Юрий Юдин 27-28
16 мая 2026 г., 15:12
27 января 1959 года. 41-й квартал — Второй Северный.
Утро в поселке лесорубов началось с шума. Десятка дятловцев арендовала у начальника участка широкие сани, запряженные крепкой лошадкой. Возница по имени Валя — тот самый, что вчера вечером так душевно играл на гитаре, — уже покрикивал на кобылу, подгоняя её к бараку.
Рюкзаки горой свалили в сани. Идти налегке по руслу замерзшей Лозвы было бы удовольствием, если бы не мокрый снег. — Гляди, Игорек, теплынь-то какая! — Зина Колмогорова подставила лицо мягкому снегу. — Лыжи мазать замучаемся.
Весь день они шли по реке. Зина, полная сил, часто убегала вперед лошади, то проваливаясь в наледь, то снова выскакивая на чистый лед. Вокруг высились белые известняковые скалы — «камни», как их называли местные. Казалось, сама природа Чусовой перенеслась сюда, на север.
К вечеру добрались до Второго Северного — заброшенного поселения горняков. Ряды пустых изб с черными глазницами окон смотрели на них из сумерек. Нашли одну хижину, где еще уцелели двери, и повалились с ног.
28 января 1959 года. Расставание.
— А ну, подъем, геологи! — громовой голос Юрки Кривонищенко и Саши Колеватова ворвался в сон группы в восемь утра. Игорь Дятлов открыл глаза и первым делом посмотрел на Юрия Юдина. Тот лежал, бледный, закусив губу. Ишиас — воспаление седалищного нерва — не пощадил единственного медика группы.
— Юра, ну как? — тихо спросил Игорь. — Плохо, Игорек. Нога как чужая. Дальше я вам обузой буду, — Юдин попытался сесть, но лицо его исказилось от резкой боли.
Пока ребята завтракали, «троица исследователей» — Юдин, Коля Тибо и Юра Дорошенко — всё же решили заглянуть в хранилище керна. Дорошенко, самый крепкий, помогал Юдину дойти. — Смотри, Юр, кварц! И пирит блестит, как золото, — Тибо пытался развеселить друга, перебирая холодные камни. Дорошенко молча таскал тяжелые образцы, стараясь не смотреть Юдину в глаза — он понимал, как тому горько уходить.
В 11:45 настал момент истины. Лошадь была готова к обратному пути. — Так, — Дятлов обвел группу взглядом. — Юдин возвращается. Теперь нас девять.
Прощались долго. Зина и Люда обнимали Юру, чуть не плача. Юра Юдин отдавал товарищам остатки своих теплых вещей, меховую безрукавку. Кривонищенко вскинул камеру, фиксируя эти последние секунды, когда их еще было десять.
(Кадры прощания с Юдиным. Лица серьезные, Люда и Зина притихли)
Юдин сел в сани. Валя гикнул на лошадь, и полозья заскрипели по снегу. Юрий долго махал им рукой, пока его фигура не растворилась в белой дымке леса. Теперь их было девять. Назад дороги не было.
Вечер 28 января.
Они прошли вверх по Лозве еще несколько километров. Снег лип к лыжам, заставляя останавливаться каждые десять минут и соскребать ледяную корку. Рустем Слободин шел впереди, методично пробивая лыжню. Несмотря на усталость, он то и дело похлопывал по чехлу мандолины за спиной — его личное «оружие» против тишины тайги.
В 17:30 Дятлов скомандовал привал на берегу. — Сегодня первая ночь в палатке, — Игорь окинул взглядом место. — Рустем, Колеватов — за дрова. Семен, помоги с печкой.
Семен Золотарев, до этого молчаливо шедший в хвосте и внимательно изучавший следы зверей на снегу, наконец заговорил. Его низкий голос с легким южным акцентом внушал спокойствие: — Сделаем, командир. Печка — дело тонкое, в такой сырости без огня не уснем. Он ловко орудовал топором, за считанные минуты подготовив место для костра.
Когда палатку растянули, Люда принялась за «дизайн» — сшивала занавески из простыней, чтобы хоть как-то разделить тесное пространство. После ужина сидели у костра. Рустик вытащил мандолину. Тонкие, дрожащие звуки поплыли над Лозвой, сплетаясь с гитарой.
— Листья пожелтели и засохли... — запела Люда своим чистым голосом, глядя на огонь. — Мы согреваем душу счастьем не в первый раз... — подхватила Зина.
Разговоры незаметно перешли на тему любви. — А что, если завести блокнот? — предложил Колеватов, помешивая угли. — Будем записывать туда философские мысли. О чувствах, о том, что нас ждет. — Хорошая идея, Саш, — Игорь посмотрел на Зину, но та в этот момент смеялась над чем-то, что шепнул ей Слободин.
Забирались в палатку по двое. Подвесная печка, изобретение Дятлова, гудела и раскалялась докрасна. В тесноте пахло дымом и мокрым брезентом. — Я у печки не лягу! — вскричал Юрка Кривонищенко, едва коснувшись спальника. — Там же ад кромешный! Дятлов, ты нас зажарить решил?
Он вскочил, ворча и обвиняя всех в «предательстве», и перебрался на другой край, поближе к Зине и Люде. Колеватов, как дежурный, только вздохнул, укладываясь с края, где было холоднее всего.
— Тихо вы, — послышался голос Золотарева из темноты. — Спите. Завтра Ауспия. Горы близко.
Постепенно споры утихли. Над Лозвой воцарилась тяжелая зимняя тишина, нарушаемая только потрескиванием остывающей печки и далеким скрипом старых деревьев. Они еще не знали, что это была их первая ночь из последних семи.
