушить. — Чимин! — она налетела на него, обвивая руками его шею, и поцеловала — прямо в губы, не обращая внимания на стоящего рядом отца. Её губы были сухими и горячими, а поцелуй — быстрым, почти агрессивным. — Ты пришёл! Как я рада тебя видеть! Ты не представляешь, что со мной было! Я была в Инчхоне! В клубе! Там было так круто — ты бы видел! Музыка, танцы, люди! Я танцевала всю ночь! Потом пошла гулять по городу, а потом поехала к морю! Я хотела покупаться, но папа меня нашёл и не дал! Представляешь?! Я бы сейчас плавала в море, как той ночью на Кваналли, помнишь?! Она говорила быстро, перескакивая с мысли на мысль, и её слова сыпались, как горох из порванного пакета. Чимин едва успевал следить за ними. Она жестикулировала — размашисто, почти хаотично, — и её глаза блуждали по комнате, не задерживаясь ни на чём дольше секунды. — Я ела в каком-то кафе — таком маленьком, с красными стульями, — и там был такой смешной официант, он всё время ронял поднос! А ещё я купила сувенир! Где он? — она огляделась, как будто сувенир мог материализоваться из воздуха. — А, точно, я его потеряла. Или забыла в автобусе. Не помню. Но это была такая милая штучка! Маленький брелок в виде кита! Знаешь, киты — они такие большие и одинокие, они плавают в океане и поют песни, и никто их не слышит. Я чувствую себя китом иногда. А ты? — Союн, — начал Чимин, пытаясь вставить слово, но она не слушала. — А ещё я хотела прыгнуть с парашютом! Представляешь?! Там, в Инчхоне, есть аэродром, и можно прыгнуть с парашютом! Я не прыгнула, потому что у меня не хватило денег, но я обязательно прыгну когда-нибудь! Может, завтра! Или сегодня! Сегодня же ещё не закончилось! Мы можем поехать прямо сейчас! Ты и я! Прыгнем вместе! Это будет так романтично! — Союн, послушай... — Нет, это ты послушай! — она схватила его за плечи и посмотрела прямо в глаза. Её взгляд был интенсивным, почти невыносимым. — Я поняла кое-что важное. Там, в клубе, когда танцевала. Я поняла, что жизнь — она слишком короткая, чтобы бояться! Понимаешь?! Я всё время боюсь — боюсь своей болезни, боюсь, что ты уйдёшь, боюсь, что я сделаю тебе больно. А на самом деле всё просто! Нужно просто жить! Делать то, что хочешь! Любить того, кого хочешь! И не бояться! — Это правда, — сказал Чимин. — Но сейчас тебе нужно отдохнуть. Ты не спала больше суток. Давай ты поспишь, а завтра мы... — Я не хочу спать! — она отпустила его плечи и отступила на шаг. — Мне не нужен сон! Мне нужна жизнь! Движение! Энергия! Почему все всегда говорят мне спать?! Папа говорит: «Союн, поспи». Ты говоришь: «Союн, поспи». Я не хочу спать! Я хочу гулять! Прямо сейчас! Пойдём гулять! — Союн, — голос Намджуна был спокойным, но твёрдым. — Сейчас ночь. На улице холодно. Ты устала. Тебе нужно... — Я не устала! — она почти кричала. — Почему никто мне не верит?! Я в порядке! Я в полном порядке! Я лучше, чем когда-либо! Я счастлива! Почему, когда я счастлива, все думают, что со мной что-то не так?! Чимин переглянулся с Намджуном. Тот едва заметно покачал головой. — Союн, — сказал Чимин, стараясь говорить мягко, — я не думаю, что с тобой что-то не так. Но ты не спала больше суток. Ты уехала в другой город без предупреждения. Ты забыла позвонить. Твой отец волновался. Я волновался. Мы искали тебя весь день. Это не нормально. — Это не нормально? — она повернулась к нему, и её глаза сузились. — Что именно «не нормально»? То, что я хочу жить? То, что я не хочу сидеть дома и ждать, пока моя жизнь пройдёт мимо? То, что я решила сделать что-то спонтанное?! — Ты не просто спонтанное. Ты исчезла. Ты не отвечала на звонки. Ты выключила телефон. Мы не знали, жива ли ты. — Я выключила телефон, потому что он меня отвлекал! — она повысила голос. — Я хотела побыть одна! Без проверок! Без «ты в порядке?», «ты приняла таблетки?», «ты не слишком весёлая?»! Я устала от этого! Я хочу просто жить! Как все! Почему мне нельзя?! — Можно, — сказал Намджун, подходя ближе. — Можно жить. Но не так. Не исчезая. Не подвергая себя опасности. Ты знаешь, что у тебя болезнь. Ты знаешь, что бывают периоды, когда ты не контролируешь себя. Это один из таких периодов. Ты в мании, Союн. Прямо сейчас. Ты не видишь этого, но я вижу. Чимин видит. И ты должна нам довериться. — Мания?! — она почти выплюнула это слово. — Опять мания?! Каждый раз, когда я счастлива, — это мания?! Каждый раз, когда я что-то делаю, — это мания?! Может, у меня просто хорошее настроение?! Может, я просто рада, что живу?! Может, это вы все параноики, а не я больная?! — Союн, — начал Чимин, но она не дала ему договорить. — Ты! — она ткнула пальцем в его грудь. — Ты говорил, что веришь мне! Ты говорил, что будешь рядом! А теперь ты стоишь и говоришь, что я «не в себе»?! Что я «немного не в себе»?! Ты такой же, как все! Ты смотришь на меня и видишь болезнь! Ты не видишь меня! Ты видишь только диагноз! — Я вижу тебя, — сказал Чимин. — Я вижу тебя и волнуюсь. Потому что ты важна для меня. Потому что я не хочу, чтобы ты пострадала. Потому что... — Хватит! — она закричала, и её голос сорвался. — Хватит! Уходи! Я не хочу тебя видеть! Если ты не можешь принять меня такой, какая я есть, — уходи! Прямо сейчас! — Союн, — Намджун шагнул к ней и положил руку на плечо, — успокойся. Чимин не враг. Он на твоей стороне. Он просто... — Он просто как все! — она стряхнула руку отца. — Все говорят, что любят меня, а потом говорят, что я «не в себе»! Все хотят, чтобы я была удобной! Тихой! Послушной! Принимала таблетки и не высовывалась! Но я не хочу быть удобной! Я хочу быть собой! Почему мне нельзя быть собой?! Она разрыдалась. Слёзы хлынули потоком — не тихие, не сдержанные, а громкие, отчаянные, почти истерические. Она опустилась на пол, обхватив колени руками, и плакала, вздрагивая всем телом. Намджун опустился рядом с ней, обнял её, прижал к себе, и она не сопротивлялась — просто плакала, уткнувшись лицом в его грудь, и её плечи тряслись. — Я просто хочу быть нормальной, — прошептала она сквозь слёзы. — Почему я не могу быть нормальной? — Ты нормальная, — сказал Намджун, гладя её по волосам. — Ты просто болеешь. Это не твоя вина. Мы справимся. Как всегда. Чимин стоял в дверях, не зная, что делать. Он хотел подойти, обнять её, сказать что-то утешительное. Но он боялся. Боялся, что она снова закричит. Боялся, что сделает хуже. Боялся, что она прогонит его — и будет права. — Я пойду, — сказал он тихо. Намджун поднял голову и посмотрел на него. — Я позвоню тебе завтра, — сказал он. — Спасибо, что пришёл. Чимин кивнул и вышел. Он закрыл за собой дверь и остановился на крыльце, вдыхая холодный декабрьский воздух. Его сердце колотилось, а руки дрожали. Он чувствовал себя беспомощным. Разбитым. Пустым. Он любил её. И эта любовь сейчас причиняла ему боль — острую, невыносимую, — потому что он не знал, как ей помочь. Не знал, как достучаться до неё, когда она была такой. Не знал, имеет ли он вообще на это право.

***

Дома его встретила Ирэн. Она сидела на кухне с чашкой чая и, увидев его лицо, всё поняла без слов. — Садись, — сказала она, подвигая ему чашку. Чимин сел и рассказал ей всё. Про Инчхон. Про клуб. Про то, как она налетела на него с поцелуем, а через минуту кричала, чтобы он уходил. Про то, как она плакала и спрашивала, почему не может быть нормальной. Про то, как он стоял и не знал, что делать. — Да, это мания, — сказала Ирэн, когда он закончил. — Классическая картина. Эйфория, энергия, импульсивность, раздражительность, отрицание болезни. Всё сходится. — Я знаю. — Чимин опустил голову на руки. — Но от этого не легче. Я должен что-то делать? Что-то говорить? Как мне с ней быть, когда она такая? — Просто быть рядом, — сказала Ирэн. — Не давить. Не спорить. Не пытаться переубедить — в мании это бесполезно. Просто быть. Когда она злится — не злиться в ответ. Когда она кричит — не кричать. Когда она говорит, что ты ей не нужен, — помнить, что это не она говорит. Это болезнь. — Это трудно. — Да. — Ирэн помолчала. — С такими людьми всегда трудно. Но ты её любишь. И она тебя любит — даже если сейчас не может этого показать. Просто помни об этом. — Откуда ты всё это знаешь? — Училась. И видела. Пациенты с биполярным расстройством — они не сумасшедшие. Они просто люди, чей мозг иногда работает иначе. И им нужна поддержка. Не осуждение. Не попытки контролировать. Просто поддержка. Чимин долго молчал, глядя на остывающий чай. — Я не знаю, справлюсь ли, — сказал он наконец. — Справишься. — Ирэн коснулась его руки. — Ты сильный. Ты всегда был сильным. И ты не один. У тебя есть мы. И у неё есть отец. Вместе вы справитесь. Чимин поднялся наверх, лёг на койку и уставился в потолок. Чонгук внизу дышал тихо и ровно. Дракон, серый котёнок, забрался к нему на кровать и свернулся клубком в ногах. За окном падал редкий снег — декабрьский, колючий, почти невесомый. Чимин смотрел на снежинки, кружащиеся в свете уличного фонаря, и думал о Союн. О её смехе. О её слезах. О том, как она сказала: «Ты видишь только диагноз». Это было неправдой. Он видел её. Видел девушку, которая любила читать книги и плакать над дорамами. Девушку, которая боялась своих чувств и своих поступков. Девушку, которая была готова крушить дома битой и драться с наркоторговцами. Девушку, чей смех был самым прекрасным звуком в мире, а гнев — самой страшной бурей. Он видел её всю. И он не собирался уходить. Завтра он позвонит ей. Или придёт. И будет рядом — несмотря ни на что. Даже если Союн будет кричать. Даже если будет прогонять. Даже если скажет, что он ей не нужен. Потому что он обещал. И потому что он любил её. А любовь — это не только про лёгкость. Это ещё и про то, чтобы оставаться, когда тяжело. С этой мыслью Чимин провалился в беспокойный, обрывочный сон.