Bent, Not Broken

Jackson Wang – High Alone

***

Ирэн сидела на полу в своей комнате, привалившись спиной к кровати, и смотрела в одну точку. На стене, прямо напротив неё, были рисунки Хёджин — кит, который никого не боялся, несколько драконов и маленькая девочка с двумя хвостиками, держащая за руку большую сестру. Рисунок был старый, приклеенный скотчем, который уже пожелтел и начал отходить от обоев. Ирэн смотрела на него и думала, что та девочка на рисунке — та, что держала сестру за руку, — сейчас, наверное, не захотела бы даже смотреть на неё. Она выгнала Союн. Своими руками. В тот момент это казалось единственно правильным — ярость за Чимина кипела в крови, и пощёчина вышла сама собой, хлёсткая, звонкая, как выстрел. Союн тогда замерла — её смех оборвался на полуноте, глаза расширились, и в них мелькнуло что-то похожее на проблеск осознания. А потом — ничего. Пустота. Она ушла, не сказав ни слова, и дверь за ней закрылась тихо, без хлопка. Теперь Ирэн прокручивала этот момент в голове снова и снова. Девушка, которую она ударила, была больна. Союн не контролировала себя. Она была под наркотиками, в маниакальной фазе, и, по словам Чимина, она думала, что с ней был он, а не Юнги. Она не осознавала, кто перед ней. И Ирэн ударила её. Правильно ли это было? Справедливо? Или она просто выместила на больной девушке всю накопившуюся злость — на мать, на Тэхёна, на себя саму? Она не знала. Ответы не приходили — только вопросы, которые крутились по кругу, как заезженная пластинка. Из соседних комнат не доносилось ни звука. Чимин ушёл — она слышала, как хлопнула дверь. Юнги закрылся у себя и не выходил. Они не разговаривали друг с другом с той самой минуты, когда Чимин открыл дверь и увидел Союн верхом на своём брате. Теперь в доме стояла тишина — не мирная, не спокойная, а та, что наступает после бомбёжки, когда пыль ещё не осела, а уши закладывает от звона. Ирэн поднялась. Ноги затекли, спина ныла от долгого сидения на твёрдом полу. Она вышла в коридор и остановилась. Две двери. Обе закрыты. Та, что слева, вела в комнату Юнги и Хосока. Оттуда — ни звука. Хосок после всего уехал на подработку, пытаясь отвлечься. Ирэн знала его способ справляться со стрессом — он работал до изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться, а потом падал в кровать и засыпал без снов. Юнги... Юнги наверняка сидел на подоконнике, уставившись в окно, и молчал. Он всегда молчал, когда ему было больнее всего. Его молчание было громче любого крика. Та, что справа, — в комнату Чимина и Чонгука. Чимина не было. Чонгук, возможно, был внутри — но кто знает? Чонгук был везде и нигде одновременно, как тень, как сквозняк, как дыхание. Он появлялся и исчезал, не издавая ни звука, и иногда Ирэн казалось, что младший брат — единственный, кто знает все тайны этого дома, но никогда их не выдаст. Она спустилась вниз. В гостиной было непривычно тихо. Телевизор молчал, радио молчало, даже половицы не скрипели — как будто дом затаил дыхание. Хёджин сидела на ковре и играла с Бомгю — учила его складывать пирамидку из пластмассовых колец. Точнее, пыталась. Бомгю, как обычно, делал всё наоборот: снимал кольца, которые Хёджин только что надела, и радостно швырял их в разные стороны. Зелёное кольцо улетело под диван, красное — в угол, жёлтое Бомгю зажал в кулачке и тянул в рот. — Не ешь! — Хёджин пыталась отобрать кольцо. — Это не еда! Это игрушка! Бомгю! — Па! — ответил Бомгю и обслюнявил кольцо ещё сильнее. Увидев Ирэн на лестнице, Бомгю тут же забыл про пирамидку, про кольцо, про всё на свете. Он поднялся на ноги — шатко, неуверенно, держась одной рукой за край дивана, — и заковылял к ней. Его лицо расплылось в беззубой улыбке, пухлые щёки покраснели от усилий, а ножки в крошечных носочках шлёпали по полу так решительно, будто он шёл покорять Эверест. — Ма-ма! Ма-ма! Ирэн присела на корточки и раскрыла объятия. Бомгю, сделав последние три шага, буквально упал ей в руки. Она прижала его к себе, чувствуя, как маленькие пальчики хватаются за её кофту, как мокрое личико тычется в шею. — Привет, мелкий, — прошептала она. — Ты хоть знаешь, что ты единственный в этом доме, кто не создаёт проблем? — Па-па-па, — согласился Бомгю и уткнулся носом в её ключицу. Хёджин осталась сидеть на ковре. Она смотрела на Ирэн — не с обидой, нет, но с чем-то осторожным, как будто боялась подойти ближе. После всего, что случилось — после того, как Ирэн пропала, как вернулась, как кричала на Союн и выгоняла её, как ссорилась с братьями, — Хёджин не знала, какой Ирэн сейчас была перед ней. Той ли, которая обнимала её перед сном и обещала, что всё будет хорошо? Или той, чей голос звенел от гнева так, что стёкла дрожали, чьи глаза метали молнии, а руки сжимались в кулаки? Ирэн заметила этот взгляд. Заметила, как сестра не решается встать, как её пальцы теребят край ковра — туда-сюда, туда-сюда, нервно, как крылья пойманной бабочки. Она протянула руку — молча, просто раскрыла ладонь и поманила к себе. — Иди сюда, Хёджин-. Хёджин колебалась секунду. Две. Три. Потом вскочила, подбежала и втиснулась в объятия сестры — сбоку, потому что спереди место уже занял Бомгю, который никому не собирался его уступать. Ирэн обняла их обоих: одной рукой — малыша, который тут же начал ёрзать и пытаться слезть, второй — худенькую десятилетнюю девочку, которая прижималась к ней так, будто боялась, что её снова оставят. — Ты как? — тихо сказала Ирэн, гладя Хёджин по волосам. Хвостики сегодня были кривые — девочка делала их сама, и один был выше другого, а резинка на левом уже почти сползла. — Нормально, — прошептала Хёджин в её плечо. — А Чимин и Юнги помирятся? — Не знаю. Это сложно. — Они подрались из-за Союн? Ирэн помолчала. Бомгю наконец вывернулся из её рук и плюхнулся на попу рядом с ковром, тут же заинтересовавшись забытой пирамидкой. Тишина тянулась, и каждая секунда была тяжёлой, как камень. — Да, — сказала Ирэн. — Она больше не придёт? — Не знаю. — Жалко, — Хёджин опустила глаза. — Чимин сильно плакал? — Не знаю. Может быть. Мальчики не всегда показывают, когда плачут. Они прячут это. — Это глупо, — заключила Хёджин с детской категоричностью. — Плакать — это нормально. Я плачу. Когда мне грустно. Или когда Чонгук меня пугает. — Когда Чонгук тебя пугает? — Ну, он иногда рассказывает страшные истории. Про призраков. Или про то, что будет, если не чистить зубы. У него это страшно получается. Ирэн невольно улыбнулась — впервые за долгое время. — Ты у нас самая умная, — она чмокнула Хёджин в макушку. — Самая умная десятилетка в Пусане. — И будущий шпион, — напомнила Хёджин. — И будущий шпион, — согласилась Ирэн. — Который будет знать всё, но никому не расскажет. В этот момент зазвонил телефон. Ирэн высвободила руку и потянулась за мобильником, лежащим на журнальном столике. Экран высветил имя: «Зико». Она нахмурилась. Зико редко звонил — обычно они общались через Сокджина. — Алло? — Ким Ирэн? — голос Зико был энергичным, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много говорит и много смеётся. — Это я. Слушай, я тут твоего брата донимал. Сокджина. — Донимал? В смысле? — Ну, в хорошем смысле. Он твой номер не давал. Говорил — «у неё своих проблем хватает, не лезь». Но я его уломал. Еле-еле. Ирэн покачала головой. Сокджин. Вечно защищает её, даже когда она не просит. — Ты обещала прийти, — продолжил Зико. — Забыла? Пауза. Ирэн замерла. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Она действительно обещала. Когда? Неделю назад? Две? Три? После всего, что случилось эта договорённость напрочь вылетела у неё из головы, вытесненная более насущными катастрофами. — Зико, я... Прости. Я забыла. У нас тут... — она запнулась, не зная, как описать то, что произошло за последние дни. Слова «семейные обстоятельства» казались смехотворно недостаточными. — Я в курсе, — его голос стал серьёзнее, и Ирэн поняла, что Сокджин, видимо, рассказал ему — или хотя бы обрисовал в общих чертах. — Сокджин сказал, что у вас «небольшие трудности». Я так понял, «небольшие» — это преуменьшение века. — Можно и так сказать, — Ирэн вздохнула. — Ничего. Я не в обиде. Но дело есть. Ты можешь сегодня подойти? Я буду на работе у твоего брата. На рынке. Знаешь, где это? Склад номер четыре, у задних ворот. — Знаю, — ответила она, поднимаясь с пола. — Я приду. Через час, может, полтора. Мне нужно кое-что уладить здесь. — Отлично. Жду. Не опаздывай — у меня смена заканчивается в восемь. Она повесила трубку и посмотрела на Хёджин, которая всё это время стояла рядом и бессовестно подслушивала. — Мне нужно уйти. Ненадолго. — Опять?! — Хёджин отстранилась, и в её глазах мелькнул страх, который Ирэн так ненавидела в себе вызывать. — Ты опять пропадёшь? Как тогда? — Нет, — Ирэн взяла лицо сестры в ладони. Кожа была тёплой, щёки пухлыми, а глаза — огромными и испуганными. — Я вернусь через пару часов. Обещаю. — Ты уже так говорила, — прошептала Хёджин. Хёджин долго смотрела на неё — испытующе, как умеют смотреть только дети и полицейские на допросах. Её глаза сканировали лицо Ирэн, выискивая признаки лжи. Потом она медленно кивнула: — Ладно. Но если не вернёшься к ужину, я позвоню Сокджину. И Чимину. И Хосоку. Вообще всем. — Договорились. Это справедливо. — И ещё, — Хёджин нахмурилась, — принеси что-нибудь вкусное. В прошлый раз ты принесла леденцы. Я их уже съела. — Шантажистка, — Ирэн усмехнулась. — Ладно. Будут тебе леденцы. В этот момент послышались шаги на лестнице. Ирэн обернулась и увидела Юнги. Он спустился бесшумно — как всегда. Его способность двигаться без звука всегда поражала Ирэн. Мятные волосы были взлохмачены больше обычного, на челюсти красовался свежий синяк — багрово-фиолетовый, переходящий в жёлтое по краям, — последствие драки с Чимином. На костяшках пальцев — сбитые, ещё не зажившие ссадины. Он выглядел как человек, который провёл это время, прокручивая в голове один и тот же момент. Он даже не посмотрел в сторону сестры. Просто прошёл на кухню, не сказав ни слова, взял с холодильника пиво и пошел обратно к лестнице. Его шаги были тяжёлыми, но всё равно тихими — странный контраст, как и всё в Юнги. — Юнги, — окликнула Ирэн. Он не остановился. — Юнги! — Что? — он замер на середине лестницы, но не обернулся. Его рука сжимала перила, костяшки побелели. — Я хочу поговорить. — А я — нет. Он продолжил подниматься. Каждая ступенька скрипела под его весом — старая лестница была единственным, что не могло молчать в его присутствии. Ирэн проводила его взглядом, потом повернулась к Хёджин. — Посиди с Бомгю. Я скоро. — Ты идёшь к Юнги? — Хёджин округлила глаза. — Он злой. Не ходи. — Именно поэтому я должна пойти, — Ирэн уже поднималась по лестнице. — Присмотри за мелким. — Бомгю, — драматично вздохнула Хёджин, поворачиваясь к брату, — у нас опять всё сложно. — Па! — согласился Бомгю и бросил в неё жёлтым кольцом.

***

Дверь в комнату Юнги была закрыта, но не заперта — он никогда не запирался, в отличие от Чонгука. Ирэн вошла без стука, потому что стучать в этой семье было бесполезно, а с Юнги — особенно. Он стоял спиной к двери, стаскивая с себя толстовку. Движения были резкими, рваными, как у человека, который пытается содрать с себя не одежду, а что-то другое — может быть, чувство вины, может быть, злость, может быть, всё сразу. Мышцы на спине напряглись под тонкой тканью футболки — она видела это даже в полумраке комнаты. Он знал, что она здесь. Она знала, что он знает. Но он не обернулся. — Я сказал — не хочу говорить, — его голос был глухим, как будто доносился из-под воды. — А я сказала — хочу, — ответила она, закрывая за собой дверь. — Знаешь разницу между нами? Я хотя бы пытаюсь. Юнги резко развернулся. Лицо было холодным, как мрамор, но глаза — глаза горели тёмным огнём боли. — Чего ты хочешь, Ирэн? — процедил он, и слова падали, как куски льда. — Пришла сказать, какой я мудак? Я знаю. Пришла сказать, что я разрушил отношения с Чимином? Я знаю. Пришла сказать, что я трахнул его девушку, пока он был на работе? Я, блять, знаю. Я всё это знаю. Можешь не повторять. — Я пришла не за этим. — Тогда зачем? — Ким развёл руками, и в этом жесте было столько горечи, что Ирэн на секунду увидела не восемнадцатилетнего парня с мятными волосами и вечным сарказмом, а маленького мальчика, который когда-то прятался под столом, когда мать кричала. — Потому что ты мой брат, — сказала она просто. Он фыркнул — зло, коротко, как будто это слово «брат» было для него пустым звуком, который он слышал слишком много раз, чтобы всё ещё в него верить. — Ты совершил глупость, — продолжила она, шагнув ближе. — Огромную. Непростительную. Ты спал с девушкой, которая была... — Которая была больна, — перебил он. — Я знаю. Я понял это. После. Когда она начала называть меня Чимином. Когда она закричала, а потом засмеялась — не нормальным смехом, а таким... — он осёкся, не находя слов. — Как будто внутри неё что-то сломалось. И она не могла остановиться. — Ты ведь знал о её диагнозе? — Знал. Она сказала, что они с Чимином не встречаются. Она сама так сказала. Сказала — «мы просто друзья, он хороший, но мы не вместе». Я не спрашивал. Я не проверял. Я просто... — он замолчал, упёрся ладонями в подоконник и опустил голову. Пальцы побелели от напряжения. — Ты не должен был, — тихо сказала Ирэн. — Ты не должен был прикасаться к ней, даже если она говорила, что они не вместе. Она была девушкой Чимина. Может, не официально, может, они сами не определились, но она была его. И ты это знал. Ты видел, как он смотрел на неё. Ты слышал, как он говорил о ней. И всё равно... — Понимаю! — Юнги развернулся, и его голос сорвался на крик. — Думаешь, я не понимаю? Думаешь, я не знаю, что я урод, который переспал с девушкой брата? Я знаю. Я, блять, каждую секунду это знаю. Я сидел здесь и думал — что я наделал? Почему? Зачем? И ответа нет. Просто... это случилось. И я не могу отмотать назад. — Почему ты это сделал? — спросила она. — Ты не такой. Ты не жестокий. Ты не делаешь вещи просто так. Должна быть причина. Юнги молчал. Его челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей. Он смотрел в окно — на облупившуюся краску соседского дома, на провода, на чаек, которые кружили над крышами. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом. — Я даже не знаю, зачем, — сказал он наконец. — Она была... рядом. Она говорила со мной. Не как с Юнги-уголовником, не как с Юнги-который-всегда-молчит. Она спрашивала про меня. Про то, что я люблю. Про музыку. Про... — парень запнулся. — Никто не спрашивает меня про это. Никогда. Чимин — он говорит сам, ему не нужно спрашивать. Хосок — он всё понимает без слов. Сокджин — он просто приказывает. А ты... ты занята. Ты всегда занята, Ирэн. У тебя колледж, Бомгю, Хёджин, счета, готовка. У тебя нет времени спрашивать меня о чём-то. Ирэн почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Он был прав. Она не спрашивала. Она требовала, просила, приказывала, умоляла — но не спрашивала. Не так. Не о том, что важно. — Я не знала, — сказала она. — Я не знала, что тебе это нужно. — Мне ничего не нужно, — отрезал Юнги, и это было так в его стиле, что Ирэн чуть не улыбнулась. — Я не жалуюсь. Я просто объясняю. — Объясняй дальше. — Нечего объяснять. Она была рядом. Она слушала. Я был под экстази. Она — тоже. Мы были... на одной волне. Я её поцеловал и она ответила. И всё. — Он посмотрел на неё. — Ты довольна? Теперь ты знаешь, как всё было. — Ты всё ещё пытаешься казаться хуже, чем ты есть, — сказала Ирэн. — Но я знаю тебя, Юнги. Ты не бессердечный. Ты просто... не умеешь говорить. Ты копишь всё внутри, а потом это взрывается. Как сегодня. — О, а теперь ты психотерапевт, — он скрестил руки на груди. — Ты — которая сбежала из дома, когда мы узнали про твой Онлифанс. Ты — которая орала на всех и хлопала дверью. Ты будешь меня учить, как справляться с эмоциями? — Да, — сказала она твёрдо. — Буду. Потому что я — старшая. И потому что я уже налажала. Я сбежала, да. Я орала, да. Я была на грани, и я чуть не разрушила всё. Но я вернулась. И я пытаюсь исправить. А ты? Что делаешь ты? Юнги молчал. — Я признаю свою вину, — продолжила Ирэн медленно, глядя ему прямо в глаза. — За всё. За враньё. За исчезновения. За то, что орала на вас, когда надо было просто поговорить. Я всё испортила. Я знаю. Но, Юнги... — она подошла ближе и взяла его лицо в ладони. Он дёрнулся — рефлекторно, как дикий кот, который не привык к прикосновениям. Но она держала крепко. Её ладони были тёплыми, а его кожа — холодной, почти ледяной. — Я хотя бы не спала с девушкой родного брата. Он отвёл глаза. На его челюсти дрогнул желвак. Молчание длилось долго — может, минуту, может, больше. Ирэн чувствовала, как напряжены его мышцы под её пальцами, как он борется с собой — с желанием оттолкнуть её, нагрубить, сбежать от этого разговора, как он всегда делал. — Я не хотел, чтобы ты уходила, — сказал он наконец. — Что? — Тогда. Когда ты узнала, что я в курсе про Онлифанс. Ты думала, что я тебя осуждаю. Ты смотрела на меня так, как будто я — чужой. Как будто я — враг. А потом ты ушла. Собрала вещи, хлопнула дверью. Я не хотел, чтобы ты уходила. Ирэн молчала, чувствуя, как слова брата оседают внутри неё тяжёлым, горьким осадком. — Я не думал, что ты послушаешь меня, — продолжил Юнги — Я просто хотел, чтобы ты перестала врать. Не осуждать. Не выгонять. Просто... чтобы ты знала, что мы в курсе. Что мы не развалимся, если узнаем правду. Что мы не будем смотреть на тебя как на мать, даже если ты делаешь то же, что она. — Это не то же, — тихо сказала Ирэн. — Знаю. Но ты этого боялась. Я видел. Ты каждую секунду боялась, что станешь ею. Ты — другая, Ирэн. Но я не умею говорить такие вещи. — Ты только что сказал. — Потому что ты заставила. Ирэн смотрела на него — на его бледное лицо, на синяк на челюсти, на сбитые костяшки. Она думала о том, как много этот парень носит в себе и как редко позволяет этому выйти наружу. О том, что он, возможно, самый одинокий из всех них — даже несмотря на Хосока, даже несмотря на то, что они двойняшки. Юнги всегда был чуть в стороне. Всегда на шаг позади. Всегда в тени. — Ты моя семья, — сказала она, и её голос дрогнул. — Несмотря ни на что. Даже когда ты ведёшь себя как последний засранец. Даже когда ты спишь с девушкой брата. Даже когда ты исчезаешь по ночам и не говоришь, где был. Ты — моя семья. И я люблю тебя. И мне жаль, что я не говорила этого раньше. — Не надо, — он поморщился, но не отстранился. — Это слишком... сентиментально. — Потерпишь. Она обняла его — крепко, как обнимала Хёджин и Бомгю. Он стоял напряжённый, как доска, каждая мышца его тела кричала: «Отпусти, я не умею, я не знаю, что с этим делать». Но потом — медленно, неохотно, с трудом, как будто преодолевая сопротивление всего своего существа, — он поднял руки и обнял её в ответ. — Извинись перед ним, — прошептала она. — Пожалуйста. Хотя бы попытайся. — Он не захочет слушать. — Захочет. Не сразу. Но захочет. Вы братья. Вы не можете ненавидеть друг друга вечно. Юнги промолчал. Но что-то в его лице изменилось — может быть, тень надежды, может быть, просто усталость от бесконечной войны с самим собой. — Мне нужно уйти, — сказала Ирэн, отстраняясь. — Встретиться с Зико. — Зико? — Юнги поднял бровь. — Друг Сокджина? Зачем? — Он что-то хотел. Не знаю. Какое-то дело. — У Зико всегда какие-то дела, — хмыкнул Юнги. — Ладно. Иди. — Ты посидишь с Хёджин и Бомгю? Хосок на работе, Сокджина недавно вызвали на смене, Чимин неизвестно где, Чонгук в своей комнате... — Я? С детьми? — Юнги посмотрел на неё так, будто она предложила ему разминировать бомбу. — Я не умею обращаться с детьми. — Научишься. Хёджин покажет тебе, как складывать пирамидку. А Бомгю... просто не давай ему есть носки. Это его хобби. И кольца от пирамидки — он их жуёт. — Потрясающе, — пробормотал Юнги. — Просто потрясающе. — Ты справишься. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты — Ким. Она чмокнула его в макушку — он дёрнулся, как от удара током, — и вышла из комнаты.

***

Юнги спустился вниз через несколько минут. Он выглядел как человек, который согласился на авантюру, заранее зная, что пожалеет. Хёджин сидела на ковре, перед ней была та же пирамидка, которую она безуспешно пыталась собрать уже полчаса. Бомгю лежал на животе и катал по полу красную машинку, которую Рюджин подарила Чонгуку в тот день, когда исчезла с младшими на несколько часов. — Привет, — сказала Хёджин, глядя на Юнги снизу вверх. — Привет. — Ты будешь с нами сидеть? — Видимо, да, — он вздохнул и опустился на ковёр, скрестив ноги. — Ирэн попросила. — Она всегда просит, — заметила Хёджин. — А ты всегда говоришь нет. А сегодня сказал да. Почему? Юнги задумался. Хёджин смотрела на него своими большими, тёмными глазами и ждала ответа. В этой семье даже дети задавали вопросы, на которые не было простых ответов. — Потому что она — она моя сестра, — сказал он наконец. — И если она просит — значит, ей нужно. — Ты её любишь? — Что? — Юнги чуть не поперхнулся. — Ну, любишь? Как я люблю. Как Чонгук любит, хотя не говорит. Как Хосок любит. Ты её любишь? Юнги молча смотрел на младшую сестру. У неё была способность выбивать из колеи — может, это было семейное, может, просто возраст, когда ещё не научился фильтровать вопросы. — Да, — сказал он. — Наверное. — Тогда скажи ей это. Она не знает. Она думает, что ты её ненавидишь. — Я не ненавижу. — Тогда скажи. — Это сложно. — Это просто, — возразила Хёджин. — Ты открываешь рот и говоришь: «Ирэн, я тебя люблю». Всё. Я так делаю каждый день. — Ты — ребёнок. Тебе можно. — А ты — взрослый. Тебе тоже можно. Просто ты боишься. Юнги открыл рот, чтобы возразить, но осёкся. Она была права. Он боялся. Боялся, что слова сделают его уязвимым. Что если он скажет: «я люблю», а ему не ответят — или, хуже, ответят насмешкой, — он не выдержит. Его броня, которую он выстраивал годами, треснет. И что тогда? — Показывай свою пирамидку, — сказал он вместо этого. — Это пирамидка Бомгю. Я только помогаю. — Отлично. Будем помогать вдвоём. Бомгю, услышав своё имя, поднял голову от машинки и улыбнулся Юнги — широко, слюняво, абсолютно искренне. — Па! — сказал он и пополз к брату. — Я не па. Я твой брат. Но ты всё равно не выговоришь. — Па-па! — Ладно, — Юнги вздохнул и взял Бомгю на руки. Тот немедленно вцепился в его мятные волосы и дёрнул с такой силой, что Юнги зашипел. — Ай! Отпусти! Хёджин захихикала. Юнги посмотрел на неё исподлобья. — Тебе смешно? — Очень. Ты сказал, что справишься. Справляйся. — Я уже жалею, что согласился. — Ты всегда жалеешь, — Хёджин пожала плечами. — Но всё равно делаешь. Это называется ответственность. — Иногда ты меня пугаешь. — Я будущий шпион. — Это многое объясняет.

***

Рынок, где работал Сокджин, встретил Ирэн привычными запахами: рыба, специи, выхлопные газы от фур, разгружающихся у задних ворот, солёный ветер с моря, который здесь, в портовом районе, чувствовался особенно сильно. Близился вечер, и торговцы начинали сворачивать свои лотки — накрывали рыбу льдом, убирали ящики с овощами, пересчитывали выручку. Ирэн прошла мимо рядов с морепродуктами, где работал Сокджин. Его рабочее место — большой металлический прилавок, за которым он стоял по шесть часов в день, перебирая кальмаров, креветок и рыбу, — сейчас было закрыто. Значит его вызвали на разгрузку и он сейчас на складе. Она кивнула знакомым продавцам и пошла дальше. Зико ждал её у входа на склад номер четыре. Он стоял, привалившись спиной к гофрированной стене, и лениво курил, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы. Увидев Ирэн, он затушил сигарету и широко улыбнулся. — Пришла. А я думал, опять сбежишь. — Я не сбегаю, — сказала Ирэн, подходя ближе. — Больше. — Сокджин говорил, что ты так сказала. Но Сокджин вообще слишком хорошо о тебе говорит. Я решил проверить. Зико было около двадцати пяти или двадцати шести, — но выглядел он как человек, который никогда не взрослеет. Вечно растрёпанные тёмные волосы, лёгкая небритость, добрая усмешка в уголках глаз. Он работал в полиции — лейтенант отдела по борьбе с организованной преступностью, — и эта работа наложила на него свой отпечаток: он был спокоен в кризисных ситуациях, умел говорить с людьми так, что они слушались, и обладал тем особым взглядом, который подмечал детали, невидимые другим. Сокджин знал об этом, Ирэн знала об этом — но для всех остальных Зико был просто другом семьи, парнем, который иногда заходил на рынок, помогал с тяжёлыми коробками и пил чай на кухне. Несмотря на свою должность, Зико не был похож на типичного полицейского. Он не носил форму, не говорил казённым языком, не смотрел на людей свысока. Он был из тех, кто знает всё и всех в этом городе — от владельцев рыбных лавок до криминальных авторитетов, — но никогда не использовал это знание во вред. По крайней мере, не для своих. — Как ты, Ирэн? — спросил он, оглядывая её. — Выглядишь... уставшей. — Я всегда выгляжу уставшей. Это моё нормальное состояние. — Нет, — он покачал головой. — Обычно ты выглядишь как человек, который сейчас кому-то скажет, что делать. А сейчас — как человек, которому самому нужен кто-то, кто скажет, что делать. Ирэн не нашла, что ответить. Чуть помолчав, она достала из кармана куртки свёрток и протянула ему. Ткань была тяжёлой, и Зико, развернув её, присвистнул. Пистолет. Холодная сталь тускло блеснула в вечернем свете. Зико проверил обойму — профессиональным, отточенным движением — и нахмурился. — Где все пули? — Я стреляла из него, — просто сказала Ирэн. Зико поднял на неё глаза. Повисла пауза — длинная, напряжённая. Он смотрел на неё с таким выражением, будто впервые увидел. — В кого? Ирэн выдержала паузу — ровно настолько, чтобы его брови поползли вверх, а рука, держащая пистолет, чуть дрогнула. — В людей. Зико замер. Его лицо вытянулось, челюсть слегка отвисла. Он переводил взгляд с пистолета на Ирэн и обратно, как будто пытался сопоставить информацию, которая никак не хотела сопоставляться. Тихая, спокойная студентка-медсестра. Девушка, которая вечно ходила с учебниками и конспектами. И вдруг — такое признание. — Ты... — он запнулся, и это было настолько нехарактерно для всегда уверенного Зико, что Ирэн чуть не рассмеялась прямо в процессе. — Ты серьёзно? Она не выдержала и расхохоталась — громко, искренне, впервые за несколько дней. Смех вырвался из горла, как пробка из бутылки шампанского, и она смеялась, глядя на его ошарашенное лицо, на его широко раскрытые глаза, на то, как он всё ещё держал пистолет, будто тот мог сам собой выстрелить. — По бутылкам, Зико! По бутылкам! Но не попала ни разу! Так что твои пули ушли в песок и камни. Извини. Я бездарный стрелок. — Чёрт возьми, Ким! — он выдохнул с облегчением, и его лицо расплылось в улыбке. — У тебя шутки — как у твоего брата. У Сокджина такое же чувство юмора. Сухое, как рыба, которую он таскает. Вы, Кимы, все такие? — Это у нас семейное. Передаётся по наследству. Вместе с долгами и склонностью к драматизму. — Тогда мне стоит держаться от вас подальше, — хмыкнул Зико, убирая пистолет в сумку. — Слушай, раз ты всё равно здесь... хочешь научу стрелять? По-настоящему. Ну, почти по-настоящему. У меня в багажнике есть пневматическая винтовка. Не боевая, но достаточно мощная, чтобы научиться. Тут недалеко есть безлюдное место, за складами. Пустырь. Мы с Сокджином туда иногда ходим — он тоже учится. Говорит, на всякий случай. — Сокджин учится стрелять? — Ирэн удивлённо подняла бровь. — А ты думала? После того, что случилось у вас дома, он понял, что одних кулаков мало. Он хороший ученик. Почти как ты. Ну, ты — в колледже, он — на пустыре с винтовкой. Семейное сходство. — Я даже не знала, — пробормотала Ирэн, думая о том, сколько ещё вещей её братья делают без её ведома. Сокджин учится стрелять. Юнги улаживает дела через свои связи. Чонгук... о Чонгуке вообще лучше не думать. У каждого из них была своя тайная жизнь, и она — старшая сестра, которая думала, что знает всё, — на самом деле не знала почти ничего. — Ну так что? — Зико склонил голову набок. — Пойдём? Время ещё есть. Сокджин ещё долго будет работать, он не увидит, как ты мажешь мимо бутылок. — Ладно, — сказала она. — Давай. Научи меня.

***

Пустырь за складами был именно таким, каким его описал Зико: пустым, пыльным, заваленным деревянными ящиками и ржавыми металлическими контейнерами. Где-то вдалеке гудело море — его вечный, монотонный шум был здесь слышен отчётливее, чем на рынке. Ветер трепал волосы, нёс с собой запах соли и водорослей. Небо над пустырём было огромным, бескрайним, уже начинающим темнеть по краям. Зико открыл багажник своей старой, потрёпанной Хёндэ и достал винтовку. Она была не игрушечной — тяжёлая, с деревянным прикладом и металлическим стволом, с оптическим прицелом, который выглядел так, будто им пользовались много лет. — Пневматика, — пояснил он, перехватив её взгляд. — Серьёзная штука. Не боевая, но если попадёшь в глаз — будет плохо. Так что слушайся меня. Он поставил пустую пивную бутылку на покосившийся деревянный ящик метрах в пятнадцати от них. Бутылка была старой, с потёртой этикеткой, и ветер слегка покачивал её. — Целься вон туда. Держи винтовку крепко. Приклад прижми к плечу — плотно, чтобы не ударила отдачей. Ноги на ширине плеч. Локоть вниз. Дыши ровно. Ирэн взяла винтовку в руки. Она оказалась тяжелее, чем она ожидала. Металл был холодным даже через перчатки, которые дал ей Зико. Приклад упёрся в плечо — неудобно, жёстко. Она попыталась прицелиться, как он говорил, но руки дрожали, а бутылка в прицеле расплывалась. — Нет, не так, — Зико подошёл ближе и встал у неё за спиной. Его руки легли на её плечи, поправляя положение. — Расслабься. Ты слишком напряжена. Как будто готовишься к экзамену. — Я так себя и чувствую — пробормотала она, пытаясь сфокусироваться на бутылке. — Здесь нет оценок, Ким. Только бутылки. И они не обидятся, если ты промахнёшься. Она попыталась расслабиться. Его ладони скользнули ниже — на талию, поправляя её стойку. Голос стал тише, дыхание — ближе. Ирэн почувствовала тепло его тела за своей спиной. Слишком близко. Слишком тепло. Её сердце забилось быстрее — и не от волнения перед выстрелом. — Зико, — сказала она. — Что? — его голос прозвучал почти шёпотом, прямо над ухом. — Ты меня отвлекаешь. — Я помогаю, — но его руки не убрались. Наоборот — пальцы чуть сжались на её талии. — Ты помогаешь слишком близко. — Может, я хочу быть ближе. Она повернула голову. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Его глаза — тёмные, с золотистыми искорками от заходящего солнца — смотрели на неё не как на сестру своего друга, а как на женщину. И Ирэн, почему-то не захотела отстраняться. Она устала. Устала быть ответственной. Устала быть старшей сестрой. Устала думать о том, что правильно, а что нет. Устала взвешивать каждый шаг на весах как это повлияет на семью. — Зико, — повторила она, но на этот раз тише. Почти шёпотом. — Ирэн. Он наклонился, и она не отстранилась. Его губы коснулись её — сначала осторожно, почти невесомо, как будто он спрашивал разрешения и боялся, что она откажет. Она ответила — приоткрыла губы, подалась навстречу, чувствуя, как его дыхание смешивается с её. Поцелуй стал глубже, горячее. Винтовка, зажатая в её руках, качнулась и упёрлась стволом в землю. Его руки на её талии сжались крепче, притягивая её ближе — так близко, что она чувствовала биение его сердца сквозь куртку. Это было не так, как с Тэхёном. Тэхён был ошибкой — пьяной, грязной, полной взаимного презрения. Сейчас было иначе. В Зико была теплота. Забота. Что-то настоящее, что она не ожидала найти на пыльном пустыре за рыбным рынком. Его губы скользнули с её губ на щёку, на шею — туда, где когда-то были засосы Тэхёна, которые она так старательно замазывала тональным кремом. Теперь эта кожа была чистой, и прикосновение губ Зико было мягким, почти благоговейным. Она запустила пальцы в его волосы — жёсткие, тёмные, пахнущие табаком и ветром, — и притянула его ближе. Винтовка с глухим стуком упала на песок. — Мы должны... — начала она, но он не дал договорить. — Никому ничего не должны, — выдохнул он ей в шею. И она поверила ему. Его руки скользнули под её куртку — не настойчиво, скорее вопросительно, и она не остановила их. Она чувствовала тепло его ладоней через тонкую ткань футболки, и это тепло разливалось по телу, прогоняя холод вечернего ветра. Она забыла о матери, о братьях, о колледже, об Онлифансе, о пистолетах и долгах. Остался только этот момент — двое людей на пустыре, залитом закатным светом, и тишина, нарушаемая только их дыханием. Но тишина не продлилась долго. Крики раздались внезапно — резкие, истерические, полные ужаса. Ирэн и Зико отпрянули друг от друга, как по команде. Он подхватил винтовку с земли, она — его сумку, и они побежали на звук. У входа на склад уже собралась небольшая толпа. Пара грузчиков в грязных комбинезонах, женщина в рабочем фартуке, которая размахивала руками и кричала так громко, что её, наверное, было слышно на соседней улице, и ещё несколько человек из соседних рядов. Когда Ирэн подбежала ближе, она увидела, что все стоят полукругом, глядя на что-то на земле. Лица у людей были бледными, растерянными. Кто-то прижимал руку ко рту. Кто-то отворачивался. Женщина в фартуке продолжала кричать, и её голос бился в уши, как набат. На земле лежал мужчина. Он лежал неестественно — с вывернутой под странным углом головой, с раскинутыми руками, одна из которых была согнута так, как не сгибаются руки живых людей. Лужа крови — тёмно-красная, почти чёрная в вечернем свете — медленно растекалась под его головой. Его глаза были открыты и смотрели в небо. Но Ирэн, будущая медсестра, знала этот взгляд. Она видела его на практике в больнице, куда привозили пациентов, которых не успели спасти. Эти глаза не видели небо. Эти глаза не видели уже ничего. Зико присел рядом с телом — быстро, профессионально. Проверил пульс на шее, на запястье. Приложил пальцы к сонной артерии. Подождал несколько секунд. Потом покачал головой. — Мёртв. Шея сломана. Скончался мгновенно. В этот момент со стороны склада спустился Сокджин. Он вышел из боковой двери, ведущей на верхний ярус склада, где хранились коробки с замороженной рыбой. На нём была его обычная рабочая куртка — синяя, с логотипом рынка на спине, — и толстые перчатки, которые он носил, чтобы не порезаться о ледяные коробки. Его лицо было растерянным, на лбу блестел пот. Увидев толпу, он остановился. — Что случилось? — спросил он, глядя на тело. — Кто это? — Ты! — женщина в фартуке вдруг ткнула в него пальцем, и её голос взвился до визга. — Это ты! Я видела! Я всё видела! — Что? — Сокджин отшатнулся, как от удара. — Что вы несёте? Я ничего не... — Ты был наверху! На складе! А он упал оттуда! — женщина почти кричала, её глаза были дикими, а палец, направленный на Сокджина, дрожал. — Ты его столкнул! Я видела, как ты стоял там, наверху, за минуту до этого! А потом он упал! — Я никого не сталкивал! — голос Сокджина стал громче, — он старался держать себя в руках, хотя Ирэн видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих перчатки. — Я разгружал коробки. Я даже не знаю, кто этот человек! Я никогда его не видел! — Он лежит здесь, а ты был наверху! — не унималась женщина. — Кто ещё мог это сделать? Там больше никого не было! Только ты! Ты его столкнул! — Я не... — А может, это был несчастный случай? — подал голос кто-то из грузчиков. — Перила там старые. Может, он сам упал? — Он не мог сам упасть! — женщина почти рыдала теперь. — Я знаю его! Это Ли Мансок, он работает здесь десять лет! Он знает склад как свои пять пальцев! Он бы не упал! Толпа загудела. Кто-то кивал, соглашаясь с женщиной. Кто-то качал головой, но молчал, не желая вмешиваться. Сокджин стоял в центре, бледный, сжав кулаки, и Ирэн видела, как он пытается держать себя в руках. Она знала этот взгляд — взгляд человека, которого несправедливо обвиняют, но который не может ничего доказать. — Замолчите! — она шагнула вперёд, заслоняя брата. Голос прозвучал громче, чем она ожидала, и толпа на секунду притихла. — Вы не знаете, что видели! Вы не можете обвинять его без доказательств! Может, вы ошиблись! Может, там был кто-то ещё! — А ты кто такая? — женщина прищурилась, оглядывая её с головы до ног. — Сестра? Девушка? Будет защищать? Конечно, будет! Семья всегда покрывает преступников! — Он не преступник! — голос Ирэн зазвенел. — Мой брат — честный человек! Он работает здесь годами, и все это знают! Спросите у его коллег! Они скажут вам, кто такой Ким Сокджин! — Честный? — другая женщина из толпы, дородная торговка рыбой, которую Ирэн видела, но не знала по имени, фыркнула. — Все вы, Кимы, одним миром мазаны. Мать — шлюха подзаборная и наркоманка. Младшие братья по улицам шляются, с бандитами якшаются. И ты будешь говорить мне, что ваша семья — честная? — Заткнись! — Ирэн шагнула к ней, и в её голосе зазвенел металл. Ярость вскипела мгновенно, которую она так долго сдерживала. — Ещё одно слово о моей семье, и я заставлю тебя проглотить твой поганый язык! — Ирэн! — Сокджин схватил её за плечи и оттащил назад. Его хватка была железной, но не грубой. — Хватит. Не надо. — Но они... — Я сказал — хватит! — он развернул её к себе и заглянул в глаза. Его лицо было бледным, но спокойным. — Ты только хуже делаешь. Успокойся. Посмотри на меня. Дыши. — Но они тебя обвиняют! Они говорят ужасные вещи! — Я знаю, — Сокджин говорил тихо, но твёрдо, так, как говорил с ней в детстве, когда она просыпалась от кошмаров. — Разберёмся. Не так, не дракой, не криком. Мы ничего этим не докажем. У нас будет шанс, когда приедет полиция. А пока — успокойся. Ирэн смотрела на него и чувствовала, как ярость медленно уступает место страху. За него, за себя. За то, что всё, что они строили годами — репутацию, уважение, веру в то, что они не такие, как их мать, — может рухнуть в один момент из-за того, что какая-то женщина что-то видела. Зико, который всё это время стоял рядом и молча наблюдал, вдруг поднял руку. Его голос — громкий, властный, совершенно не похожий на его обычный расслабленный тон — перекрыл гул толпы: — Так! Все разошлись! Немедленно! Люди замолчали. Зико пользовался на рынке определённым авторитетом — его знали как человека, который решает проблемы, и знали, что с ним лучше не спорить. — Я вызвал подкрепление, — продолжил он, обводя толпу тяжёлым взглядом. — Скоро здесь будет полиция. И скорая. Никого не трогать, ничего не перемещать. Тело остаётся на месте. Кто видел что-то — оставайтесь здесь для дачи показаний. Остальные — по рабочим местам. Живо. Люди начали расходиться — неохотно, перешёптываясь, оглядываясь через плечо. Женщина в фартуке ещё раз зыркнула на Сокджина, пробормотала что-то про убийцу и отошла к группе своих товарок, которые тут же принялись её утешать, поглаживая по плечам. Зико подошёл к Сокджину и положил руку ему на плечо. — Ты как? — Нормально, — ответил Сокджин, но его голос был глухим. — Я не делал этого. — Я знаю, — Зико посмотрел ему в глаза. — Я тебя знаю, Сокджин. Ты — не убийца. Мы разберёмся. — Она действительно видела меня наверху, — медленно произнёс Сокджин. — Я разгружал коробки у перил. В трёх метрах от того места, откуда он упал. Но я не слышал ничего. Ни крика. Ни шума. Я вообще не знал, что он там был. — Значит, он упал тихо. Или его толкнули, когда ты отвернулся. В любом случае, — Зико сжал его плечо, — ты не виноват. Не смей думать иначе. Ирэн стояла рядом, чувствуя, как внутри всё дрожит. Заходящее солнце окрасило небо в кроваво-красный, и этот свет падал на лицо мёртвого мужчины, лежащего на асфальте. Где-то вдалеке уже выли сирены — сначала едва слышно, потом всё ближе, всё громче. Она взяла Сокджина за руку — холодную, несмотря на тёплые перчатки, — и сжала. — Я с тобой и я никуда не уйду. Я тебя не брошу. — Знаю, — сказал он, не глядя на неё. Он повернулся к ней, и на его лице — уставшем, сером, с тёмными кругами под глазами — мелькнула тень улыбки. Сирены приближались. Красные и синие огни заплясали на стенах склада, отражаясь в луже крови на асфальте. Начиналась ночь, и никто из них не знал, чем она закончится.