Глава 1: Шейн
20 мая 2026 г., 17:00
Примечания:
Прим. пер.: К каждой главе у автора есть обложка, которую можно увидеть на ао3.
Желаю каждому из вас насладиться этой историей:)
Утро в День Жатвы началось как обычно.
Или, по крайней мере, так убеждал себя Шейн, лёжа на спине, уставившись в потолок со сложенными на животе руками.
Его взгляд скользил по едва заметным трещинам в штукатурке, которые были здесь, сколько он себя помнил. Он позволил знакомому узору успокоить себя.
Он почти не спал.
Не потому, что боялся — он не боялся — а потому, что тело отказывалось расслабляться. Каждый раз погружаясь в беспокойный сон, он просыпался спустя несколько минут, его разум тут же зацикливался на предстоящем дне.
К тому моменту, когда первые слабые лучи солнечного света просочились сквозь занавески, он бодрствовал уже час.
День Жатвы.
Для большинства в Панеме сегодняшний день не нёс ничего, кроме страха. Отчаянные молитвы, которые шептали за завтраком, матери, пытающиеся сдержать слёзы, пока их дети выстраиваются в ряды на площади.
Ничего из этого не было свойственно Дистрикту 2.
Это был дистрикт Карьеры. Его детей не растили в страхе перед Играми, они росли, готовясь к ним. К тому времени, как они становились достаточно взрослыми, чтобы понять, что такое Голодные Игры на самом деле, их тела уже были идеально отточены для участия в них. Быть напуганным и недисциплинированным в День Жатвы было бы просто позорно. День Жатвы был важен, потому что он давал возможность. Шанс доказать, что Второй, как утверждалось, всё ещё оставался лучшим.
Шейн всю свою жизнь слышал от своих наставников разные варианты одной и той же мысли.
Беги, пока не загорятся лёгкие, а потом выложись на полную ещё раз.
Исправляй свои ошибки, не колеблясь ни секунды.
Колеблешься слишком долго, и ты заплатишь жизнью за свою ошибку.
Боль — это не то, чего следует избегать, это то, что нужно преодолевать.
Его самые ранние воспоминания были не об игрушках или забавах, а о тренировках — движения, которые вбивались в него, пока они не переставали ощущаться как инструкции и не начали ощущаться как инстинкт; тренировочное оружие, царапавшее мягкую кожу рук, пока она не огрубела; резкое жжение холодного воздуха в лёгких, когда он бежал спринт ранним утром.
Благодаря многолетним тренировкам по поражению целей и рукопашному бою он точно знал, какое оружие лежит в его руках как влитое, а какое нет.
Ножи всегда идеально подходили ему. Он точно знал, сколько силы нужно приложить, чтобы они попали туда, куда он хотел, как корректировать дистанцию, даже не задумываясь об этом, и как правильно расположить корпус, чтобы каждый раз поражать цель с предельной точностью.
Выносливость была его второй натурой. Он знал, как долго может обходиться без воды, прежде чем это начнёт сказываться на его результатах. Он знал, как экономить энергию, как быстро наносить удары и как сделать каждое движение значимым.
Всему этому учили детей Второго в надежде, что однажды они используют свои навыки, чтобы выиграть Игры.
В этом дистрикте победа была единственным, что имело значение. Всё остальное шло на втором месте. Дистрикт основывался на этом принципе задолго до рождения Шейна. Сила здесь ценилась превыше всего. Не только физическая сила, но и контроль. Самообладание.
И превыше всего — послушание.
Дистрикт был одним из крупнейших и богатейших районов Панема, расположенный высоко в горах и настолько тесно связанный с Капитолием, что его влияние чувствовалось почти во всем — в отполированных каменных фасадах зданий, в отрывистой манере речи людей, в ярко-белых мундирах Миротворцев, которых здесь обучали.
У детей во Втором путей было немного. Одни шли в Миротворцы, другие помогали на производстве оружия или находили работу в камнеобрабатывающей промышленности — основной отрасли Дистрикта.
А некоторые — те, кто был достаточно силён, достаточно дисциплинирован и достаточно достоин, — получали шанс участвовать в Голодных играх.
Об этом никогда не говорили как о жертве.
Не во Втором.
Здесь об этом говорили как о высшей чести. Дети вырастали, усваивая этот принцип задолго до того, как достигали возраста, подходящего для Жатвы. Они каждый год смотрели Игры не со страхом, а с сосредоточенностью, их учили внимательно изучать происходящее на арене, с мыслью, что однажды они сами могут оказаться там.
Всегда находилось множество добровольцев, которые выходили вперёд, иногда ещё даже до того, как первое вытянутое имя успевало полностью слететь с губ сопровождающей. Их голоса были ровными, осанка прямой, они заявляли права на это место, как будто оно всегда принадлежало им, — в надежде принести славу родному дистрикту.
Быть избранным — это одно.
Вызваться самому — это другое.
И во Втором эта разница имела значение.
Это что-то значило — стоять перед всем дистриктом и вызваться добровольно, глядя в глаза толпе, не дрогнув. Это что-то значило — показать им, что ты не боишься, что ты прекрасно понимаешь, во что ввязываешься и всё равно намерен победить.
Тех, кто делал это с достоинством, помнили и уважали, независимо от того, побеждали они или нет.
Шейн помнил имена всех. Он пересмотрел достаточно записей Игр, чтобы знать их стратегии, понимать, какая ошибка стоила им всего, а какое решение принесло победу.
В конце концов, его собственная мать была одной из них.
Он научился замечать детали, которые большинство людей упускают — смена позы перед резким движением, то, как внимание трибута рассеивалось на какую-то долю секунды дольше, чем следовало. Именно эти моменты решали всё. Не те очевидные, драматичные, которые Капитолий любил показывать снова и снова.
Важны были тихие ошибки, те, которые замечаешь только если обращаешь внимание.
А Шейн всегда обращал внимание.
Пока он лежал, уставившись в потолок, он поймал себя на мысли о мелких деталях своей ежедневной рутины, которые успели стать для него утешением. Ощущение лезвия, когда оно правильно лежит в руке. Угол запястья в момент броска ножа в цель. Тот самый момент, когда нужно выждать, и тот самый момент, когда нужно нанести удар.
Это помогало ему успокоиться.
Он медленно выдохнул, на секунду закрыв глаза, а затем повернул голову к окну. Он наблюдал, как бледный утренний свет тянется всё дальше по стене, задевает край пола и медленно подбирается к кровати.
Остальная часть дистрикта скоро проснётся.
Шейн сел, свесив ноги на пол. Камень был достаточно холодным, чтобы стряхнуть с него последние остатки сонливости.
Через секунду он встал.
Его одежда для Жатвы была уже собрана. Её приготовили с вечера, аккуратно сложив на спинке стула.
Шейн взял её, пробежав пальцами по ткани в поисках каких-либо изъянов. Конечно, их не было. Этот жест был скорее привычкой, чем необходимостью.
Довольный, он быстро оделся.
Он натянул простую рубашку и, не глядя, застегнул пуговицы, пальцы двигались быстро, с отработанной точностью. Рукава аккуратно облегали запястья, как и полагалось.
Брюки были такими же: строгие, сидящими по ногам как надо. Ничего лишнего. Ничего болтающегося. Шейн надел их и поправил пояс, автоматически разгладив ткань, проверяя швы и убеждаясь, что ничто не смещается при движении.
Он повёл плечами, проверяя свободу движений, затем ещё раз, убеждаясь, что ничто не сковывает и не ограничивает его. Рубашка двигалась вместе с ним, ткань слегка натягивалась на спине, а затем снова ложилась ровно.
Хорошо.
Он поднял и слегка поправил воротник, затем встал перед зеркалом, окинув взглядом своё отражение.
Последний год, когда его имя будет в чаше для Жатвы.
Ему уже исполнилось восемнадцать.
Последний год.
Последний шанс, когда всё, к чему он готовился, наконец могло пригодиться.
Если до этого дойдёт.
Шейн задержал взгляд на своём отражении ещё на секунду. Он выглядел спокойным, именно так, как и должен был выглядеть. Никакого напряжения на лице, ничего лишнего, ничего, что могло бы привлечь внимание.
Идеально.
Он отвернулся от зеркала и вышел в коридор, из кухни доносилось слабое гудение телевизора. Насколько мог понять Шейн, в передаче говорили о том, что Капитолий думает о предстоящих жатвах.
«...и, разумеется, в этом году ожидания от карьерных дистриктов по-прежнему высоки...»
Шейн не сбавил скорость, войдя в кухню, но при этих словах его внимание слегка обострилось.
По его мнению, это было абсурдное заявление.
Ожидания всегда были высоки. В этом, блядь, и был смысл.
Кухонный стол уже был накрыт, и он сел. Завтрак был простым. Толстые ломти хлеба, всегда немного плотноватые, порция вяленого мяса и стакан козьего молока. Он начал есть, медленно пережёвывая.
Мгновение спустя на кухню вошла мать. Она уже была одета в свою парадную одежду, волосы аккуратно убраны назад.
Наряд для Дня Жатвы.
Она замерла прямо на пороге, медленно оглядывая его.
— Ты рано встал, – сказала она, хотя в её голосе не было ни капли удивления.
Шейн взглянул на неё поверх стакана, который уже наполовину поднёс к губам.
— Хотел сыграть на опережение.
Она медленно кивнула, затем пересекла комнату и направилась к нему.
— Повернись, – приказала она.
Опустив стакан, Шейн встал без колебаний и повернулся, когда она приблизилась. Её пальцы коснулись его воротника, поправляя его на миллиметр, разглаживая ткань там, где она и так уже была гладкой, выверяя линию плеча, чтобы рубашка села именно так, как нужно.
Она отступила на шаг, снова изучая его, на этот раз внимательнее.
— Лучше, – одобрительно сказала она.
И раньше было нормально, но он ничего не сказал.
Её взгляд задержался ещё на мгновение, затем она отступила и села за стол.
Шейн последовал её примеру.
Некоторое время они молчали. Телевизор заполнял тишину, ведущие из Капитолия продолжали делать отточенные комментарии, их голоса были мягкими и отрепетированными.
Мать не смотрела на экран. Её внимание оставалось прикованным к нему.
Шейн сделал вид, что не замечает этого, и продолжил смотреть трансляцию.
Спустя несколько минут она заговорила снова.
— Если сегодня назовут твоё имя, – осторожно произнесла она, — я хочу, чтобы ты вышел вперёд немедленно.
Шейн ответил без колебаний:
— Я так и сделаю.
Она кивнула один раз, но не отвела взгляда.
— Никаких пауз, – продолжила она. — Не оглядывайся. Ты не дашь им ни единого повода думать, что ты боишься. Ты понял?
Шейн встретил её взгляд.
— Я понял.
Между ними снова воцарилось недолгое молчание, но на этот раз оно казалось тяжелее.
— А если ты вызовешься добровольцем, – добавила Юна, всё таким же ровным голосом, — сохраняй спокойствие. Дождись, когда имя назовут полностью, и только тогда выходи вперёд. Не раньше. Не выгляди нетерпеливым.
Шейн на секунду взглянул на неё, но её лицо не выражало ничего.
— Я знаю, – ответил он.
Она кивнула и наконец переключила внимание на трансляцию.
Они смотрели её какое-то время, но Шейн перестал обращать внимание, когда начались повторы предыдущих Игр. Он уже видел их все, сотни раз.
Мать никогда не любила смотреть записи. Он знал, что она скоро выйдет из-за стола.
И действительно, мгновение спустя она отодвинула стул и встала, расправила перед юбки руками и обошла стол, направляясь к нему.
Шейн не пошевелился. Он остался на месте, наблюдая за её приближением с идеально прямой спиной.
Она остановилась прямо рядом с ним.
Секунду она просто стояла, глядя на него.
Затем протянула руку, слегка коснувшись его волос и пригладила их.
Это был несвойственный для неё жест. Почти… ласковый.
Ему стало не по себе, хотя это длилось всего мгновение.
Затем она убрала руку.
— Удачи сегодня, – тихо сказала она.
Шейн коротко кивнул.
Она отвернулась и ушла в другую комнату, пока трансляция продолжалась.
Шейн остался на месте, его внимание снова переключилось на экран, но он ничего толком не видел; голоса сливались во что-то далёкое и неразборчивое.
До Церемонии Жатвы оставалось четыре часа.
***
Когда Шейн вышел на площадь ближе к полудню, она уже была полна. Камень под его ногами был прекрасно вычищен, каждая поверхность отполирована до тусклого, одинакового серого оттенка, который отличал Дистрикт 2. Флаги с печатью Капитолия свисали между зданиями, слегка развеваясь на ветру, их цвета были слишком яркими на фоне приглушённых тонов площади. Сцена находилась в дальнем конце, приподнятая ровно настолько, чтобы её было видно со всех сторон; по бокам от неё возвышались большие экраны с мерцающей эмблемой Капитолия, камеры уже стояли на своих местах. Миротворцы выстроились по периметру, их белые мундиры резко выделялись на фоне камня; они застыли неподвижно, через равные промежутки, и их присутствие здесь было не столько ради угрозы, сколько ради видимости поддержания порядка. В Дистрикте 2 никому не нужно было объяснять, где стоять и как себя вести. Толпа уже разделилась. Трибуты-участники были сгруппированы по возрасту: младшие — позади, старшие — впереди. Члены семей выстроились по краям площади. Шейн заметил справа свою мать, которая чинно стояла рядом с отцом. Он шагнул в свой ряд без колебаний, присоединившись к остальным восемнадцатилетним. На площади стояла мёртвая тишина, если не считать ветра, хлопавшего флагами. Рядом с ним были несколько знакомых лиц, те, с кем он тренировался и соревновался в академии. Некоторые застыли с неестественно прямой спиной, их лица были чересчур невозмутимы, чтобы это можно было списать на равнодушие. Другие же держались свободно, расслабленно, их уверенность граничила с высокомерием. Типично. Шейн не удостоил никого из них вниманием. Он стоял прямо, руки неподвижно висели вдоль тела, взгляд был прикован к сцене, где нетронутые стеклянные чаши ждали своего часа. Солнце стояло теперь высоко в небе, достаточно яркое, чтобы отбрасывать резкие тени на камень, оно пекло ему спину. Он чувствовал, как шея начинает покрываться испариной от жары, и ему хотелось вытереть пот, но он оставался совершенно неподвижным. Церемония Жатвы официально начиналась в два часа, и быстрый взгляд на экран рядом с Дворцом Правосудия подсказал Шейну, что осталось две минуты. Он глубоко вздохнул, расправив плечи. Мгновение спустя на сцену поднялся мэр. Он медленно повернулся, окидывая взглядом толпу. Камеры двигались вместе с ним, большие экраны оживали, запечатлевая каждую деталь, каждое выражение лица, каждую секунду происходящего. Запись транслировалась по всему Панему. Шейн не смотрел на экраны. Его взгляд был прикован к сцене, к точным движениям мэра, когда он говорил, его голос разносился по площади, каждое слово произносилось с той же отработанной интонацией, которую Шейн слышал уже много раз. Каждый год это была одна и та же речь, облачённая в слегка иную формулировку. История Тёмных дней, победа Капитолия, напоминание о том, почему существуют Игры, и требование быть за это благодарными. Ему не нужно было слушать. Он и так знал, к чему всё идёт. Выступление длилось ещё несколько секунд, и наконец мэр нараспев провозгласил: — Это время как для раскаяния, так и для благодарности. Он начал зачитывать список прошлых победителей Дистрикта 2. Шейн прикусил щеку изнутри, когда назвали имя его матери, но в остальном он отключился. Он и так уже знал этот список наизусть. Мэр продолжал монотонно бубнить. Когда он добрался до конца списка, он аккуратно сложил лист бумаги пополам и снова посмотрел на толпу. — А теперь пришло время выбрать трибутов этого года. Тогда вперёд вышла сопровождающая, притворно весёлая, с отработанной лёгкостью, её широкая улыбка не сходила с лица, пока она направлялась к первой чаше. Шейн не расслышал её имя, но он знал, что она из Капитолия. Всё в ней кричало о Капитолии: от того, как она была одета, до цвета её волос. Камеры последовали за ней, приближая изображение её руки, которая на мгновение зависла над стеклом, прежде чем скользнуть внутрь. Она покопалась в чаше, пальцы скользили по сложенным клочкам бумаги, казалось, целую вечность. Наконец она выбрала один и изящно вытащила его двумя пальцами. Она развернула бумажку и прочитала имя. — Марина Ванн. На долю секунды ничего не происходило. Имя повисло в воздухе, опустившись над площадью. А затем – Рука на несколько рядов впереди Шейна поднялась в воздух. — Я доброволец. Все на площади повернулись к тому, кто это сказал. Шейн узнал голос. Лира Кейд. Он помнил её по академии. Она была в его возрастной группе, посещала те же тренировочные блоки, что и он. Их ставили в пару однажды. Может быть, дважды. Достаточно, чтобы изучить повадки друг друга. Его первый поцелуй был с ней. Если это вообще можно так назвать. Какой-то их одноклассник взял её на слабо, и она согласилась. На самом деле для этого пари не было никакой особой причины, просто оказались рядом, то есть это случилось потому, что так должно было быть, а не потому, что кто-то из них действительно этого хотел. Мягко говоря, это было ахуеть как унизительно. Шейн подавил дрожь при воспоминании. Он не совсем понимал, почему у него это вызвало такое отвращение. Она была очень привлекательна — тёмные волосы, проницательные глаза, очень похожие на его собственные, — и в ней чувствовалось тихая, сдержанная уверенность, которая, безусловно, была притягательна, но всё же. Когда её губы прижались к его, он ничего не почувствовал. Шейн не особенно зацикливался на девушках, поцелуях или подобной чепухе, но он ожидал, что в этом опыте будет хотя бы какая-то толика волнения. Он, конечно, слышал достаточно рассказов от парней своего возраста, чтобы знать, что в этом и заключается смысл ритуала, но он не почувствовал ровным счётом ничего. Он с тех пор о ней даже не вспоминал. А теперь она вызвалась добровольцем. Толпа слегка расступилась, когда она шагнула вперёд. Она направилась к сцене, её поступь была ровной, осанка идеальной, каждый шаг обдуманным. Она медленно поднялась по коротким ступеням, повернулась лицом к толпе и, сжав челюсти, заняла место рядом с сопровождающей. Сопровождающая тут же просияла, её голос звучал радостно. Всё её внимание сосредоточилось на камерах, она была в восторге от истории, которую ей только что преподнесли на блюдечке. — Доброволец! Как замечательно! Никакой реакции не последовало. Дистрикт 2 никогда не приветствовал добровольцев аплодисментами. Они просто одобрительно кивали, молча оценивая их. Доброволец-профи — это исключительно выгодно с точки зрения маркетинга. Лира сделала умный ход. Шейн знал, что её ментор сделает акцент на её тихой храбрости, на её стремлении принести славу своему дистрикту. Капитолий проглотит это с удовольствием. Но сейчас это неважно. Церемония всё ещё продолжалась. Он снова сосредоточился. Улыбка сопровождающей не померкла, когда она закончила говорить, отвернулась от Лиры и направилась ко второй чаше. Её движения были неторопливыми и размеренными, она растягивала момент ровно настолько, чтобы внимание толпы переключилось на неё. Каждый взгляд на площади устремился вперёд. На этот раз рука сопровождающей зависла над стеклом на долю секунды дольше, пальцы замерли, ощущая внезапное напряжение в воздухе. Затем она опустила руку внутрь и начала искать. Её рука двигалась ещё секунду, а затем наконец застыла. Она выбрала один из клочков бумаги и медленно вытащила его. Аккуратно развернула, выдержала паузу и зачитала имя. — Шейн Холландер. Он моргнул, осознав, что назвали его имя. Шейн шагнул вперёд без дальнейших колебаний, ещё до того, как его разум успел осознать и вспомнить слова матери, сказанные сегодня утром. «Я хочу, чтобы ты вышел вперёд немедленно.» Толпа легко расступилась перед ним, когда он продолжил идти к сцене. Он всегда знал, что такое может произойти, но не мог не заметить, как бешено заколотилось его сердце. Он проигнорировал это и продолжил идти. Теперь каждое его движение имело значение, даже самое незначительное. Он не мог допустить ошибку. Ни на секунду. Он аккуратно поднялся на сцену, движение было плавным, словно он делал это раньше. Он повернулся лицом к площади, встав именно так, как было нужно: плечи расправлены, подбородок поднят, выражение лица спокойное. Сопровождающая указала на него, что-то сказав, но слова не дошли до него. Шейн стоял неподвижно, глядя вперёд, весь дистрикт смотрел на него, каждый взгляд был приУтро в День Жатвы началось как обычно. Или, по крайней мере, так убеждал себя Шейн, лёжа на спине, уставившись в потолок со сложенными на животе руками. Его взгляд скользил по едва заметным трещинам в штукатурке, которые были здесь, сколько он себя помнил. Он позволил знакомому узору успокоить себя. Он почти не спал. Не потому, что боялся — он не боялся — а потому, что тело отказывалось расслабляться. Каждый раз погружаясь в беспокойный сон, он просыпался спустя несколько минут, его разум тут же зацикливался на предстоящем дне. К тому моменту, когда первые слабые лучи солнечного света просочились сквозь занавески, он бодрствовал уже час. День Жатвы. Для большинства в Панеме сегодняшний день не нёс ничего, кроме страха. Отчаянные молитвы, которые шептали за завтраком, матери, пытающиеся сдержать слёзы, пока их дети выстраиваются в ряды на площади. Ничего из этого не было свойственно Дистрикту 2. Это был дистрикт Карьеры. Его детей не растили в страхе перед Играми, они росли, готовясь к ним. К тому времени, как они становились достаточно взрослыми, чтобы понять, что такое Голодные Игры на самом деле, их тела уже были идеально отточены для участия в них. Быть напуганным и недисциплинированным в День Жатвы было бы просто позорно. День Жатвы был важен, потому что он давал возможность. Шанс доказать, что Второй, как утверждалось, всё ещё оставался лучшим. Шейн всю свою жизнь слышал от своих наставников разные варианты одной и той же мысли. Беги, пока не загорятся лёгкие, а потом выложись на полную ещё раз. Исправляй свои ошибки, не колеблясь ни секунды. Колеблешься слишком долго, и ты заплатишь жизнью за свою ошибку. Боль — это не то, чего следует избегать, это то, что нужно преодолевать. Его самые ранние воспоминания были не об игрушках или забавах, а о тренировках — движения, которые вбивались в него, пока они не переставали ощущаться как инструкции и не начали ощущаться как инстинкт; тренировочное оружие, царапавшее мягкую кожу рук, пока она не огрубела; резкое жжение холодного воздуха в лёгких, когда он бежал спринт ранним утром. Благодаря многолетним тренировкам по поражению целей и рукопашному бою он точно знал, какое оружие лежит в его руках как влитое, а какое нет. Ножи всегда идеально подходили ему. Он точно знал, сколько силы нужно приложить, чтобы они попали туда, куда он хотел, как корректировать дистанцию, даже не задумываясь об этом, и как правильно расположить корпус, чтобы каждый раз поражать цель с предельной точностью. Выносливость была его второй натурой. Он знал, как долго может обходиться без воды, прежде чем это начнёт сказываться на его результатах. Он знал, как экономить энергию, как быстро наносить удары и как сделать каждое движение значимым. Всему этому учили детей Второго в надежде, что однажды они используют свои навыки, чтобы выиграть Игры. В этом дистрикте победа была единственным, что имело значение. Всё остальное шло на втором месте. Дистрикт основывался на этом принципе задолго до рождения Шейна. Сила здесь ценилась превыше всего. Не только физическая сила, но и контроль. Самообладание. И превыше всего — послушание. Дистрикт был одним из крупнейших и богатейших районов Панема, расположенный высоко в горах и настолько тесно связанный с Капитолием, что его влияние чувствовалось почти во всем — в отполированных каменных фасадах зданий, в отрывистой манере речи людей, в ярко-белых мундирах Миротворцев, которых здесь обучали. У детей во Втором путей было немного. Одни шли в Миротворцы, другие помогали на производстве оружия или находили работу в камнеобрабатывающей промышленности — основной отрасли Дистрикта. А некоторые — те, кто был достаточно силён, достаточно дисциплинирован и достаточно достоин, — получали шанс участвовать в Голодных играх. Об этом никогда не говорили как о жертве. Не во Втором. Здесь об этом говорили как о высшей чести. Дети вырастали, усваивая этот принцип задолго до того, как достигали возраста, подходящего для Жатвы. Они каждый год смотрели Игры не со страхом, а с сосредоточенностью, их учили внимательно изучать происходящее на арене, с мыслью, что однажды они сами могут оказаться там.Всегда находилось множество добровольцев, которые выходили вперёд, иногда ещё даже до того, как первое вытянутое имя успевало полностью слететь с губ сопровождающей. Их голоса были ровными, осанка прямой, они заявляли права на это место, как будто оно всегда принадлежало им, — в надежде принести славу родному дистрикту.
Быть избранным — это одно. Вызваться самому — это другое. И во Втором эта разница имела значение. Это что-то значило — стоять перед всем дистриктом и вызваться добровольно, глядя в глаза толпе, не дрогнув. Это что-то значило — показать им, что ты не боишься, что ты прекрасно понимаешь, во что ввязываешься и всё равно намерен победить. Тех, кто делал это с достоинством, помнили и уважали, независимо от того, побеждали они или нет. Шейн помнил имена всех. Он пересмотрел достаточно записей Игр, чтобы знать их стратегии, понимать, какая ошибка стоила им всего, а какое решение принесло победу. В конце концов, его собственная мать была одной из них. Он научился замечать детали, которые большинство людей упускают — смена позы перед резким движением, то, как внимание трибута рассеивалось на какую-то долю секунды дольше, чем следовало. Именно эти моменты решали всё. Не те очевидные, драматичные, которые Капитолий любил показывать снова и снова. Важны были тихие ошибки, те, которые замечаешь только если обращаешь внимание. А Шейн всегда обращал внимание. Пока он лежал, уставившись в потолок, он поймал себя на мысли о мелких деталях своей ежедневной рутины, которые успели стать для него утешением. Ощущение лезвия, когда оно правильно лежит в руке. Угол запястья в момент броска ножа в цель. Тот самый момент, когда нужно выждать, и тот самый момент, когда нужно нанести удар. Это помогало ему успокоиться. Он медленно выдохнул, на секунду закрыв глаза, а затем повернул голову к окну. Он наблюдал, как бледный утренний свет тянется всё дальше по стене, задевает край пола и медленно подбирается к кровати. Остальная часть дистрикта скоро проснётся. Шейн сел, свесив ноги на пол. Камень был достаточно холодным, чтобы стряхнуть с него последние остатки сонливости. Через секунду он встал. Его одежда для Жатвы была уже собрана. Её приготовили с вечера, аккуратно сложив на спинке стула. Шейн взял её, пробежав пальцами по ткани в поисках каких-либо изъянов. Конечно, их не было. Этот жест был скорее привычкой, чем необходимостью. Довольный, он быстро оделся. Он натянул простую рубашку и, не глядя, застегнул пуговицы, пальцы двигались быстро, с отработанной точностью. Рукава аккуратно облегали запястья, как и полагалось. Брюки были такими же: строгие, сидящими по ногам как надо. Ничего лишнего. Ничего болтающегося. Шейн надел их и поправил пояс, автоматически разгладив ткань, проверяя швы и убеждаясь, что ничто не смещается при движении. Он повёл плечами, проверяя свободу движений, затем ещё раз, убеждаясь, что ничто не сковывает и не ограничивает его. Рубашка двигалась вместе с ним, ткань слегка натягивалась на спине, а затем снова ложилась ровно. Хорошо. Он поднял и слегка поправил воротник, затем встал перед зеркалом, окинув взглядом своё отражение. Последний год, когда его имя будет в чаше для Жатвы. Ему уже исполнилось восемнадцать. Последний год. Последний шанс, когда всё, к чему он готовился, наконец могло пригодиться. Если до этого дойдёт. Шейн задержал взгляд на своём отражении ещё на секунду. Он выглядел спокойным, именно так, как и должен был выглядеть. Никакого напряжения на лице, ничего лишнего, ничего, что могло бы привлечь внимание. Идеально. Он отвернулся от зеркала и вышел в коридор, из кухни доносилось слабое гудение телевизора. Насколько мог понять Шейн, в передаче говорили о том, что Капитолий думает о предстоящих жатвах. «...и, разумеется, в этом году ожидания от карьерных дистриктов по-прежнему высоки...» Шейн не сбавил скорость, войдя в кухню, но при этих словах его внимание слегка обострилось. По его мнению, это было абсурдное заявление. Ожидания всегда были высоки. В этом, блядь, и был смысл. Кухонный стол уже был накрыт, и он сел. Завтрак был простым. Толстые ломти хлеба, всегда немного плотноватые, порция вяленого мяса и стакан козьего молока. Он начал есть, медленно пережёвывая. Мгновение спустя на кухню вошла мать. Она уже была одета в свою парадную одежду, волосы аккуратно убраны назад. Наряд для Дня Жатвы. Она замерла прямо на пороге, медленно оглядывая его. — Ты рано встал, – сказала она, хотя в её голосе не было ни капли удивления. Шейн взглянул на неё поверх стакана, который уже наполовину поднёс к губам. — Хотел сыграть на опережение. Она медленно кивнула, затем пересекла комнату и направилась к нему. — Повернись, – приказала она. Опустив стакан, Шейн встал без колебаний и повернулся, когда она приблизилась. Её пальцы коснулись его воротника, поправляя его на миллиметр, разглаживая ткань там, где она и так уже была гладкой, выверяя линию плеча, чтобы рубашка села именно так, как нужно. Она отступила на шаг, снова изучая его, на этот раз внимательнее. — Лучше, – одобрительно сказала она. И раньше было нормально, но он ничего не сказал. Её взгляд задержался ещё на мгновение, затем она отступила и села за стол. Шейн последовал её примеру. Некоторое время они молчали. Телевизор заполнял тишину, ведущие из Капитолия продолжали делать отточенные комментарии, их голоса были мягкими и отрепетированными. Мать не смотрела на экран. Её внимание оставалось прикованным к нему. Шейн сделал вид, что не замечает этого, и продолжил смотреть трансляцию. Спустя несколько минут она заговорила снова. — Если сегодня назовут твоё имя, – осторожно произнесла она, — я хочу, чтобы ты вышел вперёд немедленно. Шейн ответил без колебаний: — Я так и сделаю. Она кивнула один раз, но не отвела взгляда. — Никаких пауз, – продолжила она. — Не оглядывайся. Ты не дашь им ни единого повода думать, что ты боишься. Ты понял? Шейн встретил её взгляд. — Я понял. Между ними снова воцарилось недолгое молчание, но на этот раз оно казалось тяжелее. — А если ты вызовешься добровольцем, – добавила Юна, всё таким же ровным голосом, — сохраняй спокойствие. Дождись, когда имя назовут полностью, и только тогда выходи вперёд. Не раньше. Не выгляди нетерпеливым. Шейн на секунду взглянул на неё, но её лицо не выражало ничего. — Я знаю, – ответил он. Она кивнула и наконец переключила внимание на трансляцию. Они смотрели её какое-то время, но Шейн перестал обращать внимание, когда начались повторы предыдущих Игр. Он уже видел их все, сотни раз. Мать никогда не любила смотреть записи. Он знал, что она скоро выйдет из-за стола. И действительно, мгновение спустя она отодвинула стул и встала, расправила перед юбки руками и обошла стол, направляясь к нему. Шейн не пошевелился. Он остался на месте, наблюдая за её приближением с идеально прямой спиной. Она остановилась прямо рядом с ним. Секунду она просто стояла, глядя на него. Затем протянула руку, слегка коснувшись его волос и пригладила их. Это был несвойственный для неё жест. Почти… ласковый. Ему стало не по себе, хотя это длилось всего мгновение. Затем она убрала руку. — Удачи сегодня, – тихо сказала она. Шейн коротко кивнул. Она отвернулась и ушла в другую комнату, пока трансляция продолжалась. Шейн остался на месте, его внимание снова переключилось на экран, но он ничего толком не видел; голоса сливались во что-то далёкое и неразборчивое. До Церемонии Жатвы оставалось четыре часа.***
Когда Шейн вышел на площадь ближе к полудню, она уже была полна. Камень под его ногами был прекрасно вычищен, каждая поверхность отполирована до тусклого, одинакового серого оттенка, который отличал Дистрикт 2. Флаги с печатью Капитолия свисали между зданиями, слегка развеваясь на ветру, их цвета были слишком яркими на фоне приглушённых тонов площади. Сцена находилась в дальнем конце, приподнятая ровно настолько, чтобы её было видно со всех сторон; по бокам от неё возвышались большие экраны с мерцающей эмблемой Капитолия, камеры уже стояли на своих местах. Миротворцы выстроились по периметру, их белые мундиры резко выделялись на фоне камня; они застыли неподвижно, через равные промежутки, и их присутствие здесь было не столько ради угрозы, сколько ради видимости поддержания порядка. В Дистрикте 2 никому не нужно было объяснять, где стоять и как себя вести. Толпа уже разделилась. Трибуты-участники были сгруппированы по возрасту: младшие — позади, старшие — впереди. Члены семей выстроились по краям площади. Шейн заметил справа свою мать, которая чинно стояла рядом с отцом. Он шагнул в свой ряд без колебаний, присоединившись к остальным восемнадцатилетним. На площади стояла мёртвая тишина, если не считать ветра, хлопавшего флагами. Рядом с ним были несколько знакомых лиц, те, с кем он тренировался и соревновался в академии. Некоторые застыли с неестественно прямой спиной, их лица были чересчур невозмутимы, чтобы это можно было списать на равнодушие. Другие же держались свободно, расслабленно, их уверенность граничила с высокомерием. Типично. Шейн не удостоил никого из них вниманием. Он стоял прямо, руки неподвижно висели вдоль тела, взгляд был прикован к сцене, где нетронутые стеклянные чаши ждали своего часа. Солнце стояло теперь высоко в небе, достаточно яркое, чтобы отбрасывать резкие тени на камень, оно пекло ему спину. Он чувствовал, как шея начинает покрываться испариной от жары, и ему хотелось вытереть пот, но он оставался совершенно неподвижным. Церемония Жатвы официально начиналась в два часа, и быстрый взгляд на экран рядом с Дворцом Правосудия подсказал Шейну, что осталось две минуты. Он глубоко вздохнул, расправив плечи. Мгновение спустя на сцену поднялся мэр. Он медленно повернулся, окидывая взглядом толпу. Камеры двигались вместе с ним, большие экраны оживали, запечатлевая каждую деталь, каждое выражение лица, каждую секунду происходящего. Запись транслировалась по всему Панему. Шейн не смотрел на экраны. Его взгляд был прикован к сцене, к точным движениям мэра, когда он говорил, его голос разносился по площади, каждое слово произносилось с той же отработанной интонацией, которую Шейн слышал уже много раз. Каждый год это была одна и та же речь, облачённая в слегка иную формулировку. История Тёмных дней, победа Капитолия, напоминание о том, почему существуют Игры, и требование быть за это благодарными. Ему не нужно было слушать. Он и так знал, к чему всё идёт. Выступление длилось ещё несколько секунд, и наконец мэр нараспев провозгласил: — Это время как для раскаяния, так и для благодарности. Он начал зачитывать список прошлых победителей Дистрикта 2. Шейн прикусил щеку изнутри, когда назвали имя его матери, но в остальном он отключился. Он и так уже знал этот список наизусть. Мэр продолжал монотонно бубнить. Когда он добрался до конца списка, он аккуратно сложил лист бумаги пополам и снова посмотрел на толпу. — А теперь пришло время выбрать трибутов этого года. Тогда вперёд вышла сопровождающая, притворно весёлая, с отработанной лёгкостью, её широкая улыбка не сходила с лица, пока она направлялась к первой чаше. Шейн не расслышал её имя, но он знал, что она из Капитолия. Всё в ней кричало о Капитолии: от того, как она была одета, до цвета её волос. Камеры последовали за ней, приближая изображение её руки, которая на мгновение зависла над стеклом, прежде чем скользнуть внутрь. Она покопалась в чаше, пальцы скользили по сложенным клочкам бумаги, казалось, целую вечность. Наконец она выбрала один и изящно вытащила его двумя пальцами. Она развернула бумажку и прочитала имя. — Марина Ванн. На долю секунды ничего не происходило. Имя повисло в воздухе, опустившись над площадью. А затем – Рука на несколько рядов впереди Шейна поднялась в воздух. — Я доброволец. Все на площади повернулись к тому, кто это сказал. Шейн узнал голос. Лира Кейд. Он помнил её по академии. Она была в его возрастной группе, посещала те же тренировочные блоки, что и он. Их ставили в пару однажды. Может быть, дважды. Достаточно, чтобы изучить повадки друг друга. Его первый поцелуй был с ней. Если это вообще можно так назвать. Какой-то их одноклассник взял её на слабо, и она согласилась. На самом деле для этого пари не было никакой особой причины, просто оказались рядом, то есть это случилось потому, что так должно было быть, а не потому, что кто-то из них действительно этого хотел. Мягко говоря, это было ахуеть как унизительно. Шейн подавил дрожь при воспоминании. Он не совсем понимал, почему у него это вызвало такое отвращение. Она была очень привлекательна — тёмные волосы, проницательные глаза, очень похожие на его собственные, — и в ней чувствовалось тихая, сдержанная уверенность, которая, безусловно, была притягательна, но всё же. Когда её губы прижались к его, он ничего не почувствовал. Шейн не особенно зацикливался на девушках, поцелуях или подобной чепухе, но он ожидал, что в этом опыте будет хотя бы какая-то толика волнения. Он, конечно, слышал достаточно рассказов от парней своего возраста, чтобы знать, что в этом и заключается смысл ритуала, но он не почувствовал ровным счётом ничего. Он с тех пор о ней даже не вспоминал. А теперь она вызвалась добровольцем. Толпа слегка расступилась, когда она шагнула вперёд. Она направилась к сцене, её поступь была ровной, осанка идеальной, каждый шаг обдуманным. Она медленно поднялась по коротким ступеням, повернулась лицом к толпе и, сжав челюсти, заняла место рядом с сопровождающей. Сопровождающая тут же просияла, её голос звучал радостно. Всё её внимание сосредоточилось на камерах, она была в восторге от истории, которую ей только что преподнесли на блюдечке. — Доброволец! Как замечательно! Никакой реакции не последовало. Дистрикт 2 никогда не приветствовал добровольцев аплодисментами. Они просто одобрительно кивали, молча оценивая их. Доброволец-профи — это исключительно выгодно с точки зрения маркетинга. Лира сделала умный ход. Шейн знал, что её ментор сделает акцент на её тихой храбрости, на её стремлении принести славу своему дистрикту. Капитолий проглотит это с удовольствием. Но сейчас это неважно. Церемония всё ещё продолжалась. Он снова сосредоточился. Улыбка сопровождающей не померкла, когда она закончила говорить, отвернулась от Лиры и направилась ко второй чаше. Её движения были неторопливыми и размеренными, она растягивала момент ровно настолько, чтобы внимание толпы переключилось на неё. Каждый взгляд на площади устремился вперёд. На этот раз рука сопровождающей зависла над стеклом на долю секунды дольше, пальцы замерли, ощущая внезапное напряжение в воздухе. Затем она опустила руку внутрь и начала искать. Её рука двигалась ещё секунду, а затем наконец застыла. Она выбрала один из клочков бумаги и медленно вытащила его. Аккуратно развернула, выдержала паузу и зачитала имя. — Шейн Холландер. Он моргнул, осознав, что назвали его имя. Шейн шагнул вперёд без дальнейших колебаний, ещё до того, как его разум успел осознать и вспомнить слова матери, сказанные сегодня утром. «Я хочу, чтобы ты вышел вперёд немедленно.» Толпа легко расступилась перед ним, когда он продолжил идти к сцене. Он всегда знал, что такое может произойти, но не мог не заметить, как бешено заколотилось его сердце. Он проигнорировал это и продолжил идти. Теперь каждое его движение имело значение, даже самое незначительное. Он не мог допустить ошибку. Ни на секунду. Он аккуратно поднялся на сцену, движение было плавным, словно он делал это раньше. Он повернулся лицом к площади, встав именно так, как было нужно: плечи расправлены, подбородок поднят, выражение лица спокойное. Сопровождающая указала на него, что-то сказав, но слова не дошли до него. Шейн стоял неподвижно, глядя вперёд, весь дистрикт смотрел на него, каждый взгляд был прикован к нему. Он даже не моргнул.кован к нему. Он даже не моргнул.
Примечания:
Примеч. пер.: Публичная бета включена, жду ваши комментарии!
