Гибель Тургруппы Дятлова

1 февраля 1959 года. Склон горы Холат-Сяхль. 19:00 — 21:00. Внутри палатки, растянутой на ледяном склоне, было тесно, шумно и удивительно уютно. Ветер снаружи продолжал биться в брезент, напоминая о том, что они одни на сотни километров, но здесь, в круге тусклого света фонаря и тепла девяти тел, мир казался безопасным. Рустем Слободин, только что сменившийся с дежурства, ввалился внутрь, обдавая всех облаком морозной пыли. — Уф, ну и «курорт» там сегодня, — выдохнул он, стягивая штормовку. Он начал разоблачаться, привычно борясь за каждый сантиметр пространства. Сняв тяжелые, замерзшие валенки, один он отставил в сторону, а второй аккуратно поставил рядом с собой вертикально. — Рустик, ты чего, алтарь обуви воздвигаешь? — прыснул Коля Тибо, который в это время азартно перешептывался о чем-то с Семеном Золотаревым. — Это подставка под кружку, Коля. Инженерная мысль! — Рустем серьезно водрузил на голенище валенка пустую эмалированную кружку. — Главное — устойчивость. Юра Дорошенко сидел у края, привалившись к рюкзакам. Он молчал, глядя, как Игорь Дятлов и Зина Колмогорова склонились над картой и какими-то бумагами. Игорь что-то негромко объяснял, чертя карандашом, а Зина слушала, подперев подбородок ладонью, и иногда улыбалась его серьезности. Юра смотрел на них долго, без злости, скорее с какой-то тихой, глубоко спрятанной грустью, которую он запивал холодным воздухом. — Саша, — Люда Дубинина, сидевшая напротив Колеватова, вдруг оторвалась от починки гетр. — Вы не знаете, где тут ближайшие ручьи? По карте вроде должны быть истоки Ауспии, но под таким снегом... Александр Колеватов, который до этого сосредоточенно возился со снаряжением, вздохнул: — Люся, тут сейчас всё — один большой ручей, только в твердом состоянии. Если зарыться метра на три, может, и найдем воду, но пока наш «ручей» — это то, что Рустем в котелке натопит. В этот момент Кривонищенко и Дятлов переглянулись. Юрка, сияя как начищенный самовар, вытащил листок бумаги, исписанный каллиграфическим почерком. — Внимание, банда! — торжественно объявил он. — Редакционный совет закончил работу! Воцарилась мгновенная тишина. Все замерли, даже Золотарев перестал смеяться над очередной шуткой Тибо. Но тишина длилась недолго — Люда Дубинина, глядя на пафосную позу Кривонищенко, не выдержала и звонко расхохоталась. — Ой, Гоша, ну и рожа у тебя! Словно ты указ о мире подписываешь! — её смех, заразительный и чистый, тут же подхватили остальные. — Тише, заводила! — прикрикнул любя, Юрка, дожидаясь, пока хохот стихнет. — Читаю орган издания профсоюзной организации группы «Хибина»! «ВЕЧЕРНИЙ ОТОРТЕН» №1! Он набрал в грудь побольше воздуха и начал декламировать: — «Передовица: ВСТРЕТИМ XXI СЪЕЗД УВЕЛИЧЕНИЕМ ТУРИСТОРОЖДАЕМОСТИ!» Палатка взорвалась смехом. Золотарев так хлопнул себя по колену, что чуть не перевернул кружку Рустема. — «Философский семинар: Любовь и туризм проводится ежедневно в помещении палатки (главный корпус). Лекции читают доктор Тибо и кандидат любовных наук Дубинина!» — Это за что мне такая честь? — Люда снова залилась смехом, кидая в Кривонищенко смотанный носок. — Коля, ты когда успел диссертацию защитить? Тибо поправил воображаемые очки: — Я практик, Люсенька, исключительно практик! — «Армянская загадка: Можно ли одной печкой и одним одеялом обогреть девять туристов?» — продолжал Гоша под одобрительный гул. — «НАУКА: В последнее время в научных кругах идет оживленная дискуссия о существовании снежного человека... По последним данным, снежные человеки обитают на Северном Урале, в районе горы Отортен!» — Коля, это про твои фотографии! — выкрикнул кто-то. Тибо довольно закивал. — «НОВОСТИ ТЕХНИКИ: Туристские сани. Хороши при езде в поезде, на машине и на лошади. Для перевозки груза по снегу не рекомендуются. За консультацией обращаться к главному конструктору товарищу Колеватову!» Саша Колеватов, который всё это время слушал с легкой полуулыбкой, вдруг нахмурился, хотя в глазах плясали искры. — Ну, молодцы ребята, — буркнул он, сложив руки на груди. — Для всех старался, конструкцию выверял... Критик на критике сидит и критиком погоняет! — Не ворчи, Саш, гениев всегда не признают современники! — подмигнула ему Зина. — «И наконец, СПОРТ!» — Юрка возвысил голос. — «Команда радиотехников в составе товарища Дорошенко и Колмогоровой установила новый мировой рекорд в соревнованиях по сборке печки — 1 час 02 мин. 27, 4 секунд!» — Ого! — Дорошенко наконец улыбнулся, глядя на Зину. — Это мы еще долго возились, Зин. В следующий раз в час уложимся. Постепенно ажиотаж угас, сменившись мягким гулом голосов. Коля Тибо начал нехотя натягивать штормовку — наступило время пересменки. — Ну что, Рустем, как там обстановка? — спросил он, застегивая пуговицы. Слободин, уже уютно устроившийся в спальнике, лениво потянулся: — Дует, Коля. Но звезды — во! Если облака разойдутся, увидишь. Только нос не отморозь, а то как мы без доктора философских наук? — Не дождетесь, — усмехнулся Тибо. — Я у Золотарева пару фронтовых баек выучил, ими и буду греться. Семён Золотарев сидел в майке, еще не решив, одеваться сейчас или чуть позже. Он смотрел на этих ребят — молодых, веселых, полных жизни — и в его взгляде была какая-то особая отцовская нежность. Он сам за этот поход словно помолодел на десять лет. Коля Тибо выскользнул из палатки, впуская внутрь струю ледяного воздуха. Слышно было, как захрустел снег под его лыжами. В палатке снова воцарился мир. Игорь Дятлов погасил фонарь, оставив только слабую свечу. — Спите, ребята, — тихо сказал он. — Завтра Отортен. Они засыпали, тесно прижавшись друг к другу, слушая свист ветра за бортом. Это были последние часы их абсолютного, чистого счастья. Девять человек. Одна печка. Одно одеяло. И целый мир, который еще принадлежал им. В тесном полумраке палатки, где пахло чесноком, сухарями и застарелым потом, вдруг поднялась нездоровая суета. Рустем Слободин, так и сидевший с одним надетом валенком, задумчиво потрогал подбородок и вдруг выудил из глубин рюкзака бритвенный станок. — Чего это ты задумал? — прыснул Юрка Кривонищенко, наблюдавший за ним с другой стороны палатки. — Решил перед Отортеном марафет навести? — Да приспичило чего-то, Гош. Колется, спать мешает, — пробормотал Рустем, пытаясь разглядеть свое отражение в начищенной до блеска эмалированной кружке. Этот жест подействовал как детонатор. Через минуту Дорошенко уже возился с обрубком свечи, пытаясь растопить в металлической крышке горсть снега — сухое бритье на таком морозе было пыткой. Зина Колмогорова, наблюдавшая за парнями с доброй усмешкой, подмигнула Люде Дубининой, лежавшей рядом на боку: — Смотри, Люся, какие кавалеры! Боятся, что Снежный человек их небритыми не примет. — Ой, да ладно вам! — махнул рукой Дорошенко, осторожно нанося теплую воду на щетину. — Глядишь, и Колеватов соблазнится. Саш, слабо сбрить свою шкиперскую бородку? Александр Колеватов, сидевший у края и штопавший лыжную бахилу, только буркнул, не поднимая глаз: — Я её три месяца растил не для того, чтобы на Холат-Сяхле сбрить. — Это всё предрассудки, Сашка! — весело вставил Кривонищенко, поправляя гитару. — Вот я по себе знаю: как только сбрею — так сразу кажется, что за ночь новая вырастает. Говорят, у нас, чернявых, щетина быстрее прет. Вот Рустик не даст соврать. — Ага, — отозвался Слободин, уже вовсю скребущий станком по щеке. — Быстрее, только гуще не становится. Семён Золотарев, сидевший чуть в стороне, прихорашивался по-своему. Он аккуратно подстригал небольшими ножницами бороду, но коснуться старых, пышных усов даже не помышлял. — Борода — это так, баловство, — веско произнес он, глядя на молодежь. — А усы — это честь! Фронтовая выправка. Золотарев уже был одет тепло, «по-боевому». На нем были лыжные брюки, теплый свитер, поверх — меховая безрукавка. Он готовился сменить Колю Тибо, который сейчас, по щиколотку в снегу, дежурил снаружи. Люда Дубинина, наблюдавшая за всей этой сценой со своего места, вдруг тихо спросила Колеватова: — Саша, а всё-таки... вы уверены насчет ручьев? Нам ведь воды на утро нужно... Колеватов, отложив иглу, посмотрел на неё серьезно, без тени привычного ворчания. В его взгляде, пойманном Людой, промелькнуло что-то, что заставило её сердце забиться чуть быстрее. Но ответить он не успел. — Так, фотомодели! — Кривонищенко вдруг вскочил, перехватывая свой верный ФЭД. — Раз уж вы такие красивые, давайте я вас сфоткаю! Все, как есть! Палатка загудела. — Ой, Гош, подожди, я еще не добрился! — закричал Слободин, пряча лицо в кружку. — Дятлова зови, он там с картой застрял! — советовала Зина. — Шутники, — Золотарев поправил берет. — Давайте хоть дождемся, пока Коля Тибо вернется с дежурства. Пересменка через десять минут. Сфоткаемся все вместе, по-настоящему. Игорь Дятлов, оторвавшись от дневника, который они с Кривонищенко только что закончили подписывать как «орган профсоюзной организации», усмехнулся: — Дельная мысль, Саша. Колеватов, ты-то как? Опять сбежишь? Саша неожиданно для всех пожал плечами и улыбнулся Люде: — Ладно уж. Раз такое дело, и Тибо будет... Давай, Криво, сфоткаемся. Только быстро. Палатка взорвалась хохотом. Колеватов наконец сдался! Люда Дубинина засмеялась громче всех, уже представляя, как они будут смеяться над этим снимком в Свердловске. Мир был прекрасен. В тесной палатке, согретой теплом девяти сердец, было столько жизни, столько надежды и столько любви, что казалось, никакой буран не сможет это уничтожить. Смех Люды, басок Золотарева, скрежет станка Рустема — всё это сплеталось в один счастливый, живой звук. Взрыв произошел мгновенно. Не было ни звука падающего снега, ни предупреждающего треска. Просто в одну секунду счастливый, теплый мир палатки перестал существовать. Что-то невообразимо тяжелое, тупое и ледяное с сокрушительной силой рухнуло на брезентовую крышу. Стойки палатки хрустнули, как сухие спички. Тесное пространство мгновенно сложилось, погребая под собой людей. Тьма стала абсолютной. Свеча погасла в долю секунды, раздавленная вместе с крышкой от банки. В этот самый последний миг, когда мир рушился, палец Кривонищенко, застывший на спуске фотоаппарата в ожидании смеха Тибо, инстинктивно нажал кнопку. Вспышка? Нет, не вспышка. Последний кадр. Пленка зафиксировала этот страшный, размытый, хаотичный момент, когда свет погас навсегда, а жизнь сменилась ужасом. Фотоаппарат дернулся в падающих руках Юрки, запечатлевая только сумасшедшую, размытую полосу света — предсмертный хрип цивилизации. Палатка наполнилась криками, стонами и кашлем. Ледяная масса наста придавила их к земле, не давая вздохнуть. Кто-то хрипел, кто-то звал на помощь, кто-то молился. Тьма, холод и невыносимое, сокрушающее давление. Всё закончилось. И всё только начиналось.