я расскажу тебе о моих грехах, (а ты можешь заточить свой нож)/ i'll tell you my sins (and you can sharpen your knife)

      Он стоял перед зеркалом, поправляя воротник — пальцы разглаживали ткань, которая и так уже сидела идеально, — и спокойно изучал своё отражение.       У Ильи было такое лицо, на которое люди обращают внимание, что давало ему преимущество в Дистрикте 1, где внешность была самым мощным оружием из всех — особенно для тех, кто попадал в возрастную категорию, подлежащую отбору на Голодные Игры.       Капитолий влюблялся не в самого сильного трибута, и все здесь это знали. Они болели за того, на кого могли смотреть с восхищением, за того, кто умел обращаться со словами, за того, в кого можно было верить. Возможно, даже за того, кому можно было слегка завидовать.       Поэтому дети Первого начинали готовиться заранее, и тренировки не прекращались, пока им не исполнялось восемнадцать. Всё начиналось незаметно: с мелких корректировок осанки, напоминаний стоять ровнее, выглядеть как можно увереннее. Затем переходили к урокам речи, отработке интонаций, упражнениям на зрительный контакт и мимику. Когда улыбаться. Когда не улыбаться. Как удержать внимание, не прилагая лишних усилий.       Здесь Игры не вызывали такого страха, как в других дистриктах. До такой степени, что в День Жатвы вопрос был не в том, вызовется ли кто-то добровольцем.       А только в том, кто именно.       Трибуты Дистрикта 1 славились тем, что каждый год выходили вперёд с уверенностью, граничащей с высокомерием, смотрели в камеры не моргая, говорили так, словно арена была местом, куда они готовились попасть всю свою жизнь.       И это было небезосновательно, потому что так оно и было.       Трибуты Первого всегда были фаворитами ещё до того, как Игры начинались. Просто с трибутами-профи представление получалось интереснее. Их было легче продвигать, легче продавать аудитории. Спонсоры тянулись к ним с самого начала, привлечённые обаянием, непринуждённой харизмой, безупречным самообладанием.       А фавориты получали внимание. Ресурсы. Шансы, которых не было у других трибутов.       Поэтому чаще всего именно они и выигрывали.       Не только потому, что были так хорошо подготовлены, но и потому, что понимали, как играть в игру в целом. Они понимали, что выживание зависит не от арены — оно зависит от интервью, от первого впечатления, от того, как Капитолий реагирует на них ещё до того, как прольётся хоть одна капля крови.       Они славились своей чрезмерной уверенностью, но стереотип возник не на пустом месте. Они знали, в чём их отличие от других дистриктов и выжимали из этого максимум.       Первый был ближайшим к Капитолию дистриктом, а также самым богатым. Их основной отраслью было производство предметов роскоши, и поэтому Капитолий закрывал глаза на то, что подготовка к Играм, которую проходили дети Первого, официально была запрещена.       Капитолий, как усвоил Илья, соблюдает правила только тогда, когда ему невыгодно их нарушать, — а трибуты Первого неизменно устраивали достаточно представлений во время Игр.       Хорошее шоу — вот чего они действительно хотели, и они готовы были закрыть глаза на закон, если получали его.       Сам Илья провёл бóльшую часть своей жизни, готовясь стать идеальным потенциальным трибутом — и подготовка эта проходила не только в тренировочных залах, где он стоял с оружием в руках и доводил своё тело до предела его физических возможностей. Нет, физическая подготовка была не самой важной.       Решающую роль играло то, как трибут себя преподносит.       Поэтому Илья быстро понял, сколько именно ему нужно говорить, чтобы произвести впечатление, но никогда не достаточно, чтобы выдать лишнюю информацию о себе. Как выдерживать паузу достаточно долго, чтобы другой человек заполнил её сам, выдав больше, чем намеревался, просто от дискомфорта. Он усвоил, что даже самая незначительная лесть может дать ему всё, что он захочет.       Уверенность всегда была его второй натурой, и это было очевидно без слов. Людям он нравился, хотя большинство и считало его высокомерным мудаком.       Что было правдой — но внешность позволяла ему выдавать это за обаяние, так и хрен с ним.       Он отвёл взгляд от зеркала, затем поправил манжету рукава, разгладив её на запястье. Движение было автоматическим, отточенным до такой степени, что не требовало обдумывания.       До начала Жатвы оставался час.       Илья уже мог представить  площадь, полную потенциальных трибутов, жаждущих выйти на сцену.       Он снова поднял глаза, бросил последний взгляд на своё отражение и отошёл от зеркала. Он открыл дверь спальни и вышел в коридор.       Слабый шорох донёсся до него прежде, чем он вошёл в кухню. Тихий звон керамики, негромкий гул трансляции, просачивающийся сквозь стены, голоса капитолийцев, звучащие с той же отрепетированной интонацией, что и всегда, обсуждающие предстоящие жатвы.       Когда он вошёл в маленькую кухню, стол уже был накрыт — тарелки стояли ровно по центру, столовые приборы аккуратно разложены рядом. Завтрак был подан порциями, которые были щедрыми по меркам дистрикта: свежий хлеб, немного фруктов, маленький кувшин молока.       Слегка опираясь на стойку руками, спиной к нему стояла мать.       Когда он вошёл, она обернулась и внимательно посмотрела на него.       Её взгляд задержался на долю секунды дольше обычного, и он заметил напряжение в её глазах.       Как всегда в День Жатвы.       Но она ничего не сказала.       Он тоже.       Его брат уже сидел за столом, с прямой спиной, спокойное выражение лица, отражало выражение лица Ильи. Ничто в его внешности не указывало на то, что сегодняшний день чем-то отличается от любого другого.       Отец сидел во главе стола.       Он вдруг осознал, что Григорий пронзительно смотрит на него. Илья немедленно пересёк комнату, бесшумно отодвинул стул и сел.       Как обычно, никто не произнёс ни слова.       Мать села рядом с ним и потянулась к кувшину, её рука слегка дрожала, пока она наполняла его стакан.       Он потянулся за ним, когда она поставила его на стол, медленно отпил молока, избегая её взгляда.       Он аккуратно поставил стакан обратно, потянулся за хлебом, разломил его пополам и положил на тарелку.       Илья всё ещё чувствовал, что отец смотрит на него. Жар его взгляда обжигал лицо.       Он заставил себя не обращать внимания и продолжил есть.       Остаток трапезы прошёл без заминок, тишину нарушал лишь лёгкий скрежет столовых приборов, звон фарфора и далёкое бормотание трансляции Капитолия на заднем плане.       Он не обращал на неё внимания.       Когда Илья закончил, он положил приборы рядом с тарелкой с той же аккуратностью, с какой брал их.       Григорий встал первым.       Как всегда.       — Пора, – сухо сказал он.       Илья немедленно встал, задвигая стул на место. Брат повторил за ним. Ирина ещё секунду посидела, затем тоже поднялась.       Никто не обратил внимания на эту заминку.       Они двинулись к двери вместе, выстроившись молча, но безошибочно, каждый занял своё место, не нуждаясь в указаниях. Григорий впереди, Алексей сразу за ним, Илья рядом с ним, мать позади.       Дверь открылась, и они вышли на улицу.       Дистрикт простирался перед ними в той же отточенной симметрии, что и всегда, улицы уже были полны движения, поскольку горожане направлялись к площади. Чем ближе они подходили, тем сильнее менялся воздух, начиная гудеть от предвкушения.       Когда они наконец добрались, Илья слегка поднял взгляд, осматривая всё.       Сцена возвышалась перед Дворцом Правосудия, обрамлённая флагами, которые ловили достаточно света, чтобы привлечь взгляд. Экраны мерцали, эмблема Капитолия отображалась с идеальной чёткостью, камеры уже стояли на месте, ожидая.       Илья встал рядом с остальными сверстниками в передних рядах, а его семья расположилась где-то на краю площади.       Его последняя Жатва.       Ему уже исполнилось восемнадцать.       Его брат два года назад едва не попал на арену, тогда слишком самоуверенный парень из тренировочной группы Ильи немедленно вызвался добровольцем вместо него.       Он погиб на пятый день.       Переохлаждение.       Игры закончились на шестой.       Но сейчас это неважно.       Илья продолжал смотреть вперёд, плечи расправлены, руки неподвижно опущены вдоль тела. К этому моменту площадь заполнилась полностью. Солнце стояло высоко в небе, опаляя его плечи. На сцену поднялся мэр, и начал речь, которая повторялась из года в год.       Илья не слушал. Он уже знал её наизусть.       Вместо этого он переключил внимание на других потенциальных трибутов, которые стояли рядом с ним.       Девушка на несколько рядов впереди раз за разом одёргивала рукав, а затем застыла — словно поняла, что слишком активные движения только выдают её волнение. Кто-то позади него резко выдохнул, звук на секунду нарушил тишину и тут же растаял. Двое парней справа от него стояли слишком близко, их плечи почти соприкасались, и между ними шёл какой-то безмолвный диалог, на который никто не хотел обращать внимание.       Но были и те, кто буквально подпрыгивал на цыпочках, ухмыляясь в предвкушении.       Илья отметил всё, а затем снова перевёл взгляд на сцену.       Выступление продолжалось, казалось, целую вечность, пока наконец не закончилось той же фразой, что и всегда.       «…это время как для раскаяния, так и для благодарности.»       А затем вперёд вышла сопровождающая.       Илья не стал обращать внимание на её представление. Ему не терпелось увидеть, кого выберут. Всё остальное было просто формальностью.       Её рука зависла над одной из стеклянных чаш, долго перебирала внутри и наконец извлекла один из клочков бумаги.       Она медленно развернула его, выдержала паузу, затем посмотрела на толпу, чтобы зачитать имя.       Илья даже не успел осознать чьё, как рука слева от него взлетела в воздух.       — Я доброволец.       И вот оно.       Ожидаемо.       Девушка, которая произнесла эти слова, шагнула вперёд, и толпа расступилась без сопротивления.       Илья внимательно наблюдал за ней.       Она была довольно высокой. Её волосы были светлыми и ниспадали до середины спины гладкой волной, как у большинства девушек из Дистрикта 1. Насколько он мог судить, она прекрасно знала, как подать себя так, чтобы камеры снимали её под правильным углом, и каждый её шаг был грациозен.       Она отлично покажет себя на интервью, подумал он.       Сопровождающая была буквально на седьмом небе от счастья, разразившись длинной тирадой о том, насколько благородна смелость девушки, и притянула её за плечо ближе к камерам.       Илья отвёл взгляд, ожидая, пока она закончит свой монолог. Его внимание тут же вернулось на сцену, как только сопровождающая направилась ко второй чаше.       Он знал, что сейчас начнётся хаос. Так было всегда, когда наступала очередь выбирать парня-трибута.       Её рука снова зависла над чашей, пальцы коснулись края, прежде чем скользнуть внутрь, перемешивая клочки бумаги медленными, показными движениями, растягивая предвкушение.       Наконец она выбрала один листок и вытащила его. Через секунду она аккуратно развернула бумажку и замерла.       Она подняла взгляд на толпу, губы изогнулись в широкой улыбке, пока камеры следили за каждым её движением.       — Илья Розанов, – произнесла она.       Он едва расслышал собственное имя, когда сопровождающая объявила его.       Илья на мгновение замер — всего на мгновение — ожидая неизбежного наплыва рук, поднимающихся в воздух.       Но ничего.       Толпа оставалась неподвижной.       Это было странно. Обычно к этому моменту уже царило безумие.       Илья предположил, что это, должно быть, связано с его довольно печально известной репутацией. Он никогда не пытался скрыть свою самоуверенность во время тренировок в академии, и большинство его сверстников ужасно ненавидели его за это.       Если честно, он знал, что втайне они ему завидуют. Это проявлялось в незначительных мелочах — в том, как они наблюдали за ним во время тренировок, не открыто, но он чувствовал их взгляды, следящие за каждым его движением, сравнивающие, расчётливые; в том, как никто никогда не бросал ему вызов напрямую, если не был абсолютно убеждён в своей победе.       Но никто никогда не был настолько уверен, и именно это всех бесило.       Илье было поебать. Он не старался ради того, чтобы другим было легко его полюбить, потому что никогда не ставил это на первое место. Ему было абсолютно всё равно. Он знал, на что способен, и он не собирался принижать себя, чтобы другим было комфортно.       Стоя здесь сейчас, когда его имя всё ещё висело в воздухе, а никто не вызывался добровольцем, чтобы заменить его, он знал: это потому, что они хотят увидеть, как он наконец сломается. Они хотят, чтобы кто-то его уничтожил.       Что ж, нахуй их всех.       Если им нужно шоу, то он устроит им лучшее грёбанное шоу, которое они когда-либо видели.       И он, блядь, победит.       Он позволил моменту растянуться ещё немного, ровно настолько, чтобы чуть усилить предвкушение, а затем двинулся с места.       Толпа перед ним немедленно расступилась, пропуская его. Он преодолевал расстояние не торопясь, звук его шагов заглушал камень под ногами. Продолжая идти, он ни на кого не смотрел, но чувствовал, как взгляды всех на площади следят за каждым его движением.       Он не спешил.       Он знал, что весь Панем в этот момент наблюдает за ним, и он этим наслаждался.       Когда Илья наконец добрался до ступеней, он медленно поднялся по ним, одной рукой легко скользя по перилам. Он слышал тихий щелчок приближающихся камер, фокусирующихся только на нём.       Он ступил на платформу и занял своё место рядом с девушкой-трибутом. Она не взглянула на него, продолжая смотреть прямо перед собой, осанка идеальная — хотя теперь в ней появилось напряжение, что-то вроде раздражения, таящегося на поверхности.       Илья ничем не показал, что заметил это, но в глубине души её недовольство позабавило его.       Сопровождающая подошла к нему, её голос звенел, когда она жестом указала в его сторону, но он почти не слушал.       Сейчас этот момент принадлежал ему, и он воспользуется этим по полной.       Илья окинул взглядом площадь, рассматривая ряды лиц, уставившихся на него в ответ. Некоторые были нейтральными, тщательно сдержанными. Другие едва скрывали нечто вроде досады или, возможно, даже любопытства, он не был до конца уверен, — но в чём он был уверен, так это в том, что все смотрели на него.       Отлично.       Он мельком увидел свою семью, стоящую где-то в задних рядах, и на мгновение встретился взглядом с матерью.       Её лицо было заметно напряжено.       Он отвёл взгляд.       Голос сопровождающей наконец достиг его ушей.       — …и вот они перед вами, Дистрикт 1, ваши трибуты на семьдесят четвёртые ежегодные Голодные игры!       Илья продолжал смотреть прямо перед собой, игнорируя камеру, которая секундой позже практически уткнулась ему в лицо.       Но ещё секунда.       Это было намеренно, потому что его следующий шаг должен быть рассчитан с точностью до миллисекунды.       Через несколько мгновений его взгляд сместился и устремился прямо в объектив камеры. Он удерживал его там, не моргая, неподвижно, словно мог видеть насквозь — минуя площадь, минуя дистрикт, прямо до самого Капитолия и каждого экрана в стране.       Затем уголок его рта слегка приподнялся, и губы изогнулись в самодовольной ухмылке.       Этого жеста было достаточно, чтобы продемонстрировать ту заносчивую самоуверенность, которая ожидалась от трибута-профи, и на этом можно было бы остановиться — но Илья хотел сделать ещё лучше.       Он выдержал паузу, а затем…       Подмигнул в камеру.       Реакция толпы была мгновенной.       По всей площади послышались несколько презрительных смешков. Голос сопровождающей дрогнул, когда она заметила это, она слегка запнулась, прежде чем взять себя в руки, и её улыбка почти сразу же вернулась на место.       Одна из камер двинулась, фокусируясь, чтобы снять лицо Ильи крупным планом.       Илья знал, что этот момент будут показывать снова и снова, разбирать по частям, восхищаться им и без конца обсуждать.       Отлично. В этом и был смысл.       Он позволил ухмылке медленно исчезнуть с губ, выражение его лица снова стало нейтральным, будто ничего и не случилось.       Но всё уже случилось — и все в Панеме это видели.       Илья ещё секунду смотрел в камеру, прежде чем отвёл взгляд.       Он не мог не чувствовать самодовольства.       Теперь вся страна будет говорить о нём.