Bent, Not Broken

The Weeknd - Trust Issues

***

Союн открыла глаза и поняла, что больше не уснёт. За окном было ещё темно — предрассветная темнота, которая бывает только зимой, когда солнце не торопится вставать, а ночь цепляется за каждую минуту. Часы на тумбочке показывали начало шестого. Она проспала, кажется, около трёх часов — может, чуть больше, — но совершенно не чувствовала усталости. Её тело было лёгким, почти невесомым, а мысли — быстрыми и яркими, как искры, разлетающиеся от костра. Сон был коротким и поверхностным, но ей казалось, что она отдохнула на неделю вперёд. Она вообще не понимала, зачем люди спят так много. Сон был пустой тратой времени. Время — его нужно было использовать. Каждую секунду. Каждое мгновение. Она села на кровати и потянулась, чувствуя, как энергия пульсирует в мышцах — не усталость, а наоборот, избыток сил, который требовал выхода. Мир вокруг был тихим и тёмным, но она знала: где-то там, за стенами этого дома, жизнь уже кипит. Город просыпается, машины едут, люди спешат по своим делам. И она хотела быть частью этого. Не лежать в кровати, глядя в потолок, как она делала во время депрессивных эпизодов, — а жить. Двигаться. Дышать. Чувствовать. Она спустилась вниз босиком, стараясь не шуметь. Пол был холодным, но она не замечала этого. В гостиной горел тусклый свет — Намджун забыл выключить торшер. Он спал прямо в кресле, откинув голову на спинку. Его лицо было уставшим, морщины вокруг глаз — глубже, чем обычно, а на коленях лежал пузырёк с её таблетками. Видимо, он сидел здесь полночи, глядя на них и пытаясь понять, что делать дальше. Как спасти дочь, которая не хочет быть спасённой. Союн посмотрела на отца, и где-то глубоко внутри — так глубоко, что эйфория почти заглушала это, — шевельнулось что-то похожее на нежность. Или на вину. Он так устал. Он всегда так уставал из-за неё. Она провела кончиками пальцев по его руке — легко, почти невесомо, — и прошептала: «Прости, пап. Я не могу иначе. Я не могу быть удобной. Я должна жить». Он не проснулся. Она осторожно взяла свою куртку с вешалки в прихожей, натянула ботинки — даже не зашнуровала, просто засунула шнурки внутрь, — и выскользнула за дверь. Улица встретила её колючим декабрьским морозом. Солнце ещё не встало, и небо было тёмно-серым, с редкими бледными полосами на востоке — обещанием рассвета, который ещё не наступил. Воздух был холодным до рези в носу, и пар от дыхания вырывался белыми облаками, которые тут же таяли. Под ногами хрустел тонкий лёд — лужи, оставшиеся после вчерашнего снега, замёрзли за ночь и теперь блестели в свете фонарей, как разбитое стекло. Но Союн не чувствовала холода. Её грела энергия, которая бурлила внутри, которая не давала ей спать, которая заставляла её сердце биться быстрее. Она шла по пустым улицам, засунув руки в карманы, и улыбалась. Мир был прекрасен. Мир был огромен. И она хотела обнять его весь. В голове крутились мысли. Она думала о вчерашнем дне: о клубе, о танцах, о траве, о море. Думала о том, что сегодня она хочет сделать что-то ещё. Что-то, чего она никогда не делала раньше. Что-то, что заставит её почувствовать себя ещё более живой. А потом она подумала о Чимине. И что-то внутри дрогнуло. Не сильно — эйфория всё ещё была слишком мощной, чтобы позволить негативным эмоциям пробиться, — но достаточно, чтобы она вспомнила его лицо. То, как он смотрел на неё вчера. Его глаза — тёмные, полные тревоги и боли. Его голос, когда он сказал: «Тебе нужно отдохнуть». Она обидела его. Она видела это — в том, как он опустил плечи, когда она закричала на него. В том, как он ушёл, не попрощавшись. Она достала телефон. Экран загорелся, и она начала печатать. Пальцы летали по клавишам, слова лились сами собой, без цензуры, без фильтров. Она писала о том, как ей жаль, что она накричала на него. О том, что она хочет, чтобы он был рядом. О том, что с ним она чувствует себя самой счастливой — даже счастливее, чем сейчас, а сейчас она и так на пике, на самой вершине мира. О том, что она любит его — наверное, любит, хотя всё ещё боится этого слова, — и что она хочет провести с ним весь день. Весь год. Всю жизнь. «...и я понимаю, что была неправа. Ну, может, не совсем неправа — я правда не хочу пить таблетки, они делают меня пустой, как будто я не живу, а просто существую, — но я не должна была кричать. Ты этого не заслужил. Ты самый лучший человек, которого я знаю. Ты пришёл ко мне с шоколадкой, ты ждал меня у школы, ты дрался за меня, ты пошёл со мной на крышу, ты был рядом, когда я плакала. И я хочу быть с тобой. Сегодня, завтра, всегда. Я хочу, чтобы ты был рядом, когда я счастлива. Я хочу делить это счастье с тобой. Потому что без тебя оно неполное. Как будто у солнца отрезали половину лучей. Приходи сегодня. Или я приду. Мы что-нибудь сделаем. Что-нибудь невероятное. Я тебя люблю. Наверное. Нет, точно. Я тебя люблю». Она нажала «отправить» и убрала телефон в карман. Он, наверное, ещё спит. Он прочитает, когда проснётся. И, может быть, улыбнётся. Может быть, перестанет волноваться. Может быть, поймёт, что она в порядке — более чем в порядке, она великолепна, она сияет, — и они наконец смогут просто быть вместе без всех этих проверок и тревог. А пока — у неё был план. Идея, которая вспыхнула в голове мгновенно, как молния. Она шла мимо парикмахерской — закрытой, тёмной, но с фотографиями моделей на стекле. У одной из них было короткое каре — дерзкое, стильное, с рваными концами. И Союн вдруг поняла: она хочет так же. Её длинные волосы, которые она отращивала годами, вдруг показались ей скучными. Тяжёлыми. Старыми. Они тянули её вниз, в прошлое. Она хотела что-то новое. Что-то свежее. Что-то, что отражало бы ту Союн, которой она была сейчас, — яркую, смелую, живую. Она развернулась и направилась в центр города — туда, где парикмахерские открывались рано.

***

Телефон завибрировал на тумбочке, и Чимин открыл глаза. За окном было уже светло — серый декабрьский рассвет, который не приносил ни тепла, ни радости. Он потянулся к телефону и увидел на экране уведомление: одно новое сообщение от Союн. Он разблокировал экран, ожидая короткого «я в порядке» или «прости», но увидел стену текста — длинное, на несколько экранов, сообщение. Он читал его минуты три, наверное. Сначала быстро, проглатывая слова, потом медленнее, перечитывая отдельные фразы. «Я тебя люблю». Она написала это. Впервые. После всех её «мы просто друзья», после всех «я не готова», после всех «я боюсь» — она написала это, прямо, без увиливаний. Его сердце забилось быстрее, и на секунду он почувствовал чистую, ничем не замутнённую радость. Она любит его. Она наконец сказала это. Но потом он перечитал сообщение ещё раз — и радость сменилась тревогой. Текст был слишком длинным. Слишком эмоциональным. Слишком хаотичным. Она перескакивала с мысли на мысль, не заканчивала предложения, использовала слишком много восклицательных знаков. Это было похоже на то, как она говорила вчера, — быстро, импульсивно, неконтролируемо. И фраза «я не хочу пить таблетки» — она тоже была там, среди признаний в любви. Он набрал её номер. Гудки. Один, второй, третий. — Алло! — её голос был громким, весёлым, почти восторженным. На фоне слышался какой-то шум — не то музыка, не то голоса, не то и то и другое одновременно. — Союн, где ты? Ты в порядке? — В полном! Я в магазине! Покупаю новые вещи! Мои старые мне надоели — они все серые и скучные, как моя жизнь до того, как я перестала пить таблетки! Ты не представляешь, сколько тут всего красивого! Я уже купила юбку — короткую, — и свитер с вырезом, и ещё колготки в сеточку! Я никогда не носила такие раньше, а теперь думаю: почему? Они такие классные! — Союн, послушай... — И я подстриглась! Представляешь?! Я обрезала свои волосы! Они были такие длинные и скучные, а теперь — каре! Настоящее каре! Мне идёт! Я выгляжу как совсем другой человек! Нет, как настоящая я! Та, кем я всегда хотела быть, но боялась! А теперь не боюсь! Я вообще ничего не боюсь! — Ты подстриглась? — Чимин потёр переносицу, пытаясь переварить информацию. — Да! И я приду к тебе вечером! Я обещала — помнишь?! Я удивлю тебя! Ты не узнаешь меня! В хорошем смысле! Я надену всё новое — и юбку, и свитер, и колготки, — и ты увидишь, какая я на самом деле! Не та серая мышь в толстовке, а настоящая! Всё, мне пора — тут очередь в примерочную, какая-то тётка уже косо смотрит! Я тебя люблю! Она повесила трубку, и Чимин остался сидеть на кровати с телефоном в руке. «Я тебя люблю». Она сказала это снова. Впервые за всё время — и она сказала это по телефону, между рассказом о новых вещах и очереди в примерочную, как будто это было что-то обыденное, как будто это было так же просто, как купить юбку. Может, для неё сейчас это и было обыденным. Может, в её состоянии все эмоции были усилены до предела — и любовь, и радость, и импульсивность. Он попытался набрать её снова, но она не ответила. Написал сообщение: «Где ты? В каком магазине?» — ответа не было. Он написал ещё: «Я приеду». Тишина. Он чертыхнулся и начал одеваться. Чимин обошёл несколько торговых центров в центре — тех, что работали с утра. Бегал по этажам, заглядывал в бутики, всматривался в лица прохожих. Союн нигде не было. Он писал ей снова и снова — она не отвечала. Звонил — телефон был занят или сбрасывался. К полудню он выдохся и понял: искать её бессмысленно. Она не хочет, чтобы её нашли. Она хочет быть свободной. Понедельник. Школа. Он почти забыл. Оставалось ещё несколько уроков, и он решил пойти — не потому что хотел учиться, а потому что нужно было отвлечься. Хосок был там, прихрамывая, но уже без костылей. Чонгук сидел на своём месте, молчаливый и отстранённый. Хёджин была в своём классе — он видел её на перемене, она всё ещё хмурилась, но хотя бы вышла из дома. А Юнги... Юнги в школе не было. — У него какие-то важные дела, — сказал Хосок, когда Чимин спросил. — Он не объяснил. Ну, ты знаешь. Чимин знал. Юнги всегда пропадал, когда происходило что-то серьёзное. Весь день Чимин писал Союн. Короткие сообщения: «Ты где?», «Ответь, пожалуйста», «Я волнуюсь». Она наконец ответила ближе к вечеру — и её ответ был резким, раздражённым. «Ты слишком много задаёшь вопросов. Ты мне надоел. Я же сказала: я приду вечером. Жди». Чимин устало потрепал волосы и выдохнул. Он понял: с ней нужно по-другому. Не давить. Не контролировать. Просто быть рядом — когда она этого хочет. Помогать ей делать то, что она хочет, но под его присмотром. Чтобы она не наделала глупостей. Чтобы не уехала снова в Инчхон. Чтобы не прыгнула с парашютом или в ледяное море. Она обещала прийти вечером. Он будет ждать. Но судьба, как обычно, имела другие планы. Сразу после школы, когда он уже направлялся домой, зазвонил телефон. Работа. Начальник орал так, что Чимину пришлось отвести трубку от уха. — Ким! Ты где?! У нас тут кража! Все сотрудники должны быть на месте через полчаса! Если кто-то не явится — уволю всех к чёртовой матери! — У меня выходной, — попытался возразить Чимин. — Плевать! Чтобы был здесь! Чимин выругался сквозь зубы и пошёл в супермаркет. Холодный ветер дул в лицо, и он чувствовал, как внутри закипает злость — на начальника, на несправедливость, на весь этот дурацкий день.

***

Союн стояла перед зеркалом в примерочной и смотрела на своё отражение. Каре. Настоящее каре — волосы теперь заканчивались чуть ниже подбородка, ровной линией, с лёгкой небрежностью на кончиках. Когда она встряхивала головой, они двигались легко, свободно — не то что раньше, когда длинные пряди путались и лезли в лицо, требуя постоянного внимания. Парикмахерша — молодая девушка с цветными прядями и пирсингом в носу — сказала, что ей очень идёт, что с такой стрижкой она выглядит стильно и дерзко. Союн была согласна. Рядом с ней на скамейке лежали пакеты с новыми вещами. Она купила их в трёх разных магазинах — просто ходила и выбирала всё, что привлекало её взгляд. Короткая чёрная юбка — намного короче тех, что она носила раньше, — сидела идеально, подчёркивая бёдра. Тёплый кашемировый свитер кремового цвета с глубоким вырезом декольте — он мягко облегал её фигуру, открывая ключицы и край плеча, и делал образ одновременно уютным и сексуальным. Свитер был дорогим, очень дорогим — она потратила на него почти все деньги, что у неё были, но ей было всё равно. Колготки в крупную сеточку — она никогда не носила такие раньше, всегда считала их слишком вызывающими, слишком откровенными. Но сейчас они казались ей именно тем, что нужно. Ещё она купила высокие ботинки на шнуровке — тяжёлые, с рифлёной подошвой, — и маленькую сумочку через плечо: чёрную, лаковую, блестящую. Она надела всё это сразу — прямо в примерочной, — и посмотрела в зеркало. На неё смотрела другая девушка. Не та, что носила серую толстовку и джинсы. Не та, что пряталась в оверсайз вещах, чтобы никто не заметил её шрамов. Не та, что боялась быть слишком яркой, слишком заметной. Эта девушка была смелой. Она хотела, чтобы на неё смотрели. Она хотела быть увиденной. Союн улыбнулась своему отражению и подмигнула. Она была прекрасна. Она знала это. Она занесла пакеты домой. Отец встретил её на пороге — он как раз собирался на дежурство, застёгивая форменную куртку. Увидев её новую стрижку, он на секунду замер. — Тебе идёт, — сказал Намджун наконец. — Но твои волосы... они были такими длинными. Ты их столько лет отращивала. — Мне они надоели, — ответила она, проходя в дом и сгружая пакеты на стул. — Хочешь посмотреть, что я купила? Там такие вещи! Я купила свитер — он такой мягкий, потрогай! И юбку! И колготки! И ботинки! — Союн, — Намджун поймал её за руку, останавливая, — у меня дежурство. Я должен идти. Я пытался взять отпуск, но... не получится прямо сейчас. Слишком много работы, слишком мало людей. — Ничего страшного. Я справлюсь. — Я знаю. — Он притянул её к себе и крепко обнял. — Просто... не уезжай больше никуда, хорошо? И будь рядом с Чимином. Он тебя любит. Я вижу это. Он поддержит тебя, даже когда тебе кажется, что ты не нуждаешься в поддержке. — Он меня контролирует, — она поморщилась. — Как и ты. Постоянно спрашивает про таблетки. Это раздражает. — Потому что волнуется. Потому что ты ему небезразлична. Извинись перед ним, хорошо? За вчерашнее. Он этого заслуживает. Союн вздохнула, но кивнула. — Ладно. Я извинюсь. Обещаю. Намджун поцеловал её в лоб и ушёл. Союн осталась одна в доме. Она разложила покупки на кровати, перемерила их снова и снова, крутилась перед зеркалом. Сейчас всё это казалось ей свежим и красивым — каждая вещь, каждая складка, каждая линия. Но даже сквозь эту эйфорию она снова и снова возвращалась к мысли о Чимине. О том, как он смотрел на неё вчера. О том, что она накричала на него. — Пора. Я должна извиниться. И удивить его. Чимин не узнает меня. И она вышла из дома.

***

Дверь открыл Юнги. Союн ожидала увидеть Чимина — его растрёпанные волосы, его тёплую улыбку. Или Хосока с его вечной ухмылкой. Или Сокджина с уставшим, но спокойным лицом. Но на пороге стоял Юнги — в своей неизменной чёрной толстовке с капюшоном, мятные волосы падают на глаза, лицо бледное и непроницаемое. Он смотрел на неё — тем же странным, оценивающим взглядом, который она помнила с вечеринки и который с тех пор не давал ей покоя. — Чимина нет, — сказал он вместо приветствия. Голос был низким, ровным. — Я подожду, — ответила Союн и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь, обходя его. Юнги закрыл дверь и повернулся к ней. Его взгляд прошёлся по её новой стрижке, по свитеру с вырезом, по короткой юбке, по колготкам в сеточку. Это был медленный, методичный осмотр, который занял, наверное, секунды три, но показался вечностью. — Ну проходи, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. Союн прошла в гостиную и огляделась. В доме было тихо — ни обычного шума, ни голосов, ни топота маленьких ног. Даже телевизор не работал. Она сняла куртку и бросила её на диван, оставшись в свитере. — Кто ещё дома? — спросила она, поворачиваясь к Юнги, который остановился у лестницы. — Никого. Все разошлись. — А где они? Когда вернутся? Почему никого нет? Тут всегда так много людей, а сейчас как в музее. Даже слишком тихо. Мне не нравится, когда тихо. Тишина — это как будто кто-то умер. Или как будто все забыли, что ты существуешь. Юнги не ответил. Он начал подниматься по лестнице — медленно, не оборачиваясь. Союн проводила его взглядом и осталась сидеть в гостиной одна. Она попыталась смотреть в телефон, но экран быстро надоел. Тишина давила на неё, и каждая минута тянулась бесконечно. Ей нужно было говорить. Двигаться. Что-то делать. Прошло минут десять — может, пятнадцать, — и она больше не могла сидеть на месте. Она встала и пошла наверх. Коридор второго этажа был длинным и тёмным. Она открывала двери одну за другой, заглядывая в пустые комнаты. Комната Ирэн, Хёджин и Бомгю — рисунки на стенах, детская кроватка. Комната Чимина и Чонгука — двухъярусная кровать, наушники на верхней койке. Ванная. Последняя дверь была приоткрыта. Она толкнула её и увидела Юнги. Он стоял у стола, спиной к ней, и что-то делал. Когда дверь скрипнула, он резко обернулся. В его руке был блистер — маленький, серебристый, — из которого он выдавливал таблетку. — Блядь, — сказал он, увидев её. — Ты что тут делаешь? — Мне скучно, — ответила Союн, заходя в комнату. — Ты ушёл, а я сидела там одна. Скучно, скучно, скучно. Что ты делаешь? Что это? — Не твоё дело. — Это таблетки? — она подошла ближе. — Что за таблетки? Ты болеешь? У тебя что-то есть? Как у меня? У меня биполярное расстройство, мне тоже нужны таблетки, но я их не пью уже месяц. А тебе зачем? Юнги посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Что-то в его лице изменилось — что-то неуловимое. — Экстази, — сказал он коротко. — Пробую кое-что новое. — Экстази? — она оживилась. — Я никогда не пробовала экстази. Только траву. А что оно делает? Какой эффект? Говорят, что ты чувствуешь себя... ну, экстатически. Это от слова экстаз, да? Что ты чувствуешь обычно? — Эйфория. Обострение чувств. Всё кажется... ярче. Громче. Лучше. — Можно мне? — спросила она, глядя на таблетку в его руке. — Что? — Ну, попробовать. Ты же пробуешь. Я тоже хочу. Я хочу почувствовать что-то новое. Я сегодня уже сделала столько всего — подстриглась, купила новые вещи, написала Чимину. Но этого мало. Мне нужно больше. Понимаешь? Это как голод, который нельзя утолить. Юнги долго смотрел на неё. В его взгляде читалось что-то — не осуждение, не удивление. Скорее — расчёт. Как будто он что-то решал. Потом он протянул ей таблетку. — Ну держи. Союн взяла её. Маленькая белая таблетка с выдавленной звёздочкой. Она положила её на язык — горьковатый, химический привкус — и проглотила. Юнги сделал то же самое. — И что теперь? — спросила она, садясь на его кровать. — Жди. Первые минут десять ничего не происходило. Союн болтала — о своей новой стрижке, о вещах, которые купила, о том, как она хочет съездить в Сеул, нет — в Париж, нет — в Нью-Йорк. Юнги слушал молча, иногда кивая. А потом начался приход. Сперва — тепло. Мягкое, обволакивающее тепло, которое поднималось откуда-то из живота и растекалось по всему телу, до кончиков пальцев, до корней волос. Как будто внутри неё зажгли лампу — тёплую, золотистую, — и свет от неё проникал в каждую клетку, в каждую мышцу. Союн почувствовала, как напряжение уходит — челюсть, которую она всё время сжимала, расслабилась. Плечи, которые всегда были подняты, опустились, спина, которую она держала прямо, прогнулась. Она и не подозревала, насколько была напряжена, пока это напряжение не исчезло. Ей стало хорошо. Очень хорошо. Так хорошо, как не было никогда в жизни. Как будто весь мир обнял её и сказал: «Всё в порядке. Ты в безопасности. Ты любима». Она откинулась на спину, раскинув руки, и уставилась в потолок. Трещина, которая змеилась от угла к люстре, вдруг стала похожа на реку — серебряную, светящуюся, текущую куда-то в бесконечность. — Ого, — выдохнула она. — Это... это прекрасно. Потом — обострение чувств. Одежда вдруг стала невероятно мягкой — она чувствовала каждую ниточку свитера на своей коже, каждое волокно кашемира, и это было приятно, невыносимо приятно. Воздух стал густым и сладким, его можно было пить — она сделала глубокий вдох и почувствовала вкус: что-то похожее на мёд и корицу, тёплое и обволакивающее. Свет лампы на потолке стал тёплым, золотым, как жидкое солнце, и он обволакивал её, гладил по коже. Она подняла руку и посмотрела на неё — кожа казалась светящейся, а пальцы оставляли в воздухе лёгкие светящиеся следы, как бенгальские огни. Она пошевелила пальцами, и следы затанцевали, переплетаясь в узоры. — Ты видишь это? — спросила она, поворачивая голову к Юнги. — Мои руки. Они светятся. Как звёзды. Как целая галактика. Юнги повернул голову и посмотрел на неё. Его зрачки были расширены — почти во всю радужку, — а дыхание стало глубже, медленнее. Он ничего не сказал, но его взгляд стал ещё более интенсивным. А потом накрыла эмоциональная волна — самая сильная, самая глубокая. Союн почувствовала прилив счастья — такого сильного, что на глаза навернулись слёзы. Они не жгли, не душили — они просто текли, тёплые и лёгкие, как летний дождь. Ей казалось, что она любит весь мир. Любит эту комнату — старую, с облупившимися обоями, со скрипучей кроватью и пыльным абажуром. Любит этот свет — тусклый, жёлтый, пробивающийся сквозь ткань. Любит этот момент — единственный, неповторимый, который никогда не повторится. Любит Юнги — не романтической любовью, а какой-то всеобъемлющей, вселенской. Он был частью этого прекрасного мира, и она хотела, чтобы он тоже чувствовал то, что чувствовала она. Чтобы никто никогда не чувствовал себя одиноким. Чтобы все знали, что их любят. — Ты знаешь, что ты классный? — сказала Союн, поворачиваясь к нему. Её голос был мягким, почти мурлыкающим, слова тянулись, как мёд. — Ты все время молчишь и смотришь так, будто всех ненавидишь, но я знаю — ты не такой. Ты просто прячешься. Как я. Мы с тобой похожи. Я это сразу поняла. Ещё в больнице. Когда ты посмотрел на меня в лифте. Ты посмотрел на меня так, будто знал. Будто видел. Будто видел все мои трещины и не отвернулся. Она продолжала говорить — слова лились сами собой, без фильтра. Она рассказывала ему о своей болезни — о том, как узнала диагноз, как плакала, как потом привыкла. О таблетках, которые смывала в унитаз. О матери — о том, как она ушла и не вернулась. О том, как она боится, что однажды станет такой же. Юнги слушал. Он не отвечал, не комментировал, но его внимание было полностью направлено на неё. Он не отводил взгляд. Он не перебивал. Он просто был рядом. — Ты не такая, как твоя мать, — сказал он вдруг, и его голос был хриплым, низким. — Ты не такая. Ты сильнее. Ты всё ещё здесь. — Откуда ты знаешь? — Знаю. — Он помолчал. — Я видел таких, как ты. Тех, кто сдаётся. Ты не сдаёшься. Ты всё ещё дерёшься. Союн почувствовала, как слёзы снова наворачиваются на глаза — но теперь это были другие слёзы. Не от вселенской любви, а от чего-то более личного. Более глубокого. Он понимал. Он действительно понимал. Он положил руку ей на колено. Это движение было медленным, почти осторожным — его ладонь опустилась на её колготки в сеточку, и она почувствовала жар от его руки. Экстази усиливал каждое прикосновение в десять раз — она ощущала не только тепло его ладони, но и текстуру его кожи, и пульс, бьющийся в кончиках его пальцев. Жар побежал по её телу — от колена вверх, по бедру, по животу, по груди. Она не убрала его руку. Ей было... приятно. Слишком приятно. Она продолжала говорить, но слова уже путались. Она рассказывала о своих новых вещах, о том, что хочет когда-нибудь уехать далеко-далеко. Юнги слушал, не перебивая. Его пальцы слегка двинулись — не вверх, не вниз, просто остались на месте, но даже это крошечное движение отозвалось в ней волной мурашек. — Почему ты это делаешь? — спросила она вдруг, глядя на его руку. — Что? — Слушаешь. Не уходишь. Ты всегда уходишь. Чимин говорил. Юнги долго молчал. Потом сказал: — Ты похожа на меня. — Чем? — Тем, что внутри. Тем, что ты прячешь. Тем, что никто не видит. Союн смотрела на него, и в её груди что-то дрогнуло. Она понимала. Она действительно понимала. А потом он повернул её лицо к себе — его пальцы легли на её подбородок, не грубо, но настойчиво, — и впился в её губы поцелуем. Это не был нежный поцелуй. Это не был осторожный поцелуй. Это был жёсткий, требовательный, почти агрессивный поцелуй, который не оставлял места для сомнений. Его губы были сухими и горячими, его пальцы сжали её подбородок, удерживая на месте. И Союн — одурманенная экстази, опьянённая манией, потерянная в ощущениях, в тепле, в жаре, — ответила. Её губы раскрылись навстречу его языку, и она поцеловала его в ответ с той же жадностью, с той же отчаянной, голодной страстью. Она чувствовала вкус — что-то горьковатое, химическое, смешанное с его собственным вкусом. Чувствовала его дыхание — горячее, частое. Чувствовала, как его пальцы скользят по её щеке, по шее, по плечу. Чувствовала, как реальность плывёт, как экстаз и мания сливаются в один поток, который несёт её, и нет ни берегов, ни дна, ни остановки. Где-то глубоко внутри — так глубоко, что она почти не слышала, — раздался голос: «Что ты делаешь? Это брат Чимина. Это неправильно. Остановись. Ты любишь Чимина. Ты написала ему, что любишь его». Но голос был крошечным, почти неразличимым. А мания и экстази были огромными. И она не остановилась.