Bent, Not Broken

Julia Wolf - In My Room

***

Чимин вышел из дома и сразу направился в круглосуточный магазин, в тот с облупившейся вывеской, где продавец знал его в лицо и никогда не спрашивал паспорт. Холодный воздух обжигал лёгкие, но он почти не замечал этого. Его мысли были заняты одним — той картиной, которая стояла перед глазами, как застывший кадр из фильма ужасов. Союн на Юнги. Её запрокинутая голова. Её стоны. Его имя на её губах. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать видение, но оно возвращалось снова и снова, как навязчивая мелодия, от которой невозможно избавиться. Каждый раз, когда он моргал, он видел их. Каждый раз, когда тишина вокруг становилась слишком глубокой, он слышал эти звуки — ритмичные, влажные, отвратительные. Этот звук — шлепки кожи о кожу, — который, казалось, отдавался эхом в его черепе. Её прерывистое дыхание. Её пальцы, впивающиеся в плечи Юнги. Её губы, произносящие его имя. «Чимин... Чимин... да... вот так...» Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Боль немного отрезвляла, но картину не прогоняла. Ничто не прогоняло. Ни гнев, ни боль, ни попытки убедить себя, что она была не в себе. Он понимал это разумом — она была под наркотиками, в мании, она не осознавала. Но разум и чувства жили в разных вселенных, и чувства кричали громче. В магазине было тепло и пахло лапшой быстрого приготовления, старым холодильником и чуть затхлым воздухом. Продавец — пожилой мужчина в вязаной жилетке — поднял голову и, увидев лицо Чимина, ничего не спросил. Он видел разных людей в этом магазине — пьяных, злых, отчаявшихся. Чимин сейчас был всеми тремя одновременно. Продавец просто молча пробил две бутылки самого дешёвого виски и подвинул их через прилавок. Чимин бросил деньги — смятые купюры, которые он вытащил из кармана куртки, — даже не пересчитав. Схватил бутылки и вышел. На улице он открыл первую прямо на ходу. Свинтил крышку, которая упала на асфальт и покатилась в темноту. Сделал большой глоток — виски обжёг горло, прокатился по пищеводу и разлился теплом в животе. Он сделал ещё глоток, потом ещё. Алкоголь должен был притупить боль, затуманить мысли, но этого не происходило. Картина перед глазами не исчезала. Она становилась только ярче. Он шёл по пустым улицам, пил из горла и думал. Думал о том, как она смотрела на него, когда поняла, что случилось. Этот ужас в её глазах — он был искренним. Она действительно не знала. Она действительно думала, что это он. Но разве это что-то меняло? Разве это могло стереть то, что он увидел? Её тело, двигающееся навстречу его брату. Её пальцы, сжимающие его плечи. Её губы, произносящие его имя. «Ты звала меня, — думал он, и от этой мысли его передёргивало. — Ты звала меня, пока он был внутри тебя. Ты хотела меня, а получала его. И ты даже не заметила разницы. Как ты могла не заметить? Как?!» Он остановился посреди тротуара и прислонился к фонарному столбу. Он сделал ещё глоток — виски уже не обжигал, горло онемело. Половина первой бутылки ушла за несколько минут. Он понимал, что это плохая идея — пить так быстро, на пустой желудок, — но ему было плевать. Плевать на всё. На последствия. На завтрашний день. На себя. «Почему ты просто не могла принимать свои чёртовы таблетки? Почему ты смывала их в унитаз, зная, что без них всё пойдёт к чёрту? Ты знала. Ты всё знала. Ты говорила мне — я могу сделать тебе больно. И ты сделала. Ты сделала мне больнее, чем кто-либо когда-либо делал. Поздравляю. Ты добилась своего». Он допил первую бутылку и швырнул её в стену. Стекло разлетелось зелёными осколками по асфальту, и звук был приятным. Освобождающим. Он открыл вторую. Мысли не прояснились — они стали только более хаотичными, более тёмными. Алкоголь не помогал. Не глушил боль, а наоборот — делал её острее, громче, невыносимее. Ему нужно было что-то ещё. Что-то сильнее. Что-то, что вырубит его полностью, что сотрёт эту картину из памяти хотя бы на несколько часов. Что-то, что заставит его сердце биться быстрее не от воспоминаний, а от химии. Он знал, к кому идти.

***

В доме Джинхо было тихо. Чимин поднялся на крыльцо, споткнувшись о ступеньку, которую не заметил в темноте, и забарабанил в дверь — не три коротких удара, как обычно, а громко, настойчиво, почти требовательно. Звук эхом разнёсся по спящей улице. Дверь открылась через минуту. Джинхо стоял на пороге в пижамных штанах и мятой футболке, сонный, взъерошенный, и смотрел на Чимина с таким выражением, будто увидел призрака. — Чимин? Ты чего так поздно? Что с тобой? Ты... ты выглядишь как дерьмо. Нет, хуже. Ты выглядишь как человек, который сейчас развалится на части. Чимин не ответил на вопрос. Он прошёл мимо друга в прихожую, даже не разуваясь, оставляя грязные следы на полу, и остановился посреди гостиной. Здесь пахло затушенными свечами и пиццей. Телевизор был выключен, свет приглушён. — Мне нужен кокс, — сказал он без предисловий. Его голос был хриплым и чужим, как будто он сорвал связки. Джинхо замер. Он оглядел друга — его расширенные зрачки, его бледное, осунувшееся лицо, его сбитые в кровь костяшки, его общее состояние, которое кричало: «Я на грани». — Что? — переспросил он, не веря своим ушам. — Мне нужен кокс, — повторил Чимин, и каждое слово было как удар молота. — Сейчас. Не задавай вопросов. Просто дай. — Тише! — Джинхо схватил его за плечо и потянул дальше в гостиную, подальше от лестницы, ведущей на второй этаж. — Мои родители дома! Они спят! Ты хочешь, чтобы меня выгнали из дома?! — Мне плевать. — А мне нет! — Джинхо понизил голос до яростного шёпота, и его пальцы сильнее сжали плечо Чимина. — Что с тобой случилось? Ты никогда таким не был. Ты всегда... ты всегда держал себя в руках. Даже когда мы бухали, даже когда ты нюхал, ты был... ты был собой. А сейчас ты кто? Что случилось? Чимин посмотрел на него, и в его взгляде было что-то, от чего Джинхо стало не по себе. Что-то пустое. Что-то сломанное. Так смотрит человек, которому больше нечего терять. — У тебя есть кокс или нет? — спросил он, игнорируя вопросы друга. — Нет. У меня сейчас нет. Я же сказал — родители дома. Я не держу это здесь, когда они дома. Это слишком рискованно. — Тогда дай номер. Того, у кого можно взять. Сейчас. Мне нужно сейчас. — Чимин, я не думаю, что... — Дай номер. — Чимин шагнул ближе, и Джинхо инстинктивно отступил на шаг. Он никогда не видел друга таким. Чимин всегда был крутым, да — дрался, пил, употреблял, — но в нём всегда был какой-то стержень. Какой-то внутренний компас, который не давал ему зайти слишком далеко. Сейчас этого компаса не было. Он был сломан. Разрушен. От него веяло такой болью, что Джинхо физически ощущал её — как холод, исходящий от открытой двери. — Ладно, — сказал он наконец, доставая телефон. — Но если что — я тебе этого не давал. Ты меня не знаешь. Мы никогда не встречались. — Не давал. Джинхо продиктовал номер, и Чимин записал его в свой телефон, даже не поблагодарив. Просто развернулся и вышел в ночь, оставив друга стоять в прихожей с открытым ртом и тревогой в глазах. На улице Чимин набрал номер. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Он уже думал, что никто не ответит, когда в трубке раздался голос — низкий, осторожный, с лёгкой хрипотцой: — Кто это? — Мне нужен кокс. Мне дали этот номер. — Кто дал? — Неважно. — Чимин сжал телефон так, что пластик затрещал. — У тебя есть или нет? У меня деньги, я заплачу. Просто скажи где и когда. На том конце помолчали. Чимин слышал чьё-то дыхание и отдалённый шум — кажется, телевизор. Потом голос — уже более деловой, почти равнодушный — произнёс: — Через час. У старой автобусной остановки в восточном районе. Знаешь, где это? — Знаю. — Под третьей скамейкой слева будет закладка. Деньги оставишь в конверте под мусоркой рядом. Не под скамейкой — под мусоркой. И без фокусов. Если попытаешься кинуть — пожалеешь. — Сколько? Голос назвал сумму. У Чимина было ровно столько — зарплата, которую он ещё не потратил. Деньги, которые он откладывал на подарки для младших. Теперь это не имело значения. Ничто не имело значения. Он согласился и повесил трубку. Час. У него был час. Он снова зашёл в магазин — на этот раз другой, с ярким неоновым светом и сонным продавцом за стойкой, — и купил ещё алкоголя. Виски кончился, он взял соджу — дешёвый, крепкий, — и открыл бутылку прямо на улице. Первый глоток обжёг сильнее, чем виски, но он почти не заметил. Он знал, что смешивать алкоголь с кокаином — плохая идея. Знал, что это опасно для сердца, что такая смесь может убить его. Но ему было плевать. Может, это даже к лучшему. Может, если сердце остановится, боль наконец прекратится. Он шёл через ночной Пусан, пил соджу и думал о ней. О том, как она улыбалась ему на пляже Кваналли. О том, как она целовала его в лифте небоскрёба, пока город сиял за стеклом. О том, как она сказала: «Я тебя люблю» — в том огромном сообщении, которое он прочитал сегодня утром и которое теперь казалось издёвкой. И о том, как она сидела на его брате и стонала его имя, глядя в потолок невидящими глазами. «Как ты могла? — он мысленно обращался к ней, и его мысли были горькими, как желчь. — Как ты могла перепутать? Как ты могла не заметить, что под тобой — не я? Неужели ты не чувствовала разницы? Неужели мои руки, мои губы, моё тело — всё это можно заменить? Я что, настолько неотличим от других? Я настолько неважен?» Но он знал ответ. Знал, потому что читал о мании. Потому что Ирэн объясняла ему. В маниакальной фазе человек теряет связь с реальностью. Его мозг работает иначе — быстрее, хаотичнее, — и он видит то, что хочет видеть, а не то, что есть. Он чувствует то, что хочет чувствовать. И если в этот момент в его крови ещё и наркотики — реальность искажается до полной неузнаваемости. Союн не предала его сознательно. Её разум, отравленный манией и экстази, дорисовал его образ. Она хотела его так сильно, что её мозг подменил реальность. Она видела его — Чимина — даже когда под ней был другой. «Но от этого не легче, — сказал он себе, делая ещё один большой глоток. Соджу тёк по подбородку. — Понимать — не значит простить. Понимать — не значит забыть. Я понимаю, почему это случилось. Я понимаю механизм. Я понимаю, что это была не она, а её болезнь. Но я всё равно вижу эту картину. Я всё равно слышу эти звуки. Я всё равно чувствую эту боль, которая разъедает меня изнутри, как кислота. И эта боль не становится меньше от того, что я понимаю её причины». Он подошёл к старой автобусной остановке. Фонарь над ней не горел — то ли перегорел, то ли его разбили местные подростки, — и вокруг было темно, хоть глаз выколи. Только луна, выглянувшая из-за облаков, давала немного света. Третья скамейка слева — он нашёл её на ощупь, проведя рукой по холодному металлу. Под ней, приклеенный скотчем к нижней стороне сиденья, был маленький свёрток — плотный полиэтилен, внутри которого прощупывался порошок. Он оторвал его, сунул в карман куртки. Оставил деньги под мусоркой — смятые купюры в конверте, который он нашёл в том же магазине, — и быстро ушёл, не оглядываясь. Разворачиваться здесь было нельзя. Слишком рискованно. Слишком много глаз, даже в этой темноте. Он знал, куда пойти. Клуб. Тот самый, куда они ходили с друзьями и куда он однажды привёл Союн. Это было пару месяцев назад — целая вечность, — когда они ещё только начинали. Она тогда была в своей обычной фазе: спокойной, тихой, колючей. Она сидела у бара и пила колу, потому что ей нельзя было алкоголь с таблетками. А он стоял рядом и думал, какая она красивая. Она закатила глаза на какую-то его шутку. И это было... счастливо. Он был счастлив тогда. Он просто не знал этого. Теперь он шёл туда один, с кокаином в кармане и бутылкой дешёвого соджу в руке. И счастья не было. Вообще.

***

В клубе тяжёлые басы били по рёбрам, цветные лампы мерцали под потолком, дым от дым-машины стелился по полу, создавая ощущение, что ты идёшь сквозь облака. Люди танцевали, пили, смеялись. Всё как всегда. Только Чимин был не как всегда. Он прошёл через танцпол, не глядя по сторонам, расталкивая танцующих плечом. Кто-то возмутился, кто-то толкнул его в ответ, но он не заметил. Его глаза были прикованы к одной точке — двери туалета в конце коридора. Он знал этот туалет. Знал эту кабинку. Здесь он был с ней когда-то. Он вошёл в туалет и закрыл дверь кабинки. Здесь было грязно — разбитое зеркало, надписи на стенах, запах мочи и хлорки, — но ему было плевать. Он достал свёрток из кармана и развернул его дрожащими пальцами. Кокаин. Белый, мелкий, как сахарная пудра. Он высыпал немного на тыльную сторону ладони и аккуратно разделил на две дорожки. Потом склонился и втянул одной ноздрёй. Резкая боль пронзила нос — как будто тысячи иголок вонзились в слизистую. Он закашлялся, из глаз брызнули слёзы. Потом втянул второй ноздрёй. Потом откинул голову назад, чувствуя, как химия начинает работать. Приход был резким. Сердце забилось быстрее — намного быстрее, — как будто оно пыталось вырваться из грудной клетки. По телу разлилась волна энергии, смешанная с тревогой — горячая, пульсирующая, требующая выхода. Зрачки расширились, и свет стал ярче — слишком ярким, почти болезненным. Звуки стали громче — каждый бас отдавался в груди, как удар молота. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как каждая мышца напрягается до предела, как челюсти сжимаются сами собой. Это не было похоже на эйфорию от ЛСД — там были цвета, узоры, вселенская любовь, ощущение, что ты — часть чего-то большего. Здесь было иначе. Жёстче. Холоднее. Злее. Кокаин не дарил счастье — он просто отключал усталость, страх, сомнения. Он делал тебя бодрым. Собранным. Готовым к чему угодно. Но он не мог отключить память. Чимин вышел из туалета и направился на танцпол. Музыка била по ушам — громкая, агрессивная, почти невыносимая. Он двигался в толпе механически, как робот, и его мысли были далеко. Перед глазами снова всплыла она. Не та, что сидела на Юнги, — другая. Та, что стояла на крыше небоскрёба и смотрела на огни города, а ветер трепал её длинные волосы. Та, что смеялась, когда он сказал, что мост Кванан похож на светящуюся змею. Та, что целовала его в лифте и говорила: «Ты классный». Та, что писала ему сегодня утром: «Я тебя люблю». Та, которую он потерял. Или никогда не имел. Он уже не знал. «Зачем ты это сделала? — стучало в голове в такт басам. — Зачем ты смывала таблетки? Зачем ты поехала в Инчхон? Зачем ты пришла ко мне домой? Зачем ты поднялась наверх? Зачем ты взяла эту чёртову таблетку? Почему ты не могла просто быть со мной? Почему всё всегда должно быть так сложно?» Он знал ответы. Они были логичными, обоснованными, клиническими. Но логика не работала, когда сердце разрывалось на куски. Он заметил девушку. Она стояла у бара — брюнетка с длинными прямыми волосами, в обтягивающем чёрном платье, которое подчёркивало все изгибы. Высокие каблуки, яркая помада. Ничего общего с Союн — ни каштановых волос, ни бледной кожи, ни трёх родинок под глазом. И это было хорошо. Может, с ней получится. Может, если он доведёт дело до конца, если он трахнет кого-то другого, если он заставит своё тело забыть то, что помнил разум, — ему станет легче. Может, это перезагрузит его мозг. Может, это докажет ему, что он не привязан к ней. Что он свободен. Чимин подошёл к ней. Кокаин всё ещё пульсировал в крови, придавая уверенности — ложной, но достаточно убедительной. — Привет. — Привет. — Она оглядела его — быстрым, оценивающим взглядом, который задержался на его лице, на сбитых костяшках, на свежем синяке, расцветающем на скуле. Но она ничего не сказала. Может, ей нравились плохие парни. Может, ей было всё равно. — Как тебя зовут? — А тебе зачем? — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то знакомое. Что-то, что напомнило ему Союн — ту, первую, которая назвала его торчком. — Просто. Познакомиться. — Суджин. — Чимин. Они танцевали. Вернее, танцевала она — плавно, уверенно, — а он просто двигался рядом, думая о другом. О том, как Союн танцевала здесь в тот раз — неловко, зажато, но с искоркой в глазах, которая заставила его замереть. О том, как он смотрел на неё тогда и думал: «Почему ты меня так цепляешь? Почему я не могу отвести взгляд?» О том, как она обернулась и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга, и она не отодвинулась. Суджин что-то говорила — он видел, как двигаются её губы, — но слова тонули в музыке и в его мыслях. Его рука легла на её талию, она не отстранилась. Тогда он притянул её ближе — грубее, чем собирался, — и поцеловал. Она ответила без особого энтузиазма, но и без сопротивления. Её губы были мягкими, но чужими. Её вкус был другим — не таким, как у Союн. И это было... неправильно. — Пойдём, — сказал он, отрываясь от её губ. Голос был хриплым. — Куда? — В туалет. Здесь слишком громко. Я хочу побыть с тобой наедине. Она пожала плечами и пошла за ним. Они зашли в ту же кабинку, где он только что занюхивал дорожку. Чимин закрыл дверь и прижал Суджин к ней. Дерево было холодным и липким, но ему было всё равно. Он начал целовать её шею — грубо, жадно, пытаясь потерять себя в этом. Его руки скользнули по её телу, сжали грудь сквозь платье — большую, мягкую, — и она застонала. Но её стон был чужим. Не таким. Он звучал иначе — не так, как стонала Союн. У Союн стоны были... настоящими. Сорванными. Как будто она не могла их контролировать. А у этой — поставленными, как у порноактрисы. «Не думай о ней, — приказал он себе. — Думай о той, что перед тобой. Она реальна. Она здесь. А Союн... Союн предала тебя». Он задрал её платье — грубо, нетерпеливо. Спустил трусики — чёрные, кружевные, похожие на те, что были на Союн вчера, — и эта мысль резанула его, как нож. Он на секунду замер, глядя на кружево, и перед глазами вспыхнула картина: Союн в комнате Юнги, натягивающая скомканные трусики, и её лицо — бледное, полное ужаса. — Ты чего застыл? — спросила Суджин. Её голос звучал раздражённо. — Если не хочешь — так и скажи. — Хочу. Он развернул её спиной к себе. Она оперлась руками о дверь, и он вошёл в неё — резко, без прелюдий. Её тело приняло его легко, она была готова. Чимин начал двигаться — быстро, сильно, почти агрессивно. Его бёдра вбивались в неё снова и снова, и каждый толчок был как попытка выбить из себя воспоминания. Но они не уходили. Они становились только ярче. Он закрыл глаза — и увидел Союн. Не ту, что на Юнги, а ту, что на пляже Кваналли. Её кожа, светящаяся в лунном свете. Её мокрые волосы, прилипшие к плечам. Её губы на его губах. Её ноги, обхватывающие его талию под водой. Её стоны — громкие, настоящие, полные жизни. «Да... да... вот так... глубже...» — Да... — простонала Суджин, и её стон был похож на тот, другой, но не совсем. Как подделка. Как копия, которая никогда не станет оригиналом. Он открыл глаза и посмотрел на неё — на её чёрные волосы, на её голую спину, на её руки, упирающиеся в дверь. И вдруг — на секунду, на одно безумное мгновение — её волосы стали каштановыми. Её плечи стали уже. На её левой скуле проступили три родинки — треугольник. Он зажмурился, тряхнул головой. Открыл глаза. Суджин. Просто Суджин. Кокаин и алкоголь играли с его восприятием. Или это было не только это. Может, это была его собственная боль, которая дорисовывала её образ везде, где он был. Может, он сходил с ума. Он кончил быстро — тело сделало своё дело механически, без удовольствия, — и почти сразу отстранился. Натянул джинсы дрожащими руками. Его дыхание было рваным, но не от страсти — от отчаяния. Суджин поправила платье, затем волосы и посмотрела на него. — Это всё? — спросила она, и в её голосе было разочарование. — Быстро ты. — Всё. — Ты странный. Очень странный. Но ладно. — Она одёрнула платье и взялась за ручку двери. — Было... ну, было. Пока. Она ушла, и Чимин остался в кабинке один. В ушах звенело — то ли от музыки, то ли от тишины, которая наступила после её ухода. Он стоял, прислонившись лбом к холодной двери, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Огромная, чёрная, беспросветная. Ему не стало легче. Вообще. Ни на грамм. Ни на секунду. Он думал, что секс с другой поможет — так говорил Хосок, так работало раньше, до Союн. Но сейчас это не сработало. Потому что все они были не она. И никогда не будут ею. Их руки — не её руки. Их губы — не её губы. Их тела — не её тело. И он понял — с ужасающей, леденящей ясностью, — что никто не поможет. Ни алкоголь. Ни наркотики. Ни случайный секс. Потому что проблема была не в теле. Проблема была в нём. В его голове. В его сердце. В его памяти, которая отказывалась отпускать. Он вышел из кабинки, подошёл к раковине и плеснул в лицо холодной водой. Посмотрел в разбитое зеркало. На него смотрел парень, которого он не узнавал. С пустыми, красными глазами. С дорожками от слёз, которые он не заметил и которые смешались с водой на щеках. Это был не он. Это был кто-то другой. Кто-то, кого он не хотел знать. «Ничего не помогает, — подумал он, и эта мысль была спокойной, почти рассудительной. — Ни алкоголь, ни кокаин, ни секс. Я не могу забыть её. Не могу выкинуть из головы. Не могу перестать видеть эту картину — её на нём. Значит, нужно что-то ещё. Что-то по-настоящему опасное. Что-то, что даст мне такой адреналин, что я забуду о ней хотя бы на минуту. Что-то, что заставит моё сердце биться быстрее не от боли, а от страха». Он достал свёрток и занюхал ещё одну дорожку — прямо с края раковины, не заботясь о том, что кто-то может зайти. Кокаин ударил в голову, как молот. Сердце забилось с такой силой, что, казалось, рёбра сейчас треснут. Тревога смешалась с агрессией, с возбуждением, с безумной, неконтролируемой энергией, которая требовала выхода. Он чувствовал, как каждая мышца напрягается, как кровь пульсирует в ушах. Он был готов. К чему угодно. Он вышел из клуба через чёрный ход. Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, но он не почувствовал его. Он вообще перестал чувствовать холод. Или тепло. Или что-либо, кроме этой ярости, которая клокотала внутри. За углом стояла машина. Старый Хюндай, тёмно-синий, припаркованный у тротуара под сломанным фонарём. Обычная машина. Ничего особенного. Но в голове Чимина, разгорячённой кокаином и отчаянием, она стала символом. Символом всего, что он не контролировал. Символом той ночи, когда всё пошло не так. Символом его гнева, который требовал выхода. Он подобрал с земли большой камень — холодный, тяжёлый, шершавый, — взвесил в руке. Адреналин ударил в голову, заглушая остатки здравого смысла. Он размахнулся и ударил по стеклу водительской двери. Стекло разлетелось дождём осколков — мелких, сверкающих в свете луны, — и сигнализация взвыла в ночи, пронзительная, громкая. Чимин даже не поморщился. Он просунул руку внутрь, порезав запястье о край разбитого стекла — кровь тут же потекла по руке, горячая и тёмная, — открыл замок и сел за руль. Осколки хрустели под ним, впивались в джинсы. Ему было плевать. Он склонился под руль, нашёл провода зажигания — спасибо Сокджину, который когда-то, в шутку, показал, как это делается, на своей когда-то рабочей развалюхе, — и начал возиться. Пальцы дрожали от кокаина и адреналина, провода не слушались, выскальзывали. Он чертыхался, пробовал снова и снова, соединяя оголённые концы. Искры летели в темноте. Наконец двигатель завёлся — глухой, неровный рокот. Чимин выжал сцепление, включил передачу и рванул с места. Машина вильнула, высекая искры из-под колёс, и понеслась по улице. Он не умел водить — у него никогда не было прав, он сидел за рулём всего пару раз в жизни, — но кокаин заглушал страх. Кокаин говорил ему: «Ты можешь всё. Ты неуязвим. Ты бессмертен». И он верил. Он выехал на главную дорогу. Машин было мало — ночной Пусан спал, только редкие такси и грузовики попадались на пути. Он давил на газ, и стрелка спидометра ползла вверх: шестьдесят, восемьдесят, сто, сто двадцать. Ветер врывался в разбитое окно, завывал в ушах, швырял волосы в лицо. Осколки стекла, оставшиеся в раме, дребезжали и сыпались на колени. Холод был невыносимым, но Чимин не чувствовал его. Он не знал, куда едет. Он вообще не думал о направлении. Улицы мелькали перед глазами — тёмные, пустые, — и он просто крутил руль, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу. Светофоры мигали жёлтым. Дорога то сужалась, то расширялась. Впереди показался поворот, и он вошёл в него на скорости — слишком быстро, колёса завизжали, машину занесло, и он едва удержал её на дороге, выкрутив руль в последний момент. Сердце пропустило удар — но он не остановился. Не сбавил скорость. Ему было всё равно. Но даже здесь, на скорости сто двадцать километров в час, когда ветер выл в разбитое окно, а дорога убегала под колёса, — она была с ним. Её лицо стояло перед глазами. Её голос звучал в ушах, перекрывая шум мотора и вой ветра. «Я тебя люблю». «Я не хотела». «Прости меня». «Я думала, что это ты». «Пожалуйста, не уходи». «Пожалуйста». «Я не могу, — думал он, сжимая руль до побелевших костяшек. — Я не могу простить. Не сейчас. Ты разрушила меня. Ты сделала то, чего я боялся больше всего. Я верил тебе. Я ждал тебя. Я любил тебя. А ты... ты...» Он не мог закончить мысль. Боль перекрывала всё. Сзади раздался звук сирены. Резкий, пронзительный, перекрывающий шум мотора и вой ветра. Красно-синие огни заплясали в зеркале заднего вида, отражаясь от разбитого стекла и осколков на сиденье. Полиция. Чимин бросил взгляд в зеркало и увидел патрульную машину, которая быстро приближалась. Он не испугался. Он не попытался уйти от погони — по крайней мере, не сразу. Вместо этого он нажал на газ сильнее. Стрелка спидометра поползла дальше. Сто тридцать. Сто сорок. Двигатель ревел, машина дрожала, руль вибрировал в руках. Ветер свистел в разбитом окне, заглушая мысли. Вот оно. То, что ему было нужно. Адреналин. Страх. Опасность. Сердце колотилось не от воспоминаний, а от скорости. На секунду — на одну короткую, драгоценную секунду — он перестал думать о ней. Сирена выла где-то совсем близко. В зеркале заднего вида Чимин видел, как полицейский что-то говорит в рацию. Сейчас сюда съедутся другие. Его окружат. Он этого хотел? Он не знал. Он свернул в переулок — резко, не сбавляя скорости. Машину занесло, она ударилась боком о стену, и искры полетели во все стороны. Зеркало заднего вида оторвалось и повисло на проводах. Чимин выровнял руль и поехал дальше. Патрульная машина свернула за ним. Ещё один поворот. Ещё один переулок. Он петлял по ночному городу, как загнанный зверь, не зная, куда едет и зачем. Скорость, адреналин, опасность — вот что ему было нужно. Вот что наконец-то заглушало боль. На несколько секунд. На несколько драгоценных секунд. Но патрульная машина не отставала. Она висела на хвосте, как приклеенная, и сирена выла всё громче. Чимин знал, что далеко не уедет — бензин не бесконечен, улицы не бесконечны, его навыки вождения были смехотворны. Но он не хотел сдаваться. Он вывернул на узкую улочку, потом ещё на одну, потом в какой-то проезд между домами. Машина гремела, подвеска стонала, но он продолжал ехать. А потом дорога кончилась. Перед ним выросла кирпичная стена — высокая, глухая. Справа — забор из сетки-рабицы, за которым темнел пустырь. Слева — стена соседнего дома. Впереди — тупик. Всё. Конец. Чимин ударил по тормозам. Машина завизжала и остановилась в нескольких метрах от стены. Двигатель заглох. Тишина, наступившая после этого, была оглушительной — только сирена позади продолжала выть. Он выскочил из машины и побежал. Ноги несли его сами, ведомые инстинктом, а не разумом. Он перемахнул через забор, порвав куртку о сетку, споткнулся о какой-то мусор, упал, поднялся, побежал дальше. За спиной слышались шаги — тяжёлые, уверенные, — и голос: «Стой! Полиция!» Он не остановился. Он бежал через пустырь, заросший сухой травой и заваленный строительным мусором, перепрыгивая через бетонные блоки и арматуру. Адреналин кипел в крови, смешиваясь с кокаином и алкоголем. Сердце колотилось где-то в горле. Лёгкие горели. Но он бежал — быстрее, чем когда-либо в жизни. Шаги позади не отставали. Полицейский был в хорошей форме — Чимин слышал его дыхание, ровное и размеренное, тогда как его собственное стало рваным и хриплым. Он свернул за угол какого-то заброшенного здания, пробежал через арку — и упёрся в тупик. Стена. Высокая кирпичная стена, увитая засохшим плющом. Справа — глухая стена. Слева — забор с колючей проволокой поверху. Выхода нет. Шаги позади замедлились. Чимин стоял, прижавшись спиной к холодному кирпичу, и тяжело дышал. Его грудь вздымалась, пот стекал по вискам, порезанное запястье пульсировало болью. Он смотрел на приближающуюся фигуру и ждал. Полицейский вышел из темноты. Высокий, широкоплечий, в форменной куртке. В одной руке — фонарь, в другой — пистолет, направленный в землю. Он подошёл ближе, и свет фонаря упал на лицо Чимина, а потом — на его собственное лицо. Чимин замер. Высокий рост. Широкие плечи. Очки в тонкой серебристой оправе, за которыми скрывались уставшие глаза — те, что смотрели на него с подозрением при первой встрече, с тревогой — когда он искал Союн, с благодарностью — когда он пришёл с шоколадкой. Ким Намджун. Отец Союн. Намджун тоже узнал его. Его рука, державшая пистолет, дрогнула. Его лицо — обычно такое спокойное, такое суровое, такое непроницаемое — изменилось. На нём отразилось всё сразу: шок, непонимание, гнев, боль. И что-то похожее на отчаяние. Как будто он увидел призрак. Как будто все его страхи материализовались в этом тёмном переулке. — Чимин?.. — его голос был тихим, почти шёпотом, полным неверия.