Bent, Not Broken

Shiadanni - PENNY PILLS

***

Союн шла по улице и не могла понять, что она чувствует. Нет, это было не совсем так. Она чувствовала всё — и в этом была проблема. Чувства нахлынули на неё разом, как цунами, как девятый вал, который смывает всё на своём пути. Боль, стыд, гнев, страх, отчаяние, тоска — всё это бурлило внутри неё одновременно, как адское варево в котле, и она не могла отделить одно от другого. Экстази всё ещё циркулировал в её крови, но его действие уже сходило на нет, оставляя после себя не эйфорию, а что-то гораздо более тёмное. Что-то, что поднималось из самой глубины её существа, куда она боялась заглядывать. Ветер дул в лицо, но она не чувствовала холода. Её новая синяя куртка была расстёгнута, и ветер задувал под неё, холодил разгорячённую кожу, но ей было всё равно. Она шла, спотыкаясь на каждом шагу, потому что ноги были ватными и не слушались. Ботинки, которые она так и не зашнуровала, хлюпали по замёрзшим лужам, и шнурки волочились по асфальту, намокая и собирая грязь. Короткая юбка задралась ещё выше, колготки в сеточку были разорваны — она даже не попыталась прикрыться, не одёрнула юбку. Ей было всё равно. Прохожие оборачивались на неё — девушка с безумными глазами и спутанными короткими волосами, которая шла по улице, смеясь неизвестно чему и бормоча что-то себе под нос, — но ей было плевать. Пусть смотрят. Пусть думают, что она сумасшедшая. Они правы. Она сумасшедшая. Она всегда это знала, просто пыталась притворяться нормальной. Но сегодня — сегодня маска слетела окончательно, и все увидели её настоящую. Чимин увидел. Ирэн увидела. Юнги увидел. Все. В голове, как заезженная пластинка, которую кто-то поставил на повтор и забыл выключить, крутился один и тот же образ: лицо Чимина. То, как он стоял в дверях — застывший, бледный, с расширенными от ужаса глазами. То, как он смотрел на неё — не с гневом, нет. Гнев пришёл позже, когда он бросился на Юнги, когда они дрались, как дикие звери, посреди комнаты. А сначала — в ту первую секунду, когда он увидел её, — в его глазах была боль. Чистая, обнажённая, ничем не прикрытая боль. Как у раненого зверя, который не понимает, почему ему сделали больно. Как у ребёнка, которого предал самый близкий человек. Она причинила ему эту боль. Она. Не Юнги. Не экстази. Не мания. Она. Она была там, на той кровати. Она двигалась, она стонала, она произносила его имя, пока другой мужчина был внутри неё. И пусть её разум был затуманен наркотиками, пусть она искренне верила, что это Чимин, — разве это имело значение? Разве это что-то меняло? Она предала его. Она разбила ему сердце. Она сделала именно то, чего боялась больше всего на свете. Именно то, о чём предупреждала его с самого начала: «Я сделаю тебе больно. Я не хочу, но сделаю». И она сделала. Эта мысль накрыла её с такой силой, что она засмеялась. Прямо посреди улицы, громко, истерически. Её смех эхом разнёсся по пустому переулку, отразился от стен домов и вернулся к ней, искажённый и чужой. Какой-то мужчина, выгуливавший собаку, шарахнулся от неё в сторону, пробормотав что-то неразборчивое и ускорив шаг. Собака залаяла. Союн продолжала смеяться. Ей было всё равно. Весь мир мог смотреть на неё, весь мир мог осуждать — она заслужила это. «Я сделала это. Я сделала ему больно. Я всегда знала, что так будет. Я предупреждала его. Я говорила ему — уходи, я не могу быть с тобой, я разрушу тебя. А он не ушёл. Он остался. Он сказал: "Я подожду". Он ждал. Он был терпелив. Он был добр. Он был всем, чего я не заслуживала. И я отплатила ему этим». Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Она остановилась посреди тротуара и прижала ладони к лицу. Кожа горела — то ли от пощёчины Ирэн, то ли от холода, то ли от стыда, который разъедал её изнутри. Она чувствовала себя грязной. Испорченной. Сломанной. Она чувствовала себя так, как не чувствовала уже очень давно — с тех пор, как начала пить таблетки. Таблетки притупляли всё это. Делали чувства далёкими, как будто за толстым стеклом. Как будто она смотрела на свою жизнь через аквариум — всё было видно, но ничего не доходило по-настоящему. А теперь — теперь, без них, — всё вернулось. И боль, и стыд, и отчаяние. И осознание того, что она натворила. Она пошла дальше, сама не зная куда. Ноги несли её по инерции, по знакомым улицам, мимо знакомых домов, но всё казалось чужим. В голове всё смешалось в один безумный калейдоскоп: обрывки сегодняшнего дня, лица, звуки, запахи. Парикмахерская, где ей сделали каре. Магазин, где она купила этот дурацкий свитер. Юнги, который протянул ей таблетку экстази — маленькую, белую, с выдавленной звёздочкой. Его рука на её колене. Его губы на её губах. Чимин в дверях. Его лицо. Его голос: «Какого хуя?» Ирэн, которая дала ей пощёчину — хлёсткую, звонкую. Её слова: «Вали из этого дома». Хёджин, которая смотрела на неё из-за угла с круглыми от страха глазами и прижимала к груди медведя. Она шла, и внутри неё что-то менялось. Экстази окончательно отпускал, и на его место приходила пустота. Не та пустота, которая была во время депрессивных эпизодов — глухая, серая, безразличная, когда ей было всё равно, жить или умереть. Нет. Эта пустота была наполнена болью. Острой, как осколки стекла, на которые она наступила. Она чувствовала каждую грань, каждый угол. Она чувствовала, как эта боль пульсирует в груди, в горле, в кончиках пальцев. Ей хотелось разорвать себя изнутри, чтобы выпустить её наружу. Ей хотелось кричать. Ей хотелось исчезнуть. Она думала о том, что сказал Чимин тогда, на крыльце, после вечеринки с дракой. «Я хочу попробовать. С тобой. Только с тобой». И она ответила: «Я не буду убегать. Я больше не скажу "прощай"». Она нарушила оба обещания. Она убежала — не физически, но эмоционально. Она убежала в манию, в наркотики, в чужие руки. Она не сказала «прощай» — она сделала кое-что похуже. Она предала его. Когда она наконец подошла к своему дому, ноги подкосились. Она ухватилась за перила крыльца и на секунду замерла, пытаясь отдышаться. Холодный металл обжёг ладони, но это было даже приятно — хоть что-то реальное в этом мире, который стал таким зыбким. Свет в гостиной горел — мягкий, жёлтый, пробивающийся сквозь задёрнутые шторы. Отец был дома. Он, наверное, ждал её. Он всегда ждал. Даже когда она этого не заслуживала. Даже когда она делала всё, чтобы он перестал. Она хотела упасть. Прямо здесь, на холодные доски крыльца. Свернуться калачиком и никогда больше не вставать. Не думать. Не чувствовать. Не помнить. Просто исчезнуть, раствориться в декабрьской ночи, как снег, который падал и таял. Но что-то внутри неё — какая-то крошечная, упрямая часть, которая ещё не сдалась, осколок силы, о котором говорил отец, — заставило её выпрямиться и открыть дверь.

***

Намджун услышал, как открылась входная дверь, и вышел в прихожую. Он ждал её весь вечер. После того как вернулся с дежурства и не застал дочь дома, он не находил себе места. Он знал, что она в мании. Знал, что она не принимает таблетки уже месяц. Знал, что она может сделать что угодно — уехать в другой город, прыгнуть с парашютом, броситься в ледяное море, принять наркотики. Он знал всё это — и был бессилен. Он сидел в гостиной, сжимая в руках пузырёк с литием, который она должна была принимать, и ждал. Молился — про себя, без слов, просто повторяя снова и снова: «Пожалуйста, пусть она вернётся. Пожалуйста, пусть с ней всё будет в порядке». И вот она стояла на пороге. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: что-то случилось. Что-то ужасное. Она выглядела... сломанной. Её короткие волосы, которые она с такой гордостью демонстрировала утром, были спутаны и прилипли к потным вискам. Макияж размазан — тушь растеклась чёрными дорожками по щекам, оставляя следы, похожие на шрамы. На бледной коже левой скулы алел след от пощёчины — четыре красные полосы, которые только начинали проявляться и к утру станут синяком. Синяя куртка расстёгнута, свитер сбился набок, юбка задрана. Колготки порваны. Она выглядела так, будто прошла через войну. И проиграла. — Союн? — только и успел сказать он. А потом она упала. Не на диван, не на стул — прямо на пол, на холодный порог, где ещё не высохли следы от её ботинок. Её колени подкосились, и она рухнула вниз, как подкошенная, даже не попытавшись смягчить падение. А потом закричала. Это был не плач. Не рыдания. Это был крик — громкий, животный, полный такой боли, что у Намджуна кровь застыла в жилах. Так кричат люди, которые потеряли всё. Так кричат люди, которые достигли дна и поняли, что ниже — только смерть. Она кричала и сжимала одежду на груди как будто та душила её. Пальцы скребли по ткани, ногти цеплялись за нежную шерсть, оставляя затяжки. Она пыталась сорвать его с себя, но не могла — руки не слушались, пальцы соскальзывали. Она задыхалась, но продолжала кричать. — Союн! — Намджун бросился к ней, упал на колени рядом, даже не заметив, как больно ударился о деревянный пол. — Союн, что случилось?! Что с тобой?! Она не ответила. Она продолжала кричать. Её тело сотрясалось от рыданий, которые вырывались из неё с такой силой, что, казалось, ещё немного — и она разорвётся изнутри. Слёзы текли по щекам сплошным потоком, смешиваясь с тушью, с потом, с кровью из прокушенной губы — она прокусила её, даже не заметив. — Я... я... — она пыталась говорить, но слова тонули в рыданиях. — Я всё испортила! Я всё разрушила! Я сделала ему больно! Я говорила, что сделаю! Я предупреждала! А он не верил! И теперь... теперь... — Кому? — Намджун схватил её за плечи, пытаясь заглянуть в глаза. — Кому ты сделала больно? Чимину? Имя ударило её, как пощёчина — ещё одна, вдобавок к той, что дала Ирэн. Она закричала громче — если это вообще было возможно, — и начала биться в его руках. Не чтобы вырваться — просто потому что не могла иначе. Её тело требовало выхода для этой боли, и единственным выходом было движение — хаотичное, неконтролируемое, разрушительное. — Я трахалась с его братом! — выкрикнула она, и эти слова прозвучали как приговор, как выстрел, как нож, вонзённый в самое сердце. — Я думала, что это он! Я думала... а это был Юнги! И Чимин видел! Он стоял в дверях и смотрел, как я... как я... — она не могла договорить, слова застревали в горле, — ...как я сидела на его брате! Как я... как я стонала его имя! Его имя, пап! Я звала его, а трахалась с другим! Она забилась в истерике, которая была сильнее её. Намджун пытался удержать её, но она вырывалась, и её руки — те самые руки, которые он держал, когда учил её ходить, — теперь царапали её собственную шею. Ногти оставляли красные полосы на бледной коже — она пыталась причинить себе боль, потому что физическая боль была единственным, что могло заглушить боль внутри. Намджун перехватил её запястья. Крепко. Сильно. Так, что она не могла вырваться, как ни пыталась. Её руки дрожали в его хватке, а глаза — расширенные, безумные — смотрели на него с таким отчаянием, что у него сердце разрывалось. — Нет, — сказал он твёрдо, хотя голос дрожал. — Ты не будешь этого делать. Я тебе не позволю. Ты слышишь меня? Я тебе не позволю. — Отпусти! — кричала она. — Я должна! Я заслужила! Я чудовище! Я всегда была чудовищем! Мама была чудовищем, и я такая же! Яблоко от яблони, да, пап?! Мы с ней одинаковые! Мы разрушаем всё, к чему прикасаемся! — Ты не чудовище! — Нет, чудовище! Посмотри на меня! Посмотри, что я сделала! Я трахалась с братом человека, которого люблю! Я разрушила его семью! Его сестра дала мне пощёчину и выгнала меня! И она была права! Она была абсолютно права! Я должна была уйти ещё тогда, когда поняла, что чувствую к нему! Я должна была исчезнуть из его жизни, пока не поздно! А теперь поздно! Теперь всё кончено! Она снова забилась в истерике, и её крик перешёл в вой — низкий, гортанный, нечеловеческий. Намджун держал её, чувствуя, как слёзы текут по его собственным щекам. Он не плакал с тех пор, как умерла её мать. С тех пор, как стоял над её гробом, держа маленькую Союн за руку, и думал, что жизнь кончена. Он думал, что выплакал все слёзы тогда, в той больнице, в том коридоре, где врач сказал: «Мы сделали всё, что могли». Но сейчас они вернулись. Потому что он видел это раньше. Видел эти глаза. Видел эту истерику. Видел эту боль. У неё. У своей жены. В те дни, когда она забывала принимать таблетки, а потом не могла справиться с тем, что натворила в мании. Она тоже кричала. Тоже царапала себя. Тоже говорила, что она чудовище. А потом она ушла в ванную и не вернулась. Оставив его одного с восьмилетней дочерью, которая не понимала, почему мама больше не просыпается. Он не мог допустить, чтобы это повторилось. Не с Союн. Только не с ней. — Я здесь, — сказал он, и его голос дрожал, ломался, но он продолжал говорить. — Я здесь, Союн. Я с тобой. Ты не одна. Слышишь? Ты не одна. Я не позволю тебе уйти. Я не позволю тебе сделать то, что сделала она. Ты сильнее её. Ты всегда была сильнее. — Я не сильная! — она мотала головой. — Я слабая! Я не смогла устоять! Я не смогла сказать нет! Я разрушила всё! — Ты ошиблась. Ты совершила ошибку. Но ошибки можно исправить. Не всё. Не сразу. Но можно. — Он никогда не простит меня. Ты не видел его лица, пап. Ты не видел, как он смотрел на меня. Как будто я... как будто я умерла для него. Как будто я стала никем. Пустым местом. Намджун прижал её к себе, обнимая так крепко, как только мог. Она больше не вырывалась. Она обессилела — крик забрал все силы, — и теперь просто плакала, уткнувшись лицом в его грудь. Её плечи вздрагивали, а пальцы судорожно сжимали его рубашку. — Расскажи мне всё, — сказал он тихо, гладя её по спине. — С самого начала. Всё, что случилось. И она рассказала. Сбивчиво, бессвязно, перескакивая с одного на другое, но он слушал. Он слушал, не перебивая, не осуждая, и только его рука продолжала гладить её по спине — медленно, успокаивающе. О том, как она не спала всю ночь, потому что энергия била через край. О том, как ушла из дома на рассвете, пока он спал в кресле. О том, как написала Чимину огромное сообщение. О том, как пошла в парикмахерскую и обрезала волосы. О том, как купила новые вещи. О том, как пришла к нему домой, а там был только Юнги. О том, как ей стало скучно, и она пошла наверх, как он дал ей экстази, как они приняли его вместе. Как начался приход — тепло, эйфория, обострение чувств. О том, как она говорила без остановки, рассказывала ему о своей болезни, о матери, о таблетках. Он слушал. А потом положил руку ей на колено. Поцеловал. А она ответила — потому что в тот момент все её мысли были только о Чимине, потому что она хотела его так сильно, что не заметила подмены, потому что её мозг, отравленный манией и наркотиками, дорисовал то, чего не было. — Я не знала, — прошептала она. — Я правда не знала, что это не он. Я чувствовала... мне казалось... я закрыла глаза, и это был он. Его руки. Его губы. Я хотела его. Я всегда хотела только его. Но когда я открыла глаза... был уже не он. Был Чимин. В дверях. И его лицо... пап, ты не представляешь. Я никогда не видела столько боли в одном человеке. Намджун слушал молча. Когда она закончила, он ещё долго не говорил ни слова. Просто держал её и думал. О том, как всё сложно. Как его дочь — его маленькая девочка, которую он качал на руках, — выросла и теперь проживает жизнь, полную страданий, которых он не мог предотвратить. О том, что он не смог защитить её. Ни от болезни, ни от неё самой. — Ты совершила ошибку, — сказал он наконец. — Серьёзную ошибку. Но ты не чудовище. Ты больна. Ты не принимала таблетки. Ты была под наркотиками. Это не оправдание — но это объяснение. Ты не хотела этого. Ты не планировала этого. Это случилось с тобой — не по твоей воле. — Какая разница? — она горько усмехнулась, и смех вышел похожим на всхлип. — Результат один. Он видел меня с другим. Со своим братом. Он никогда не забудет этого. Никогда не простит. — Может, и нет. — Намджун говорил медленно, подбирая слова. — Может быть, он не сможет простить. Это его право. Но ты должна дать ему шанс. Не сейчас — сейчас ему нужно время. Ему нужно переварить это. Ему нужно зализать раны. Но когда-нибудь, когда буря утихнет... ты должна будешь поговорить с ним. Объяснить. Попросить прощения. Не для того, чтобы он вернулся — а для того, чтобы он знал правду. А он — он решит, что с этим делать. — Я не смогу смотреть ему в глаза. — Сможешь. Ты сильная. Ты всегда была сильной. Даже когда тебе казалось, что ты слабая. Даже когда ты лежала в кровати и не могла встать — ты была сильной. Потому что ты продолжала жить. Ты продолжала бороться. И сейчас ты будешь бороться. Мы будем бороться вместе. Как всегда. Он помог ей подняться. Она едва стояла на ногах — колени дрожали, перед глазами всё плыло. Намджун подхватил её и, полуобняв, повёл в комнату. Там он уложил её на кровать, укрыл одеялом. Она свернулась калачиком, прижав колени к груди, и продолжала тихо всхлипывать, но крик уже ушёл. — Я принесу таблетки, — сказал он. — Нет. — Союн. Пожалуйста. — Я не хочу. Они делают меня пустой. Как будто я не живу. Как будто я просто... существую. — Я знаю. — Он сел на край кровати и взял её за руку. Её пальцы были холодными и дрожали. — Я знаю, что это тяжело. Знаю, что иногда тебе кажется, что без них ты — настоящая, а с ними — просто тень. Но посмотри на себя. Посмотри, что случилось без них. Ты чуть не разрушила себя. Ты чуть не потеряла человека, которого любишь. Таблетки — это не тюрьма. Это спасательный круг. Она подняла на него глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но что-то изменилось. Что-то похожее на смирение. — Я уже потерял твою мать, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я не могу потерять и тебя. Пожалуйста. Выпей таблетки. Ради меня. Ради себя. Ради того, что ещё можно исправить. Она долго смотрела на него. А потом медленно, нехотя кивнула. Он принёс таблетки и стакан воды. Она проглотила их — одну за другой, — и каждая была как признание поражения. Как будто она сдавалась. Как будто признавала, что не может справиться сама. Что болезнь сильнее её. Что ей нужна помощь. Когда таблетки были выпиты, Намджун лёг рядом с ней. Прямо в одежде, поверх одеяла. Прижал её к себе, как делал, когда она была маленькой и ей снились кошмары. Она не сопротивлялась. Просто лежала, уткнувшись лицом в его плечо, и чувствовала, как его рука гладит её по спине — медленно, успокаивающе. — Завтра будет новый день, — сказал он тихо. — Мы справимся. Как всегда. Она не ответила. Но где-то глубоко внутри — там, где ещё теплилась надежда, — она хотела ему верить.

***

Чимин сидел на диване в гостиной и смотрел в одну точку. Прошло, наверное, несколько часов с тех пор, как всё случилось. Или несколько минут. Он потерял счёт времени. В гостиной было тихо — только Дракон мурлыкал где-то под столом и на кухне методично, сводя с ума, капала вода из крана, который Сокджин так и не починил. Все разошлись по своим комнатам. Хосок пытался поговорить с ним — он сел рядом, положил руку на плечо, сказал что-то про то, что всё наладится, — но Чимин просто молчал, глядя в стену, и Хосок в конце концов ушёл, хлопнув его по плечу и тяжело вздохнув. Ирэн тоже подходила — она хотела что-то сказать, её губы уже приоткрылись, но она передумала и просто оставила на столе кружку с чаем, к которой Чимин не притронулся. Чай остыл, и на поверхности образовалась тонкая плёнка. Чонгук стоял в дверях несколько минут, глядя на него своими пустыми глазами — в них было что-то, чего Чимин не мог разобрать, что-то похожее на понимание или на страх, — а потом исчез, бесшумно, как всегда. Хёджин не спустилась. Юнги... Юнги вообще не выходил из комнаты. Чимин прокручивал в голове всё, что случилось. Снова и снова. Как заезженную пластинку, которую кто-то поставил на повтор. Вот он поднимается по лестнице, чувствуя смутную тревогу. Вот слышит звуки из-за двери — ритмичные, влажные, которые невозможно спутать ни с чем. Вот открывает её. Вот видит их. Её, запрокинувшую голову, с блаженной улыбкой на губах. Его, лежащего под ней, с руками на её бёдрах. Звук, с которым их тела соединялись. Её стоны, которые становились всё громче. И — самое страшное — его имя на её губах: «Чимин... Чимин... да... вот так...» Он думал о том, что она сказала ему тогда, на крыльце. «Я могу сделать тебе больно. Я не хочу, но могу. Это часть моей болезни». Тогда он не понял до конца. Он думал, что она преувеличивает. Что она просто боится. Что она накручивает себя. Ему казалось, что он справится. Что его любви хватит на двоих. Что он сможет защитить её — и себя — от всего. Теперь он понял. Она не преувеличивала. Она знала, о чём говорила. Знала, что однажды сделает что-то, что разрушит его. И она сделала это. Не специально — он понимал это, разумом понимал, — но от этого было не легче. Она была под экстази, в маниакальной фазе, она не осознавала, кто перед ней. Она думала о нём — чёрт возьми, она стонала его имя! Она хотела его, представляла его, звала. И всё равно трахалась с его братом. И это противоречие разрывало его изнутри. Как можно хотеть одного человека, а быть с другим? Как можно перепутать? Как можно было не заметить, что под тобой — не тот? «Она была под кайфом, — сказал он себе в сотый раз. — Она не принимала таблетки месяц. У неё мания. Экстази усилил всё. Её мозг дорисовал меня. Это болезнь. Это не она». Но разум и чувства жили в разных вселенных. Разум понимал, а чувства кричали: «Она предала тебя! Она трахалась с твоим братом! Ты видел это своими глазами! Как ты можешь всё ещё любить её после этого?!» И он не знал ответа. Не знал, как совместить «я люблю тебя» и то, что она сделала. Как простить? Нужно ли прощать? Имеет ли он право злиться на больного человека за поступок, совершённый в невменяемом состоянии? Имеет ли он право злиться на неё вообще — после того, как она предупреждала его, а он остался? «Она предупреждала тебя, — повторил внутренний голос. — Она говорила: "Я сделаю тебе больно". Ты сам выбрал остаться. Ты сам сказал: "Я подожду". Ты сам обещал быть рядом, что бы ни случилось. Так вот — случилось. И что теперь? Ты уйдёшь? Или останешься?» Он не знал. Он правда не знал. Всё, что он знал, — это то, что ему больно. Так больно, как не было никогда. Даже когда мать ушла в первый раз, даже когда он думал, что Хосок умрёт на операционном столе, — такой боли не было. Потому что это была не просто боль потери. Это была боль предательства. Смешанная с любовью. Самое худшее сочетание. И Юнги. Его брат. Человек, с которым он вырос, с которым делил комнату, пока они с Хосоком не переехали в свою, с которым дрался, мирился, молчал, смеялся — редко, но всё же. Юнги, который всегда был странным, замкнутым, отстранённым, но всё же братом. Юнги знал. Знал, что Союн нравится Чимину. Знал, что Чимин любит её. Видел, как он смотрит на неё, как он ждёт её, как он мучается. И всё равно сделал это. Плевать, что она сама попросила таблетку. Плевать, что она была в мании и не соображала, что делает. Юнги был в сознании. Да, он тоже принял экстази, но он знал, на что шёл. Он принимал наркотики не в первый раз — Чимин теперь понимал это. Юнги мог сказать нет. Юнги мог просто выйти из комнаты и закрыть дверь. Но он не сделал этого. Он дал ей наркотик, он поцеловал её, он трахнул её. Зная, что она — девушка его брата. «Она не твоя девушка», — сказал Юнги. И формально он был прав. Но формальности не имели значения. Потому что Юнги видел. Видел всё. И всё равно сделал это. И это было предательство. Чистое, ничем не прикрытое предательство. Не только Союн. Юнги тоже предал его. От раздумий его оторвало прикосновение к плечу. Чимин вздрогнул — он был так глубоко в своих мыслях, что не слышал шагов, — и поднял голову. Перед ним стоял Сокджин. Он был в домашней футболке и спортивных штанах, волосы растрёпаны после душа, глаза уставшие, с красными прожилками. Он, видимо, только что вернулся с работы — Чимин даже не слышал, как открылась дверь, как брат разделся, как прошёл на кухню и поел. Он вообще ничего не слышал последние несколько часов. — Почему у тебя такие глаза? — спросил Сокджин без предисловий. Его голос был низким и серьёзным. — Я зашёл, разделся, поел, помыл посуду — ты даже не заметил. Ты смотришь в одну точку уже, наверное, несколько часов. Что случилось, Чимин? Чимин поднял глаза на старшего брата. Тот стоял над ним — высокий, широкоплечий, надёжный, — и в его взгляде была тревога. Не та тревога, которую он испытывал, когда Чимин задерживался на вечеринках. Другая. Более глубокая. Как будто он чувствовал, что на этот раз всё серьёзно. — Ты не знаешь? — Чимин горько усмехнулся, но улыбка вышла кривой и безрадостной, похожей на оскал. — Ты же у нас всегда всё знаешь. Старший брат. Глава семьи. Всевидящее око. — Я был на работе. Я только что вернулся. Рассказывай. С самого начала. Чимин посмотрел на него, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Сокджин не спрашивал «почему у тебя мертвые глаза» из вежливости. Он действительно хотел знать. Действительно был готов слушать. — Помнишь Союн? — начал Чимин. — Девушку, которую ты приводил на вечеринку? Которая была с тобой в больнице? Конечно, помню. — Она пришла сегодня. Пока никого не было. — Я знаю. Ирэн сказала. — Сокджин сел рядом с ним на диван, и старые пружины жалобно скрипнули под его весом. — И что? — Дома был только Юнги. — Чимин замолчал, подбирая слова. — Он впустил её. А потом... они... они приняли экстази. Вместе. Сокджин нахмурился. Его брови сошлись на переносице, и он подался вперёд, опираясь локтями на колени. Он уже понял, что история будет плохой, но ещё не знал, насколько. — Откуда у Юнги экстази? — спросил он. — Не знаю. Наверное, из его «дел». Тех, о которых он не рассказывает. Но это не важно. Важно то, что... — Чимин осёкся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я пришёл домой. С работы. Меня оштрафовали за кражу, которую я не совершал. Я был зол как собака. Хотел остыть, позвонить ей. Но увидел её ботинки у порога. Он снова замолчал. Сокджин не торопил. Он просто сидел рядом и ждал. — Я поднялся. Все двери были открыты. Кроме одной. — Чимин сжал кулаки. — Я слышал звуки. Из-за двери. Я думал... я надеялся, что мне кажется. Но когда я открыл дверь... она сидела на нём. Сверху. Они... — он не мог произнести это слово, — ...делали это. А она стонала моё имя. Она думала, что это я. Она представляла меня. И стонала моё имя. Сокджин медленно выдохнул. Его лицо окаменело. — Дальше. — Я спросил: «Какого хуя?» Юнги сказал: «Она не твоя девушка». Я ударил его. Он ударил меня. Мы дрались. На шум прибежали все. Ирэн, Хосок, Чонгук, даже Хёджин. Союн начала истерически смеяться. Ирэн дала ей пощёчину и выгнала из дома. Сказала, чтобы больше никогда не появлялась. — А Юнги? — Он заперся в комнате. Я не видел его с тех пор. Сокджин долго молчал. Он сидел, глядя в стену, и его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки. Чимин видел это выражение раньше — когда Сокджин узнал о том, что Ирэн ушла. Когда он узнал, что Чонгук связался с наркоторговлей. Это было выражение человека, который пытается переварить информацию, которая не укладывается в голове. — Это пиздец, — сказал он наконец. — Ага. — Полный. — Я знаю. — Юнги — твой брат. Союн — твоя... — он осёкся, подбирая слово. — Она не моя девушка. Она сама это говорила. Много раз. — Чимин горько усмехнулся. — Но я любил её. Или люблю. Не знаю. Уже не знаю. Сокджин повернулся к нему. Его глаза — уставшие, красные — смотрели прямо в глаза Чимина. — Я не знаю, что тебе сказать, — признался он. — Правда, не знаю. Я могу сказать, что всё наладится. Что время лечит. Что ты справишься. Но ты сам это знаешь. И это не помогает. — Не помогает. — То, что сделал Юнги — это предательство. Не важно, была она твоей девушкой или нет. Ты её любил. Он знал это. Видел это. И всё равно сделал. Это... — Сокджин покачал головой, — я не понимаю, как он мог. — Он сказал, что она сама попросила таблетку. Что всё случилось само. — Само?! — Сокджин повысил голос, и в нём зазвенел гнев. — Само случилось, что он дал ей наркотик?! Само случилось, что он затащил её в постель?! Ему не пятнадцать лет, он не ребёнок! Он взрослый человек! Он мог остановиться в любой момент! Но он не остановился! — Я знаю, — тихо сказал Чимин. — Я поговорю с ним. — Нет. — Чимин... — Нет. Это моё дело. Я сам. Когда буду готов. Не сейчас. Сокджин хотел возразить, но сдержался. Он знал своего брата. Знал, что если Чимин что-то решил, его не переубедить. — А Союн? — спросил он после долгой паузы. — Что ты с ней будешь делать? — Не знаю. — Чимин опустил голову и провёл ладонями по лицу. — Она была под наркотиками. В мании. Она не понимала, что делает. Она думала, что это я. Она стонала моё имя, Джин. Она звала меня. Она хотела меня. И всё равно трахалась с другим. Как это... как это вообще возможно?! — Болезнь, — сказал Сокджин. — Наркотики. Смесь того и другого. Это не оправдание, но... — Я знаю! — перебил Чимин. — Я знаю про её болезнь! Я читал про неё! Я спрашивал Ирэн! Я знаю, что в мании люди делают ужасные вещи, которые они не могут контролировать! Но, блять, Джин! Это не абстрактное знание из интернета! Это моя девушка! Это мой брат! Это случилось со мной! Он почти кричал, и голос эхом разнёсся по пустой гостиной. Дракон испуганно метнулся под диван. Где-то наверху скрипнула половица — наверное, Хосок или Ирэн проснулись от шума, но не спустились. Сокджин не вздрогнул. Он сидел и смотрел на брата, и в его глазах было понимание. Он знал, что такое — когда теория сталкивается с реальностью. Когда ты думаешь, что готов ко всему, а жизнь подбрасывает такое, к чему нельзя быть готовым. — Я хочу ненавидеть её, — продолжил Чимин тише. — Я должен ненавидеть её. Так было бы проще. Но я не могу. Когда я вспоминаю, как она смотрела на меня, когда поняла, что случилось... я не могу ненавидеть её. Но и быть с ней не могу. Не сейчас. Может, никогда. Я не знаю. — Это нормально. — Сокджин положил руку ему на плечо — тяжёлую, тёплую. — Не знать — это нормально. Тебе не нужно принимать решение прямо сейчас. — А когда? — Когда будешь готов. Через день. Через неделю. Через месяц. Она никуда не денется. И ты никуда не денешься. Время покажет. Чимин поднял голову и посмотрел на старшего брата. В его глазах стояли слёзы, которые он отказывался проливать. — Почему ты так спокоен? — спросил он. — Ты всегда спокоен. Как ты это делаешь? Сокджин горько усмехнулся. — Я не спокоен. Я в ярости. Я зол на Юнги. Зол на Союн. Зол на жизнь, которая снова и снова бьёт по нашей семье. Но я не могу позволить себе сорваться. Потому что если я сорвусь — кто будет держать всех остальных? — Ты не обязан держать всех. Ты не обязан быть сильным за всех. — Обязан. — Сокджин посмотрел ему прямо в глаза. — Потому что вы — моя семья. Потому что, когда наши отцы уходили, а мать... стала той, кем стала, я пообещал себе, что не дам вам пропасть. Что я буду держать. Сколько угодно. И я держу. Чимин смотрел на него и видел не только старшего брата. Он видел человека, который пожертвовал своей жизнью ради них. Который не пошёл в колледж, потому что нужно было работать. Который не встречался с девушками, потому что не было времени. Который не спал ночами, потому что думал о том, как заплатить за аренду. Который всегда был рядом — даже когда его самого некому было поддержать. — Ты не должен нести всё один, — сказал Чимин тихо. — Знаю. Но я так привык. — Сокджин убрал руку с его плеча и откинулся на спинку дивана. — Ладно. Хватит обо мне. Что ты сейчас хочешь сделать? — Не знаю. Ничего и всё одновременно. — Чимин потёр лицо ладонями. — Я не могу сидеть здесь. Мне нужно... выйти. Проветрить голову. Побыть одному. — Хочешь выпить? Чимин поднял голову. — Хочу. Но не здесь. Не дома. — Я с тобой. — Нет. — Чимин. — Я хочу побыть один. Правда. Мне нужно подумать. Разобраться в себе. Ты не сможешь мне помочь, Джин. Никто не сможет. Я должен сам. Сокджин долго смотрел на него. Он видел, что брат не шутит. Видел, что ему действительно нужно побыть одному. — Ты не наделаешь глупостей? — спросил он наконец. — Нет. Обещаю. Просто пройдусь. Может, зайду в какой-нибудь бар. Выпью пива. Подумаю. — Один? — Один. Сокджин колебался. Он хотел пойти с ним. Хотел убедиться, что с братом ничего не случится. Но он знал Чимина. Знал, что иногда человеку действительно нужно побыть одному. Что попытки помочь могут только навредить. — Ладно, — сказал он. — Но если что — звони. В любое время. Я приеду. — Спасибо. Чимин встал и взял с вешалки свою кожаную куртку. Натянул её, не застёгивая. Подошёл к двери и уже взялся за ручку, когда голос Сокджина остановил его. — Чимин. — Что? — Ты справишься. Я знаю. Ты сильный. Всегда был сильным. Чимин обернулся и посмотрел на старшего брата. Тот сидел на диване — уставший, осунувшийся, но по-прежнему надёжный, как скала. — Я не чувствую себя сильным. — Сильные никогда не чувствуют. Они просто продолжают идти. Даже когда кажется, что сил нет. Чимин кивнул и вышел за дверь. Холодный воздух ударил в лицо, и он глубоко вдохнул, чувствуя, как мороз обжигает лёгкие. На улице было тихо — только ветер гудел в проводах да где-то далеко лаяла собака. Снег прекратился, но на асфальте ещё лежала тонкая белая корка, которая хрустела под ногами. Он постоял на крыльце, глядя на тёмную улицу. Потом сунул руки в карманы и пошёл — сам не зная куда.