Bent, Not Broken

Massive Attack - Angel (SLOWED + REVERB)

***

Чимин вышел из супермаркета и глубоко вдохнул холодный декабрьский воздух, пытаясь успокоить клокочущую внутри ярость. Разборки на работе заняли почти три часа. Три часа он стоял в подсобке вместе с остальными сотрудниками — грузчиками, кассирами, уборщицами, — пока начальник, красномордый мужик с вечно потными подмышками и привычкой орать на всех, кто ниже его по должности, ходил перед ними, как генерал перед строем, и брызгал слюной. Из главной кассы пропала крупная сумма денег — точную цифру начальник не называл, но судя по тому, как он орал, сумма была действительно серьёзной. Виновного не нашли. Камеры в подсобке не работали уже месяц — начальник, как выяснилось, пожалел денег на ремонт, потому что «охрана — это лишние расходы». А теперь он орал на них так, будто они все были в сговоре. — Я вас всех уволю! — кричал он, и его голос эхом разносился по тесной подсобке, заставленной коробками с лапшой и соевым соусом. — Всех до единого! Вы тут все воры! Все! — Я в тот день вообще не работал, — сказал Чимин, стараясь говорить ровно. Он стоял, прислонившись плечом к стеллажу с консервами, и сжимал кулаки в карманах униформы. — Меня не было на смене. — А мне плевать! — рявкнул начальник, тыча в него пальцем. — Ты работаешь здесь — значит, ты под подозрением! Или ты думаешь, что раз тебя не было, ты святой?! Может, это ты украл, а потом специально взял выходной, чтобы отвести подозрения?! — Это бред, — спокойно сказал Чимин, хотя внутри у него всё кипело. — Я не вор. — Все так говорят! — начальник всплеснул руками. — Но я вам не верю! Никому не верю! Поэтому штраф — на всех! Пока кто-нибудь не признается — из каждой зарплаты буду вычитать процент! Всем понятно?! По подсобке прокатился возмущённый ропот. Кто-то пытался возражать — пожилая кассирша, которая работала здесь дольше всех, сказала, что это незаконно. Начальник рявкнул на неё, и она замолчала. Минги, стоявший рядом с Чимином, тихо выругался сквозь зубы — длинная, цветистая фраза, из которой Чимин разобрал только «козёл» и «чтоб ты подавился». Чимин бросил на него короткий взгляд и едва заметно покачал головой: не сейчас. Не здесь. Не при нём. Потому что Чимин знал: спорить с такими людьми бесполезно. Он усвоил это ещё на первой работе, когда ему было пятнадцать и он разгружал рыбу в порту. Тогда один из грузчиков попытался возразить начальнику — и на следующий день его уволили без выходного пособия. Чимин тогда решил: он будет держать язык за зубами. Будет работать. Будет терпеть. Потому что деньги нужны. Когда начальник наконец отпустил их, Чимин вылетел из магазина первым. Он не попрощался ни с кем — даже с Минги, хотя обычно они шли вместе до остановки. Ему нужно было на воздух. Ему нужно было остыть. Он прошёл через чёрный ход, мимо мусорных баков, и остановился у старого кирпичного забора, за которым начинался частный сектор. Рука сама потянулась за сигаретами. Он вытянул одну из смятой пачки, прикурил от зажигалки, которую держал в кармане куртки. Первая затяжка обожгла горло, но он почти не почувствовал этого. Он смотрел на тёмное небо, на редкие звёзды, проглядывающие сквозь облака, и думал о том, как всё задолбало. Деньги, которые он рассчитывал получить, теперь урежут. На сколько — начальник не сказал, но Чимин знал: пощады не будет. А он уже мысленно потратил эти деньги. Пижама с динозаврами для Бомгю — старая совсем износилась, рукава стали короткими, а на коленях появились дырки. Цветные карандаши для Хёджин — она потеряла свои старые где-то в школе, а без них рисовать не могла, а рисование было единственным, что ещё приносило ей радость. Может, даже хватило бы на новые наушники — его старые, замотанные изолентой в трёх местах, вот-вот развалятся окончательно. «К чёрту, — подумал он, делая ещё одну затяжку. — Разберусь как-нибудь. Возьму дополнительные смены. Может, Минги подкинет пару часов». Он докурил, бросил окурок в урну и зашагал домой. Мысли постепенно переключились на Союн. Она обещала прийти вечером. Он не знал, пришла ли она уже или ещё нет. Телефон он не проверял — на работе было не до того, да и начальник орал на них так, что Чимин вообще забыл о существовании телефона. Он надеялся, что она сдержала обещание. Надеялся, что они смогут нормально поговорить. Без криков. Без обвинений. Без этих дурацких вопросов про таблетки, которые так её бесили. Он думал о том, как построит разговор. «Я не буду спрашивать про таблетки, — решил он. — Я просто скажу, что рад её видеть. Что волновался. Что хочу помочь ей — но не контролировать. Пусть делает что хочет, только пусть будет рядом. Пусть не исчезает». Он репетировал эти слова, пока шёл по тёмным улицам, мимо покосившихся заборов и голых деревьев. Он подошёл к дому и заметил, что свет в гостиной горит — мягкий, жёлтый, пробивающийся сквозь задёрнутые шторы. Значит, кто-то уже вернулся. Он толкнул дверь — она всё ещё была слегка перекошена после той драки, но держалась на новых петлях, которые Сокджин прикрутил, потратив на это полдня и все свои запасы шурупов, — и зашёл в прихожую. Скинул кеды, бросил рюкзак на пол. И замер. У порога стояли ботинки. Не его кеды, вечно грязные и стоптанные. Не рабочие ботинки Сокджина, тяжёлые, пахнущие рыбой. Не кроссовки Хосока. Это были другие ботинки. Высокие, на толстой рифлёной подошве, на шнуровке. Женские. Явно новые — кожа ещё блестела, не успев покрыться царапинами. Рядом с ними, небрежно брошенная на старый деревянный стул, валялась синяя куртка. Она здесь. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее. Она пришла. Несмотря ни на что — на крики, на обиды, на Инчхон, — она сдержала обещание. Чимин почувствовал, как гнев от работы немного отступает, сменяясь чем-то похожим на облегчение. Она здесь. В его доме. Сейчас они поговорят. Он извинится за то, что давил на неё. Она, может быть, извинится за то, что кричала. И они... Из кухни донёсся голос Ирэн. Она что-то говорила Бомгю — её голос был мягким, успокаивающим. Бомгю, судя по звукам, стучал ложкой по столу и что-то радостно лопотал. Чимин прошёл в кухню. Ирэн сидела за столом, держа малыша на коленях и пытаясь накормить его рисовой кашей. Бомгю, как обычно, уворачивался, размазывал кашу по щекам, по нагруднику, по столу, и весело смеялся. Дракон, серый котёнок, тёрся о ножку стула, надеясь, что и ему перепадёт что-нибудь вкусное. Увидев Чимина, Бомгю радостно закричал: «Чи-чи!» — и потянулся к нему пухлыми ручками, перемазанными кашей. — Привет, — сказал Чимин, потрепав Бомгю по голове и машинально вытирая кашу с его щеки. — Ирэн, ты не видела Союн? Она обещала зайти вечером. Ирэн покачала головой, продолжая кормить Бомгю. — Нет, не видела. Я пришла минут двадцать назад вместе с Бомгю. Дома был только Юнги. — Юнги? — Чимин нахмурился. — И где он? — Не знаю. Я слышала какие-то звуки наверху — шаги, голоса, — но не стала подниматься. Думала, может, ты уже вернулся. Или Сокджин пришёл пораньше. Бомгю капризничал, я его кормила. А что? — Её ботинки в прихожей, — сказал Чимин. — И куртка. Она здесь. Но её нигде нет. Ирэн на секунду замерла, переваривая информацию. Потом медленно опустила ложку в тарелку. — Если дома был только Юнги, значит, он её впустил. Может, они наверху? Разговаривают? Чимин уже не слушал. Он направился к лестнице, чувствуя, как внутри закипает тревога — смутная, необъяснимая, но от этого не менее реальная. Юнги и Союн. Эти двое в одной комнате. Что-то в этом сочетании ему не нравилось. Он вспомнил, как Юнги смотрел на неё на вечеринке — этим своим странным, оценивающим взглядом. Вспомнил, как он сказал тогда: «Я бы тоже её отымел». Тогда Чимин чуть не ударил его. И вот теперь Союн здесь, а Юнги — единственный, кто был дома. Чимин ускорил шаг. Он подошёл к лестнице, и в этот момент входная дверь снова хлопнула, впуская в дом холодный декабрьский воздух и целую толпу. В прихожую ввалились Хосок, Чонгук и Хёджин — все трое вернулись из школы одновременно. Хосок что-то громко рассказывал — о том, как на физкультуре один парень упал с турника и чуть не сломал себе шею, и как все смеялись, хотя смеяться было нельзя. Его голос заполнил прихожую, и он активно жестикулировал, чуть не задев Хёджин по голове своим рюкзаком. Хёджин молча разувалась, не поднимая глаз, и прижимала к груди блокнот. Чонгук бесшумно проскользнул внутрь и тут же сел на пол, прислонившись спиной к стене, как будто это было самое естественное место в доме. — О, Чимин! — Хосок заметил брата и широко улыбнулся. — Ты уже здесь? А мы думали, ты на работе до ночи! Я хотел зайти за тобой после школы, но потом вспомнил, что у тебя смена. Кстати, ты не представляешь, что сегодня было — этот парень, Ли Санхо, он... — Уже закончил, — коротко ответил Чимин. Хосок осёкся на полуслове и пригляделся к брату. Он слишком хорошо знал Чимина, чтобы не заметить его состояние. — Что с тобой? Ты какой-то напряжённый. Случилось что? На работе проблемы? — Ничего. Всё нормально. — Врёшь. У тебя лицо такое, будто ты сейчас кого-то убьёшь. И костяшки сбиты — ты что, дрался? С кем? С начальником? Я же говорил тебе — не бей начальника, это плохо для карьеры! — Я не бил начальника. — Чимин помолчал. — Он оштрафовал всех. За кражу, которую совершил кто-то один. Я не крал, но штраф всё равно платить. — Что?! — Хосок возмущённо всплеснул руками. — Это незаконно! Ты можешь подать жалобу! Или я могу пойти и поговорить с ним! Я умею убеждать людей! — Нет. Не надо. Я сам разберусь. — Но... — Я сказал — нет. — Чимин не дослушал, что говорил Хосок. Он направился к лестнице, и его шаги были быстрыми и тяжёлыми. Хосок, Ирэн и Чонгук проводили его взглядами. Хёджин подняла голову от блокнота и посмотрела ему вслед. Наверху было темно. Единственная лампочка в коридоре горела тусклым жёлтым светом, отбрасывая длинные тени на облупившиеся обои. Чимин заметил, что все двери приоткрыты — комната Ирэн и Хёджин, ванная, его собственная комната. Кроме одной. Дверь в комнату Юнги и Хосока была закрыта. Плотно. И из-за неё доносились звуки. Сперва Чимин не понял, что это. Он замер в коридоре, прислушиваясь. Шаги? Нет. Голоса? Нет. А потом он услышал — ритмичные, влажные шлепки, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Звук, который он сам издавал, когда был внутри Союн. И тихие, прерывистые стоны. Её стоны. Он слышал их раньше — в лифте небоскрёба, на пляже Кваналли, в ванной на вечеринке. Он знал этот голос. Он мог бы узнать его из тысячи. Кровь застыла в жилах. Остановилась. Перестала течь. Он физически почувствовал, как сердце пропустило несколько ударов, а потом забилось с такой силой, что, казалось, грудная клетка сейчас треснет. В ушах зашумело — глухой, низкий шум, похожий на шум прибоя. «Нет. Этого не может быть. Юнги не мог. Она не могла. Это какая-то ошибка. Может, мне послышалось. Может, это телевизор. Может, это... что угодно. Что угодно, только не это». Он толкнул дверь. Она открылась беззвучно — петли были смазаны, в отличие от всех остальных дверей в доме, которые скрипели при малейшем движении. Юнги смазал их сам, потому что не любил, когда кто-то слышал, как он входит и выходит. Теперь эта смазка сыграла против него. Чимин вошёл, и то, что он увидел, навсегда отпечаталось в его памяти, как ожог. Как раскалённое клеймо, которое никогда не остынет. Комната была освещена только тусклой настольной лампой — её абажур был повёрнут к стене, так что свет падал вбок, создавая глубокие тени и делая всё происходящее похожим на сцену из какого-то извращённого фильма. Воздух был густым и горячим, пропитанным запахом пота и секса. Союн сидела сверху на Юнги, оседлав его бёдра. Её короткая чёрная юбка, которую она купила сегодня и о которой рассказывала ему по телефону с таким восторгом, — была задрана до талии, скомкана небрежно, как ненужная тряпка. Колготки в крупную сеточку, ещё одна обновка, разорваны в промежности — неаккуратно, грубо, как будто их рвали в спешке. Трусики, чёрные и кружевные, были сдвинуты в сторону, открывая всё. Она двигалась — ритмично, запрокинув голову назад, так что короткие волосы разметались по плечам. Её глаза были закрыты, а рот приоткрыт в экстазе. Её грудь вздымалась под кашемировым свитером. Свитер сполз с одного плеча, открывая ключицу и край чёрного бюстгальтера, а её кожа блестела от пота. Юнги лежал под ней на кровати. Его джинсы были спущены до колен — он даже не потрудился снять их полностью, просто приспустил ровно настолько, чтобы освободить член. Его чёрная толстовка была задрана вверх, обнажая бледный, впалый живот. Руки лежали на её бёдрах — пальцы впивались в кожу достаточно сильно, чтобы оставить синяки, и он направлял её движения, задавая ритм. Его лицо было повёрнуто в сторону, и Чимин видел его профиль: сжатые челюсти, закушенная губа, полузакрытые глаза с расширенными, почти во всю радужку, зрачками. Он был под кайфом. Но самым страшным — самым разрушительным, самым невыносимым — было не то, что они делали. Самым страшным было то, что она стонала. Она стонала громко, не сдерживаясь, и в этих стонах Чимин услышал имя. — Чимин... — выдохнула она, выгибая спину и двигаясь быстрее. — Да... Чимин... вот так... глубже... Чимин... я люблю тебя... я так тебя люблю... Она стонала его имя, трахаясь с его братом. Она говорила, что любит его, пока другой мужчина был внутри неё. Она представляла его — Чимина, — пока Юнги вбивался в неё снизу вверх, и это делало всё в тысячу раз хуже. Потому что если бы она просто изменила ему — это было бы одно. Но она делала это, думая о нём. Она хотела его — так сильно, что согласилась на замену. Она была настолько под кайфом, что не заметила разницы. Или не хотела замечать. Чимин стоял в дверях, не в силах пошевелиться. Его тело превратилось в камень — ноги приросли к полу, руки повисли плетьми, лицо застыло. Только глаза двигались, впитывая каждую деталь, каждое движение, каждый звук. Он смотрел, как его брат трахает его девушку — девушку, которая только сегодня утром написала ему, что любит его. Девушку, с которой он прошёл через столько всего: через вечеринки, через драки, через признания в болезнях и страхах. Девушку, ради которой он ждал, терпел, сдерживался, не давил. Девушку, которая сейчас, с закрытыми глазами и блаженной улыбкой, стонала его имя, пока его брат кончал в неё. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Время застыло, растянулось в бесконечность. Чимин слышал только влажные шлепки — размеренные, ритмичные, отвратительные, — её стоны, которые становились всё громче и громче, и стук собственного сердца: глухой, тяжёлый, как удары молота о наковальню. Перед глазами всё плыло, но он не мог моргнуть. Не мог отвести взгляд. Он был парализован — не физически, а чем-то более глубоким. Чем-то, что сломалось внутри него. А потом Союн кончила. Она закричала — громко, пронзительно, — и этот крик разорвал тишину комнаты. Её тело выгнулось дугой, ногти впились в грудь Юнги, и она закричала снова: — Чимин! Чимин, я... И в этот момент Чимин заговорил. — Какого хуя? Его голос прозвучал тихо — слишком тихо для того, что он чувствовал. Но в этой тишине он ударил, как выстрел. Как гром среди ясного неба. Как стук молотка судьи, выносящего приговор. Союн открыла глаза. Её взгляд, затуманенный экстази и манией, медленно сфокусировался на двери. На нём. На Чимине. Она моргнула — раз, другой, — и вдруг её лицо изменилось. Удовольствие, которое только что было на нём, сменилось растерянностью — глубокой, искренней, как у человека, который только что проснулся и не понимает, где он. Растерянность сменилась узнаванием. Узнавание — ужасом. Она посмотрела вниз. На Юнги, который всё ещё был внутри неё. На его руки, лежащие на её бёдрах. На его расстёгнутые джинсы. На свою задранную юбку. На разорванные колготки. И что-то в её глазах щёлкнуло — что-то страшное, что-то, что она не могла контролировать, что-то, что было сильнее её. — Чимин... — прошептала Союн, но теперь это был не стон удовольствия. Это был голос человека, который только что проснулся от кошмара и понял, что кошмар — реален. Это был голос, полный ужаса перед самой собой. Она вскочила с Юнги. Резко, неловко, чуть не упав. Её ноги запутались в спущенных джинсах Юнги, и она споткнулась, ударившись плечом о стену. Она натянула трусики. Её грудь вздымалась, дыхание было рваным и частым, а в глазах — расширенных, блестящих, безумных — стояли слёзы. — Чимин, я... я не... — она запнулась, подбирая слова, и не находила их. — Я думала, что... я не знала... мне казалось... я думала, это ты... Она не договорила. Потому что что она могла сказать? «Я думала, что это ты»? Это было бы правдой — он видел это по её глазам, по её растерянности, по тому, как она смотрела на Юнги с ужасом, как будто только сейчас поняла, кто лежит под ней. Но разве это что-то меняло? Разве это могло стереть то, что он увидел? Картину, которая навсегда врезалась в его память: её бёдра, двигающиеся навстречу его брату, её запрокинутая голова, её стоны. Разве это могло исчезнуть? Юнги тем временем спокойно, почти лениво застегнул ширинку. Его движения были неторопливыми, как у человека, который только что выпил чашку кофе, а не трахал девушку своего брата. Он поправил толстовку, одёрнул её вниз. Его лицо было непроницаемым — ни тени стыда, ни тени сожаления. Только в глазах, затуманенных экстази, читалось что-то похожее на удовлетворение. Или на вызов. Или и на то, и на другое. — Какого хуя? — повторил Чимин, и на этот раз его голос был громче. Он сорвался на крик — хриплый, гортанный, полный ярости и боли. — Какого хуя ты трахаешь мою девушку?! Юнги посмотрел на него. Медленно, почти лениво, как будто у него было всё время мира. Его глаза — тёмные, расширенные — встретились с глазами брата. — Она не твоя девушка, — сказал он ровно, не повышая голоса. — Она сама это говорила. Много раз. На вечеринке. За этим же столом. Ты слышал. Все слышали. — Она... — «Мы просто друзья», — процитировал Юнги, и в его голосе прозвучала издёвка — тонкая, почти незаметная, но Чимин услышал её. — Это её слова. Не мои. Она всегда это говорила. Ты просто не слушал. — Она была под кайфом! — крикнул Чимин. — Ты дал ей экстази! Ты воспользовался ею! Ты знал, что она в мании, что она не в себе, и ты... — Она сама попросила, — перебил Юнги. — Я не заставлял. Она вошла в мою комнату и попросила таблетку. Я дал. Она сама её приняла. Всё остальное... — он пожал плечами, — случилось само. — Само?! — Чимин шагнул вперёд, и его голос дрожал от гнева. — Само случилось, что ты засунул в неё свой член?! Само случилось, что ты трахал её, пока она стонала моё имя?! Само, блядь, случилось?! — Она стонала твоё имя, — сказал Юнги, и в его голосе прозвучало что-то новое. Что-то похожее на... зависть? — Она думала о тебе. Не обо мне. О тебе. Это было последней каплей. Чимин пересёк комнату в три шага — быстрых, тяжёлых, — и ударил Юнги в челюсть. Удар был сильным, профессиональным, вложенным всем весом тела — он бил не как брат, который хочет проучить, а как человек, который хочет причинить боль. Голова Юнги дёрнулась назад, и он пошатнулся, схватившись за край стола. С губ сорвался короткий, сдавленный звук — не крик, не стон, что-то среднее. На столе что-то упало и покатилось — кажется, ручка. По подбородку потекла кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампы, — капая на чёрную толстовку. — Ты... — начал Чимин, но Юнги не дал ему договорить. Он ответил мгновенно — ударом в скулу, быстрым и точным. Чимин знал, что его брат умеет драться — видел это много раз, — но сейчас Юнги бил иначе. Жёстче. Без тени колебания. Как будто они не были братьями. Как будто они были врагами. Мир вспыхнул белым от боли, и Чимин пошатнулся, ударившись плечом о дверной косяк. Но он тут же выпрямился и снова бросился на Юнги. На этот раз он ударил в живот — коротко, жёстко, — и Юнги согнулся, хватая ртом воздух. Чимин схватил его за ворот толстовки и ударил снова — в челюсть, в скулу, куда придётся. Они сцепились, как два диких зверя, и в комнате начался хаос. — Ты... мой... брат! — Чимин выкрикивал каждое слово между ударами. — Ты... знал... что... она... моя! Ты... видел... как... я... смотрел... на... неё! — Она не твоя! — Юнги вывернулся из захвата и ударил локтем в плечо. — Она никогда не была твоей! Она сама это говорила! Ты просто не хотел слышать! — Она моя! Она любит меня! Она написала мне это сегодня! — Она в мании! Она не понимает, что делает! Ты сам это знаешь! Ты сам говорил ей об этом! И сейчас она трахалась со мной, потому что не могла отличить меня от тебя! Какая же это любовь, Чимин?! На шум сбежалась семья. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и первой в комнату влетела Ирэн. Она всё ещё держала Бомгю на бедре — малыш, испуганный криками, начал плакать. Ирэн прижимала его голову к плечу, закрывая ладонью уши. Увидев двух братьев, сцепившихся посреди комнаты, она замерла на секунду. Её лицо — обычно спокойное и собранное — исказилось от ужаса и гнева. Она быстро, но аккуратно передала Бомгю Хёджин, которая стояла в дверях с круглыми от страха глазами. — Уйди отсюда, — сказала она Хёджин твёрдым голосом. — Забери Бомгю и уйди в свою комнату. Закрой дверь. Не выходи, пока я не скажу. — Но я хочу... — Хёджин. Пожалуйста. Делай, что я говорю. Хёджин, всё ещё прижимая к груди плюшевого медведя, схватила Бомгю за руку и вывела его из комнаты. Малыш хныкал, оглядываясь на Ирэн, но Хёджин тянула его за собой. Их шаги простучали по коридору, и где-то вдалеке хлопнула дверь. За спиной Ирэн уже стояли Хосок и Чонгук. Хосок, забыв про больную ногу, ворвался в комнату, и его лицо — обычно такое весёлое и беззаботное — было искажено шоком. Он смотрел на дерущихся братьев, и его глаза бегали между ними, пытаясь понять, что происходит. Чонгук стоял чуть позади, у двери, и его лицо было пустым, но в глазах — что-то, чего Чимин никогда раньше не видел. Что-то похожее на страх. — Что здесь происходит?! — крикнула Ирэн, и её голос перекрыл шум драки. — Чимин! Юнги! Прекратите немедленно! Никто не ответил. Чимин снова ударил Юнги — на этот раз в грудь, — и тот отшатнулся, споткнулся о край кровати и чуть не упал. Но устоял. Выпрямился. Сплюнул кровь на пол. И ответил — прямым в челюсть, от которого Чимин пошатнулся. — Он... — выдохнул Чимин, уворачиваясь от следующего удара, — ...трахнул... мою... девушку! — Она не твоя девушка! — повторил Юнги в третий раз, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. — Спроси у неё самой! Она тебе скажет! — Заткнись! — Чимин снова бросился на него, но Хосок вклинился между ними и, напрягая все силы, оттолкнул Чимина назад. Тот врезался спиной в стену, и с полки над столом что-то упало и разбилось — кажется, кружка. — Хватит! — закричал Хосок, и его голос сорвался. — Вы оба! Хватит! По Юнги было видно, что он не совсем в адеквате. Его зрачки — огромные, чёрные, почти во всю радужку — выдавали его с головой. Его дыхание было рваным, а руки слегка дрожали — не от страха, а от химии, которая всё ещё бурлила в крови. По Чимину было видно, что тот в ярости — такой сильной, что он не контролировал себя. Его лицо было искажено гневом, а глаза горели такой болью, какой Ирэн никогда у него не видела. Его костяшки были разбиты в кровь, на скуле расцветал синяк, из разбитой губы сочилась кровь — но он, казалось, не замечал этого. — Она... она... — Чимин задыхался, не в силах сформулировать. Он смотрел на Союн, которая всё ещё стояла у стены дрожа. — Я видел их. Я видел, как он... как она... она стонала моё имя! Она трахалась с ним и стонала моё имя! — Я поняла, — сказала Ирэн, сжимая его плечи. Она пыталась заглянуть ему в глаза, привести в чувство. — Чимин, я поняла. Успокойся. Дыши. — Я не могу! — он вырвался из её хватки. — Я не могу, Ирэн! Ты не понимаешь! Я... я любил её! Я ждал её! Я... И тут Союн засмеялась. Это был не радостный смех. Не нервный. Не истерический — хотя истерика там тоже была. Это был безумный, дикий хохот, который разнёсся по комнате и заставил всех замереть на полуслове. Союн стояла у стены и смеялась — запрокинув голову, с широко раскрытыми глазами и улыбкой, которая больше походила на оскал. Её плечи тряслись. Её лицо — бледное, с размазанной тушью и припухшими губами — выражало что-то среднее между экстазом и безумием. Смех был громким, почти животным, и в нём было что-то такое, от чего у всех присутствующих волосы встали дыбом. — Вы все такие смешные! — выкрикнула она сквозь смех, и её голос звенел. — Такие, такие смешные! Я вас всех люблю! И Чимина люблю! И Юнги! И тебя, Ирэн! Ты такая красивая с голубыми волосами! Вы все прекрасны! Почему вы дерётесь?! Не надо драться! Ирэн отпустила Чимина и повернулась к Союн. Её лицо — обычно мягкое, даже когда она злилась, — исказилось гневом. Холодным, ледяным гневом, который копился в ней все эти дни. Она подошла к Союн в два шага и, не раздумывая ни секунды, ударила её по лицу. Пощёчина была звонкой, хлёсткой. Голова Союн дёрнулась в сторону, и смех оборвался на полуслове. В комнате повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как на кухне капает вода из крана. Союн медленно, очень медленно повернула голову обратно. Её щека горела алым — на бледной коже отпечатались следы пальцев. Она подняла руку и прикоснулась к месту удара, как будто не веря, что это случилось на самом деле. В её глазах — бешеных, затуманенных — мелькнуло что-то похожее на обиду. Детскую, незащищённую. — Ты меня ударила, — сказала она. Тихо, почти удивлённо. — Вали из этого дома, — сказала Ирэн, и её голос был ледяным. Каждое слово падало, как камень. — Сейчас же. Забирай свои вещи и уходи. И чтобы я больше никогда тебя здесь не видела. Никогда. — Но... Чимин... — Чимин не хочет тебя видеть! — отрезала Ирэн. — Ты понимаешь, что ты сделала?! Ты понимаешь, что ты разбила ему сердце?! Он любил тебя! Он ждал тебя! А ты... ты трахалась с его братом! В его доме! У него за спиной! Ты хоть понимаешь, что ты... Она осеклась, потому что Союн снова начала смеяться. Но теперь это был другой смех — тихий, горький, почти плачущий. — Я не знала, — прошептала она. — Я думала, это он. Я хотела его. Я всегда хотела только его. А это был не он. Это был не он, понимаешь?! — Мне всё равно, — отрезала Ирэн. — Уходи. Сейчас же. Она схватила Союн за руку и вытащила её в коридор. Союн не сопротивлялась — она шла, как кукла, спотыкаясь на каждом шагу. Её ноги всё ещё дрожали, а глаза были затуманены. В прихожей Ирэн подобрала с пола её синюю куртку и швырнула ей в грудь. — Одевайся. Союн поймала куртку и машинально прижала её к себе. Ирэн подняла с пола ботинки и бросила их к её ногам. — Обувайся. И уходи. — Ирэн, пожалуйста... — начала Союн, но Ирэн не дала ей договорить. — Ты слышала, что я сказала. Уходи. И не возвращайся. Никогда. Союн надела ботинки дрожащими руками — она даже не зашнуровала их, просто засунула ноги внутрь. Накинула куртку, застегнула молнию. И, не оборачиваясь, вышла за дверь. Холодный воздух ворвался в дом и тут же исчез, как будто ничего не было. Хлопнула дверь. Тишина. Чимин стоял посреди разгромленной комнаты и смотрел на дверь, за которой она исчезла. Его сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стояла эта картина: Союн, сверху на Юнги, запрокинутая голова, и его имя на её губах. Она думала о нём. Она хотела его. И это делало всё ещё хуже. Он медленно сполз по стене и сел на пол. Его плечи опустились, а руки безвольно легли на колени. Он не плакал — он не умел плакать, не позволял себе этого уже много лет. Но внутри него что-то рухнуло. Что-то, что он строил так долго и так осторожно. Хосок сел рядом с ним на пол и положил руку ему на плечо. — Чимин... — Не сейчас. — Я понимаю. — Никто не понимает. — Может быть. — Хосок сжал его плечо. — Но я здесь. Чимин не ответил. Он просто сидел и смотрел в стену. И внутри него была только пустота. Огромная, чёрная, всепоглощающая пустота.