Bent, Not Broken

labrinth- when i r.i.p (slowed + reverb)

***

Союн вышла от Чимина и сразу поняла: она не пойдёт домой. Эта мысль пришла не постепенно — она вспыхнула в голове мгновенно, как лампочка, которую включили на полную мощность. Идти домой было скучно. Дома ждал отец, который будет спрашивать, как прошёл вечер, который посмотрит на неё своим оценивающим взглядом и обязательно заметит, что она «слишком весёлая». Дома ждал пузырёк с таблетками на тумбочке — тот самый, который она исправно пополняла, чтобы отец ничего не заподозрил, хотя каждую таблетку уже месяц смывала в унитаз. Месяц. Целый месяц без лития, без ламотриджина, без кветиапина. Она перестала их пить резко — просто однажды утром, стоя перед зеркалом в ванной, посмотрела на белую таблетку в своей ладони и подумала: «Я не хочу». И смыла её. Сначала было страшно. Она ждала, что что-то случится — что мир обрушится, что депрессия накроет её, что мания взорвётся фейерверком. Но ничего не произошло. День прошёл нормально. Потом второй, третий, неделя, вторая. Она продолжала делать вид, что принимает лекарства, — доставала таблетки из упаковки, держала их во рту, пока отец смотрел, а потом выплёвывала в унитаз. И ничего не менялось. Она была в порядке. Она была свободна. А потом, где-то на третьей неделе, она начала замечать, что цвета стали ярче. Что музыка звучит громче. Что мысли в голове бегут быстрее. Что спать нужно меньше, а энергии — больше. Сперва она списывала это на хорошее настроение. На то, что Чимин рядом. На то, что жизнь налаживается. Но где-то глубоко внутри — так глубоко, что она отказывалась туда смотреть, — она знала: таблетки были не просто так. Они сдерживали что-то. И теперь, без них, это что-то просыпалось. Но она не хотела думать об этом. Особенно сейчас. Сейчас она хотела жить. Ночной Пусан лежал перед ней, залитый огнями. Улицы были пусты — только редкие прохожие кутались в шарфы, прячась от декабрьского ветра. Снег, редкий для их города, падал крупными хлопьями, и они кружились в свете фонарей, как крошечные балерины, исполняющие свой последний танец перед тем, как растаять. Союн шла быстро, не чувствуя холода — её грела энергия, которая бурлила внутри. Энергия, которая накапливалась неделями, пока таблетки не сдерживали её. Теперь она вырвалась на свободу, и это было... прекрасно. Она чувствовала себя так, будто с неё сняли тяжёлое одеяло, под которым она задыхалась долгие месяцы. Мир стал ярким, громким, великолепным. Каждый фонарь сиял, как маленькое солнце, и от них исходили лучи — она видела их, буквально видела, как свет распространяется волнами. Каждый звук — шаги, ветер, далёкий лай собаки — был музыкой, складывающейся в симфонию, которую никто, кроме неё, не слышал. Она дышала полной грудью, и холодный воздух обжигал лёгкие, но это было приятно. Это было правильно. Это было так, как должно быть. Она не знала, куда идёт. Просто шла — сначала по знакомым улицам, мимо парка с покосившимися качелями, где они когда-то сидели с Чимином, мимо круглосуточного магазина, где продавец знал её в лицо, мимо школы с зелёными воротами. Потом свернула на незнакомую улицу, потом ещё на одну. Ноги несли её сами, и она не сопротивлялась. Союн вообще не хотела сопротивляться — ничему. Она чувствовала себя живой. По-настоящему живой. И это было важнее всего. В какой-то момент она оказалась у автовокзала. Большое здание с облупившейся краской и светящейся вывеской «Пусанский автовокзал» встретило её запахом солярки и дешёвого кофе из автомата. Автобус до Инчхона отправлялся через двадцать минут. Инчхон. Она не была там с детства — с тех пор, как они с отцом ездили к тёте, которая потом умерла. Она помнила смутно: море, порт, чайки, огромные контейнеровозы у причала. И ещё — запах соли и рыбы, который, казалось, пропитывал всё вокруг. Она купила билет на деньги, которые у неё были, — те, что лежали в кармане джинсов на случай непредвиденных расходов. Билет был дешёвым, потому что рейс был ночной и никто не хотел ехать в Инчхон в три часа ночи. Но Союн хотела. Она села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как Пусан уплывает назад. Огни города постепенно растворялись в темноте, уступая место придорожным фонарям и голым деревьям, чьи ветки царапали небо, как чёрные вены. В автобусе было почти пусто — только она, пожилая пара, которая тут же уснула, привалившись друг к другу, и парень в наушниках, который что-то печатал в телефоне, подсвечивая лицо синим светом экрана. Союн не спала. Она не могла спать — слишком много мыслей крутилось в голове. Мысли были яркими, быстрыми, как фейерверк. Они вспыхивали и гасли, перескакивали с одной на другую, и она не могла — да и не хотела — их останавливать. Она думала о Чимине — о том, как он смотрел на неё сегодня, как волновался, как спросил про таблетки. «Ты точно приняла таблетки?» Он всегда спрашивал. Он был как её отец — только мягче. Он хороший. Он слишком хороший для неё. Но она не хочет думать об этом сейчас. Она не хочет думать о таблетках, которые смыла в унитаз, и о том, что будет, когда отец узнает. Она не хочет думать о том, что мания — это не свобода, а ловушка. Она хочет думать о том, как прекрасен этот мир. В Инчхон она приехала под утро. Город встретил её серым рассветом, холодным ветром с Жёлтого моря и запахом соли, смешанным с выхлопными газами и дымом из труб портовых котельных. Она вышла из автобуса и потянулась, чувствуя, как энергия всё ещё пульсирует внутри, как электрический ток. Спать не хотелось. Есть не хотелось. Хотелось только одного — двигаться. Она бродила по городу, разглядывая витрины, читая вывески, улыбаясь прохожим. Люди смотрели на неё с лёгким удивлением — девушка без шапки, с растрёпанными волосами и горящими глазами, которая идёт по улице и улыбается неизвестно чему, что-то бормоча себе под нос. Она зашла в кафе, где пахло кофе и свежей выпечкой, и заказала самый большой латте с карамельным сиропом — потому что ей хотелось сладкого, много сладкого, ещё больше сладкого. Потом пошла дальше. Потом ещё дальше. Она не чувствовала усталости. Она вообще ничего не чувствовала, кроме этой прекрасной, всепоглощающей эйфории, которая несла её, как волна.

***

Клуб она нашла случайно. Просто шла по улице и увидела вывеску — неоновую, мигающую синим и розовым, как маяк в тёмном море. «CLUB INSOMNIA» — гласила надпись. Союн улыбнулась. Бессонница. Идеальное название для места, в которое она попадёт. Идеальное название для того, что с ней происходит. Был уже вечер. Она провела в Инчхоне целый день, сама того не заметив. Время текло иначе — оно то растягивалось, то сжималось, и она не могла уследить за ним. Она зашла внутрь, и музыка ударила в грудь — тяжёлые басы, от которых вибрировали стены и дрожал пол. Клуб был огромным, двухэтажным, с танцполом в центре, который светился, как живой организм, и барными стойками по бокам. Потолок был усеян светодиодами, которые мерцали в такт музыке, создавая иллюзию звёздного неба. Дым от дым-машины стелился по полу, и в этом дыму всё казалось нереальным, сказочным, волшебным. Люди танцевали — десятки, сотни людей, — и их тела двигались как одно большое существо. Союн нырнула в толпу, и толпа приняла её. Она танцевала так, как не танцевала никогда в жизни, — свободно, не сдерживаясь, забыв обо всём. Музыка проходила сквозь неё, как электрический ток, и каждое движение отдавалось в теле волной удовольствия. Она закрыла глаза и отдалась ритму, чувствуя, как басы бьют по рёбрам, как пот стекает по вискам, как сердце колотится в такт музыке. Она была свободна. Она была счастлива. Она была всемогуща. Кто-то коснулся её плеча. Союн открыла глаза и увидела парня — высокого, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост, и пирсингом в брови. У него была тёплая улыбка и глаза, которые блестели в свете неона. Он что-то сказал, но она не расслышала из-за музыки. Тогда он наклонился ближе и крикнул в ухо: — Ты круто танцуешь! — Я знаю! — крикнула она в ответ и рассмеялась. — Давно здесь? — Первый раз! Я из Пусана! Приехала в клуб! — Серьёзно?! — он отстранился и посмотрел на неё с искренним удивлением. — Ты приехала из Пусана в Инчхон, чтобы пойти в клуб?! — Ага! Спонтанно! Я люблю спонтанность! Спонтанность — это свобода! — Ты сумасшедшая! — он покачал головой, но улыбнулся. — Я знаю! — она снова рассмеялась, и смех получился слишком громким, слишком долгим, но она не заметила этого. Они танцевали вместе — не прикасаясь, просто рядом, — и это было легко и весело. Потом подошли ещё люди — девушка с розовыми волосами, которая оказалась подругой парня с пирсингом, ещё один парень в кожаной куртке с заклёпками, который представился как Джей, — и они все танцевали вместе, смеялись, кричали что-то, чего никто не слышал. Союн чувствовала себя центром этой маленькой вселенной, её сердцем, её пульсом. Все смотрели на неё — она знала это, — и это было прекрасно. В какой-то момент компания переместилась в зону отдыха — там стояли диванчики и низкие столики, и музыка была чуть тише, так что можно было разговаривать. Союн плюхнулась на диван, чувствуя, как сердце всё ещё колотится после танцев. Девушка с розовыми волосами — её звали Гаён — села рядом, а парень с пирсингом, которого звали Тэхо, устроился напротив. — Так ты из Пусана? — спросил Тэхо, закуривая сигарету. — И просто взяла и приехала? Одна? — Ага. Села на автобус и приехала. Ночью. Я не планировала — просто шла и подумала: «Почему бы и нет?» — Это круто, — сказала Гаён, и её розовые волосы качнулись в такт движениям. — Я бы так не смогла. У меня на всё нужно разрешение. Родители, учёба, всё такое. — А мне плевать, — ответила Союн, и это было правдой. Сейчас ей действительно было плевать. На всё. — Жизнь слишком коротка, чтобы спрашивать разрешения. Джей — тот самый, в кожаной куртке, — полез в карман и достал маленький полиэтиленовый пакетик, в котором лежало что-то зелёное, плотно скрученное. — Раз ты такая спонтанная, — сказал он, покачивая пакетик на пальце, — может, попробуешь? Союн посмотрела на пакетик. Трава. Она узнала запах ещё до того, как он открыл его, — сладковатый, травяной, с нотками чего-то дикого. Она пробовала траву раньше — пару раз, на вечеринках, ещё до того, как начала пить таблетки. Это было давно. Где-то глубоко внутри, под слоями эйфории, тихий голос сказал: «Не надо. Ты уже в мании. Трава может усилить всё. Это опасно». Но голос был таким тихим, что она едва слышала его. А эйфория была такой громкой, такой требовательной. Ей хотелось всего и сразу. Ей хотелось, чтобы краски стали ещё ярче, музыка — ещё громче, чувства — ещё острее. — Давай, — сказала она и улыбнулась. Джей кивнул и начал скручивать косяк — ловко, быстро, как человек, который делал это сотни раз. Тэхо тем временем рассказывал какую-то историю, но Союн слушала вполуха. Она смотрела, как пальцы Джея двигаются, скручивая бумагу, и это было завораживающе. Как магия. Как алхимия. — Готово, — сказал Джей и протянул ей косяк. — Ты гостья, так что первый затяг твой. Союн взяла его. Поднесла к губам. Зажигалка щёлкнула, и огонёк лизнул кончик бумаги. Она затянулась — глубоко, чувствуя, как дым заполняет лёгкие. Он был горьковатым и сладким одновременно, и от него сразу закружилась голова. Она задержала дыхание на несколько секунд, а потом выдохнула длинную струю дыма, которая смешалась с клубным туманом. — Ну как? — спросила Гаён. — Хорошо, — ответила Союн, и это было преуменьшением. Она сделала ещё затяжку, потом ещё. Косяк пошёл по кругу — Союн, Тэхо, Гаён, Джей, — и к тому моменту, когда он вернулся к ней, реальность стала другой. Краски действительно стали ярче — неоновые огни на потолке теперь пульсировали в такт её сердцебиению, и каждый импульс света отдавался в теле волной тепла. Музыка стала не просто звуком — она стала цветом, текстурой, вкусом. Союн видела, как басы расходятся по танцполу золотыми волнами, как высокие ноты вспыхивают серебряными искрами. Она видела ауры людей — они светились разными цветами: синим, зелёным, фиолетовым. У Тэхо была красная аура, у Гаён — розовая, у Джея — тёмно-синяя. А у неё самой — она не видела, но чувствовала — была золотая. Она была солнцем. Она была центром вселенной. — Вы знаете, — сказала Союн, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала, — мы все — часть чего-то большего. Мы как... как ноты в симфонии. Мы думаем, что мы отдельно, но мы не отдельно. Мы вместе. Мы — музыка. — Ого, — сказал Тэхо и рассмеялся. — Тебя хорошо накрыло. — Меня не накрыло! — она подалась вперёд, и её глаза горели. — Я просто поняла. Я поняла всё. Понимаешь? Всю свою жизнь я думала, что со мной что-то не так. Что я сломана. А на самом деле... я не сломана. Я просто другая. И это нормально. Это прекрасно. Я прекрасна. — Ты прекрасна, — согласилась Гаён, хотя в её голосе прозвучала лёгкая неуверенность. — Я знаю! — Союн вскочила. — Пойдёмте танцевать! Я хочу танцевать! Я хочу, чтобы музыка была everywhere! Everywhere — это везде, вы знаете? По-английски. Я хочу, чтобы музыка была везде! Она схватила Гаён за руку и потащила её на танцпол. Тэхо и Джей пошли следом, смеясь. Союн танцевала так, как не танцевала никогда, — полностью отдаваясь ритму, растворяясь в музыке. Её тело двигалось само, без участия разума. Она закрыла глаза и видела узоры — спирали, мандалы, фракталы, — которые складывались и рассыпались в такт музыке. В какой-то момент — она не знала, сколько прошло времени, час или три, — она оказалась у барной стойки. Пульс всё ещё бился в такт басам, а перед глазами плыли остаточные радужные круги от травы. Она заказала воду — просто воду, потому что горло пересохло, — и вдруг вспомнила про телефон. Телефон. Она не включала его с тех пор, как вышла от Чимина. Союн вытащила его из кармана джинсов и нажала кнопку включения. Экран загорелся, и на него посыпались уведомления — одно за другим, как лавина. Пропущенные звонки от отца: двадцать три. От Чимина: пятнадцать. Сообщения — десятки сообщений, — и все они были вариациями одного и того же: «Где ты?», «Ответь, пожалуйста», «Я волнуюсь», «Позвони мне». Она пролистала их, чувствуя лёгкий укол вины где-то глубоко внутри, но эйфория быстро заглушила его. «Они волнуются, — подумала она. — Это мило. Но я в порядке. Я в полном порядке». Она набрала номер Чимина. Он ответил после первого же гудка, и его голос был напряжённым, почти испуганным, он спрашивал где она, он волновался. Союн рассказала где она, что ощущает, затем попрощалась и повесила трубку, не дожидаясь ответа. Музыка снова захватила её, и она нырнула обратно в толпу.

***

Союн не помнила, как оказалась на набережной. Просто шла — по незнакомым улицам, мимо незнакомых домов, под незнакомым небом. Клуб остался позади, Тэхо, Джей и Гаён — тоже. Они обменялись телефонами, но Союн уже не была уверена, записала ли она их правильно. Да и какая разница? Главное — что она была здесь, сейчас, в этом моменте. Набережная встретила её криком чаек и запахом соли. Море было серым, холодным, бесконечным. Волны бились о бетонный парапет, разбиваясь на тысячу брызг. Вдалеке, у горизонта, плыли контейнеровозы — огромные, как спящие киты. Небо было затянуто облаками, но кое-где проглядывали бледные полосы света. Союн села на парапет, свесив ноги, и засмеялась. Она не знала, почему смеётся. Может, потому что всё это было таким... огромным. Таким прекрасным. Таким живым. — Я здесь! — крикнула она в море. — Я жива! Ты слышишь?! Море не ответило. Только чайки закричали громче. Она хотела прыгнуть в воду. Не чтобы умереть — нет, ей совсем не хотелось умирать. Ей хотелось жить — так остро, так ярко, как никогда. Прыгнуть в ледяную воду, почувствовать, как холод обжигает кожу, как волны подхватывают её. Она хотела кричать, петь, танцевать прямо здесь, на парапете. Она хотела обнять весь мир. Но что-то остановило её. Может, воспоминание о другой ночи — той, на Кваналли, когда она тащила Чимина в ледяную воду, а он шёл за ней, хотя не хотел. Может, мысль о том, что он сейчас волнуется. Она спрыгнула с парапета. Намджун нашёл её там же. Она сидела на холодном бетоне. Просто сидела. Просто смотрела вперед. Волны качались, и это было завораживающе. — Союн. Она обернулась. Отец стоял в нескольких шагах от неё — запыхавшийся, с красными глазами, в мятой куртке. — Пап! — она вскочила и бросилась к нему. — Ты приехал! Как ты меня нашёл? — Полиция, — коротко ответил он. — Я поднял на уши всех, кого мог. Ты хоть понимаешь, что ты наделала? — Я просто хотела проветрить голову! — она улыбнулась. — Тут так круто! Я была в клубе! Танцевала! Познакомилась с такими людьми! И море — ты видишь море? Оно такое большое! — Союн. — Он взял её за плечи и заглянул в глаза. — Ты не принимала таблетки. Как давно? Это был не вопрос. Она хотела соврать. Хотела сказать: «Конечно, принимала». Но что-то в его взгляде остановило её. — Месяц, — сказала она тихо. — Я смывала их. Прости. Намджун закрыл глаза. Его лицо исказилось — на секунду, всего на секунду, — а потом снова стало спокойным. — Поехали домой, — сказал он. — Поговорим в машине. И она поехала.

***

Дома всё повторилось. Чимин ждал её — бледный, встревоженный. Она налетела на него с поцелуями, рассказывала про Инчхон, про клуб. Он пытался говорить с ней — мягко, осторожно, — но каждое его слово раздражало её. Почему он не может просто порадоваться за неё? Почему он смотрит на неё так, будто она снова сломалась? Она не сломалась. Она впервые в жизни стала целой. Разговор закончился криком. Она кричала, что ей не нужны таблетки, что ей не нужна помощь, что она просто хочет жить — и никто не может ей этого дать. Чимин пытался успокоить её, но она прогнала его. То же самое попытался сделать и отец. У него почти получилось, пока она не убежала наверх, в свою комнату, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и плакала. Слёзы текли по щекам, горячие и быстрые, но даже сквозь них она чувствовала — эйфория никуда не ушла. Она всё ещё была там, под слоем гнева и обиды. Она всё ещё пульсировала, как второе сердце. Чимин ушёл. Она сама погнала. Ей стало больно — на секунду, — но боль быстро сменилась чем-то другим. Чем-то, что она не могла контролировать. Она вытерла слёзы рукавом толстовки и спустилась вниз. Намджун сидел в гостиной, держа в руках её пузырёк с таблетками. Он смотрел на них так, будто они могли дать ему ответы. — Пап, — сказала она, и её голос был уже не плачущим, а почти весёлым, — хочешь, я тебе расскажу, что я делала в Инчхоне? Я не всё рассказала! Там, в клубе, был такой момент — когда я поняла, что мы все связаны. Все люди. Как паутина. Как звёзды на небе. Мы думаем, что мы отдельно, но мы не отдельно. И я подумала — нам нужно что-то сделать. Что-то важное. Намджун поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах была тревога — старая, знакомая тревога, которая появлялась каждый раз, когда она была такой. — Что именно? — спросил он осторожно. — Я не знаю! — она рассмеялась. — Но мы должны что-то сделать! Может, поехать куда-то! Может, прыгнуть с парашютом! Я хотела прыгнуть в Инчхоне, но у меня не хватило денег. Может, ты мне одолжишь? Или нет — давай прыгнем вместе! Отец и дочь! Это будет так символично! Мы преодолеем страх вместе! — Союн... — Или давай просто пойдём гулять! Прямо сейчас! Ночью! Мы никогда не гуляем ночью — ты всегда говоришь, что холодно или опасно. Но я не боюсь! Я ничего не боюсь! Мы можем пойти на море — на наше, пусанское, — и кричать в темноту! Это освобождает, пап! Ты не представляешь, как это освобождает! Она схватила его за руку и потянула, пытаясь поднять с кресла. Намджун не двигался. — Союн, — сказал он тихо, — сейчас три часа ночи. — Ну и что?! Время — это просто цифры! Люди сами их придумали, чтобы ограничивать себя! Но мы не должны ограничивать себя! Мы должны жить! — Тебе нужно поспать. — Я не хочу спать! — она отпустила его руку, и её голос стал громче. — Почему ты всегда говоришь мне спать?! Я не устала! Я чувствую себя прекрасно! Я могла бы не спать ещё сутки — и всё равно чувствовала бы себя прекрасно! Намджун посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он видел этот блеск в глазах раньше. Видел эту быструю речь, эти резкие движения, эту неконтролируемую энергию. У её матери. У неё самой — много раз. — Хорошо, — сказал он наконец. — Давай завтра. Если ты всё ещё захочешь — мы пойдём гулять. Или прыгнем с парашютом. Или что ты там ещё придумала. Но сейчас — пожалуйста, попробуй лечь. Хотя бы полежать. Просто закрыть глаза. Союн колебалась. Энергия всё ещё бурлила внутри, требуя выхода. Но что-то в голосе отца — уставшем, мягком, полном боли — пробилось сквозь эйфорию. — Ладно, — сказала она. — Но только полежать! Я не буду спать! — Хорошо. Просто полежи. Она поднялась наверх, легла на кровать и уставилась в потолок. Мысли всё ещё крутились в голове, быстрые и яркие. Она думала о Чимине — о том, как он смотрел на неё сегодня. Он смотрел так, будто она была сломана. Будто ей нужно было починиться. Но она не хотела чиниться. Она хотела летать. Она думала о море — о том, как волны бились о парапет, как чайки кричали над головой. Она думала о том, что завтра — нет, сегодня, — она снова захочет что-то сделать. Что-то грандиозное. Что-то, что изменит всё. И с этой мыслью она провалилась в беспокойный, обрывочный сон — первый за двое суток.