Между смертью и тобой.

Стоя в центре абсолютно пустой комнаты без окон, Вадим молча смотрел на девушку, сидевшую перед ним. Помещение было серым, холодным и безликим – голые бетонные стены, приглушённый белый свет единственной лампы под потолком, тяжёлый запах сырости и металла. Ни стола, ни шкафа, ни единого предмета мебели, кроме простого металлического стула, привинченного к полу. В этой стерильной пустоте каждый звук казался особенно громким: тихое гудение лампы, капание воды где-то в углу и тяжёлое, неровное дыхание Князевой. Она сидела, обмякнув на стуле. Руки были крепко зафиксированы широкими кожаными ремнями на подлокотниках. Голова безвольно свесилась вперёд, тёмные волосы растрёпанными прядями закрывали лицо. Из носа медленно стекала тонкая струйка крови, капая на одежду и оставляя на ней тёмно-красные пятна. Сломанный нос уже начал опухать, под глазами проступали первые синяки. Вадим стоял в двух шагах от неё, засунув руки в карманы штанов. Его лицо было неподвижным, почти каменным, но в глазах кипел сложный, противоречивый вихрь эмоций. Он думал о приказе Вульфа. «Устранить. Быстро и чисто». Приказ был чётким. Настя Князева стала слишком опасной. Она слишком много знала, слишком глубоко копала, слишком близко подобралась к правде. Её нужно было убрать. И всё же... Вадим шумно выдохнул, не отрывая взгляда от её склонённой головы. Даже сейчас, избитая, связанная, потерявшая сознание, она не выглядела сломленной. В ней всё ещё чувствовалась та самая несгибаемая сила, которая так зацепила его на том фальшивом свидании. «Из-за тебя рухнуло всё, – мысленно обратился он к ней. – Из-за тебя Вика ушла. Из-за тебя я теперь для неё – чудовище. А я... я всё равно не хочу тебя убивать». Эта мысль была странной и болезненной. Он привык выполнять приказы. Привык делать то, что необходимо. Но сейчас, глядя на Настю, он впервые за долгое время почувствовал сопротивление внутри себя. Он видел перед собой не просто угрозу «INGRID». Он видел девушку, которую с детства использовали как оружие. Которую отец превратил в инструмент своей мести. Которую лишили нормальной жизни, любви, будущего. И которая, несмотря на всё это, продолжала бороться. Вадим провёл ладонью по лицу и тихо выругался. «Почему именно ты? – думал он, глядя на неё. – Почему ты не сломалась? Почему не сдалась? Почему заставляешь меня... сомневаться?» Он сделал шаг ближе и осторожно убрал прядь волос с её лица. Пальцы слегка коснулись её щеки. Кожа была холодной и влажной от пота. Вадим долго стоял так, глядя на неё сверху вниз. В груди тяжело ворочалось странное, непривычное чувство – смесь уважения, жалости и чего-то гораздо более глубокого и опасного. Он не хотел её убивать. Несмотря на приказ. Несмотря на то, что она разрушила его отношения с Викой. Несмотря на то, что она могла уничтожить всё, над чем он работал годы. Он просто не хотел. Вадим закрыл глаза и тяжело вздохнул. – Что же мне с тобой делать, Князева... – едва слышно прошептал он в пустоту холодной комнаты. Ответа, конечно, не последовало. Только тихое, неровное дыхание девушки, прикованной к стулу. Но, наконец, она пришла в себя. Её веки дрогнули, и она медленно подняла голову. В тусклом свете одиночной лампы её лицо выглядело измождённым и одновременно пугающе живым. Сломанный нос сильно опух, под глазами уже наливались тёмные синяки, а по подбородку стекала тонкая дорожка засохшей крови. Но глаза – чёрные, глубокие, горящие – были полны такой ярости, что воздух в комнате словно стал тяжелее. Вадим заставил себя смотреть на неё холодно и отстранённо, как на проблему, которую нужно решить. Он скрестил руки на груди и молчал, не позволяя ни единой эмоции проступить на лице, но внутри него всё кипело. Настя смотрела прямо на него, не мигая, не отводя взгляда. В её глазах не было страха, только чистая, раскалённая ненависть и презрение. Вадим выдержал эту паузу несколько долгих минут, потом слегка усмехнулся – искусственно и натянуто. – Не будь такой кислой, – произнёс он почти игриво. – Сегодня праздник. Настя медленно облизнула разбитую губу и ответила с хриплой, язвительной усмешкой: – День рождения Гитлера? Вадим резко шагнул вперёд и нанёс ей сильную пощёчину. Голова Князевой дёрнулась в сторону, из разбитой губы брызнула свежая кровь. Не давая ей опомниться, он вцепился пальцами в её волосы и резко оттянул голову назад, заставляя запрокинуть лицо. Теперь она была вынуждена смотреть ему прямо в глаза. – Где Князь? – тихо, почти ласково спросил он, хотя в голосе сквозила сталь. Настя тяжело дышала, но даже в таком положении нашла силы оскалиться. – А я что, похожа на княгиню? – прохрипела она. Вадим без замаха врезал ей кулаком под дых. Настя резко согнулась вперёд, насколько позволяли ремни, и закашлялась, судорожно ловя ртом воздух. Грудь жгло огнём, в глазах потемнело, но уже через несколько секунд она с усилием подняла голову, глядя на него снизу вверх с вызовом. – Хотя... – прохрипела она, и на её разбитых губах появилась кровавая улыбка. Вадим остановился, в его глазах мелькнул неподдельный интерес. Настя сделала глубокий, болезненный вдох и продолжила, глядя ему прямо в лицо: – Слышал историю про княгиню Ольгу, что жестоко отомстила древлянам за убийство своего мужа, князя Игоря? – кровь с разбитой брови медленно стекала по её виску, капая на ресницы. – Она реализовала четыре последовательных плана: уничтожила послов, сватавших её, устроила резню на поминках и сожгла столицу древлян, использовав птиц с горящей паклей... Настя замолчала, тяжело дыша, потом посмотрела ему прямо в глаза – так близко, что он видел каждую кровавую прожилку в её взгляде – и прошипела: – Я сожгу вас всех, твари. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Вадим смотрел на неё сверху вниз. На её разбитое, окровавленное лицо. На эту несгибаемую ярость в глазах. И в этот момент он понял, что перед ним действительно не просто девчонка. Перед ним стояло настоящее оружие. Оружие, которое даже сейчас, связанное и избитое, продолжало угрожать. И впервые за долгое время Вадим Уваров почувствовал, как по спине пробежал настоящий, холодный озноб. Он замер, словно на мгновение кто-то резко выдернул воздух из комнаты. В её голосе не было ни истерики, ни мольбы – только холодная, болезненная уверенность. Очевидно, она говорила о Викторе Полякове. И, судя по тому, как прозвучало его имя, знала куда больше, чем должна была. Возможно, даже знала, что он жив и всё это время находится здесь, в недрах этой проклятой лаборатории, пропитанной запахом хлорки, крови и сырости. Вадим смотрел на Князеву и неожиданно ловил себя на странном, противоестественном восхищении. Она держалась так, словно не сидела сейчас перед ним избитая и окровавленная, а сама вершила чей-то приговор. В её взгляде не было страха, только ненависть и упрямство, от которого хотелось либо отвернуться, либо сломать его окончательно. Но пути назад уже не существовало. Следующий удар оказался сильнее предыдущих. Голова Насти дёрнулась в сторону, и на несколько секунд комната погрузилась в вязкую тишину. На пол сорвались тёмные капли крови. Во рту появился металлический привкус, а в ушах противно зазвенело, но она всё равно медленно подняла голову и улыбнулась. Разбитые губы дрогнули, обнажив окровавленные зубы. От этой улыбки Вадиму стало не по себе. – Где Князь?! – рявкнул он так резко, что собственный голос ударил по нервам. Пальцы снова впились в её волосы, грубо дёргая назад. Настя тихо зашипела от боли, когда затылок ударился о спинку стула. – Где твой чёртов отец?! Что, хочешь за него сдохнуть? Да ему плевать на тебя! Он почти выплюнул последние слова ей в лицо, пытаясь заставить её дрогнуть, увидеть хотя бы тень сомнения. Но Настя лишь тяжело дышала, чувствуя, как по подбородку медленно течёт кровь. Несколько прядей прилипли к мокрому от пота лбу. Руки дрожали от напряжения, плечи ломило от боли, однако взгляд оставался прямым и острым, как лезвие. Вадим заставил себя хрипло рассмеяться, хотя внутри всё неприятно сжималось. Смех вышел сухим и чужим, будто принадлежал не ему. Он отпустил её и сделал полшага назад, складывая руки на груди, и ему показалось, что она сейчас потеряет сознание, но Князева медленно выпрямилась, сусилием подняла голову и, проглотив кровь вместе со словами, отчётливо произнесла: – Я ничего тебе не скажу. Хоть убей. Её голос был хриплым, сорванным, но удивительно твёрдым, будто каждое слово она вытаскивала из себя через боль, но всё равно не позволяла себе сломаться. Вадим прищурился. – Убью, не переживай, – тихо отозвался он. – Но не тебя. А твоего любимого Игоря. Вкомнате стало так тихо, что было слышно только тяжёлое дыхание Насти и далёкий гул вентиляции. Она медленно подняла на него взгляд, иВадим вдруг почувствовал, как по спине пробежал холод. – Только попробуй... В её голосе не осталось ничего человеческого — только чистая, обжигающая ненависть. Такая, от которой внутри всё инстинктивно сжимается, словно стоишь на краю пропасти. И именно в этот момент Вадиму стало по-настоящему страшно. Не из-за угрозы. Не из-за Князя. А из-за того, что он вдруг ясно понял: если с Виктором что-то случится, Князева никогда его не простит. Никогда не забудет и будет ненавидеть его до самого конца. Он резко отвернулся и быстрым шагом покинул комнату. Металлическая дверь с тяжёлым лязгом захлопнулась за его спиной, отрезая тусклый свет, но даже в пустом коридоре, пахнущем сыростью и ржавчиной, Вадим всё ещё слышал её голос. Одно-единственное слово, брошенное ему вслед с такой яростью, словно оно могло разорвать человека на части: – Сволочь! Вадим шёл быстро, почти срываясь на бег, и гулкие коридоры лаборатории расплывались перед глазами серыми пятнами. Тусклые лампы под потолком вспыхивали и гасли, выхватывая из темноты бетонные стены, металлические двери, красные аварийные лампочки, но он ничего не замечал. Казалось, воздух стал слишком тяжёлым и густым, словно каждый вдох приходилось вырывать из собственной груди силой. Он бежал не от Насти, а от самого себя. Шаги эхом ударялись о бетонный пол. Вадим резко свернул за угол, едва не врезавшись плечом в стену. Сердце колотилось так сильно, будто пыталось проломить рёбра изнутри. Он давно привык к крови. Привык к боли, к допросам, к чужим крикам. За свою жизнь он видел столько человеческого ужаса, что, казалось, внутри давно уже ничего не осталось – только холодный расчёт и способность делать то, что необходимо. Но сейчас его мутило. Впервые за долгие годы ему стало по-настоящему не по себе от того, что он сделал с другим человеком. Перед глазами снова вспыхнуло лицо Насти – разбитые губы, кровь на подбородке, спутанные волосы и этот упрямый взгляд, полный ненависти. Она ведь даже не просила остановиться. Не плакала. Не пыталась выторговать себе спасение. Она просто угрожала ему в ответ, и именно это ломало его сильнее всего. Вадим резко дёрнул ручку ближайшей двери и буквально влетел в пустой кабинет. Комната встретила его холодом и полумраком. Где-то под потолком едва слышно гудела лампа, на столе валялись папки с документами, а в углу мерцал монитор. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим стуком. Вадим тяжело привалился к стене, запрокидывая голову. Несколько минут он просто стоял так, судорожно хватая ртом воздух. В висках стучало. Ладони дрожали. Потом ноги вдруг перестали держать его. Он медленно сполз вниз по стене и тяжело опустился на пол, не замечая ледяного бетона под собой. Дыхание оставалось рваным и слишком громким в этой мёртвой тишине. Вадим поднял руки и замер. На пальцах всё ещё была кровь Князевой. Тёмная, уже начинающая подсыхать в складках кожи. Он смотрел на неё долго, не отрываясь, словно видел впервые в жизни. Эти руки ломали людям кости, держали оружие, душили, убивали, ираньше это никогда не вызывало в нём ничего, кроме необходимости идти дальше. Но сейчас кровь жгла ладони практически физически. Перед глазами снова возникла Настя – избитая, едва державшаяся на ногах, но всё равно смотревшая на него так, будто это не она была привязана к стулу, а он сам стоял перед ней на коленях. Вадим судорожно провёл ладонью по лицу и тихо, хрипло выдохнул. Он перешёл черту. Окончательно. Пытал девчонку, которая оказалась сильнее большинства мужчин, которых он когда-либо встречал. Девчонку, что не сказала ему ни единого слова, не выдала никого, не сломалась, а смотрела с ненавистью и бросала угрозы в лицо, даже когда едва могла говорить. И хуже всего было то, что где-то глубоко внутри Вадим понимал: она права. Он действительно стал чудовищем. Мысль ударила неожиданно резко. Не тем чудовищем, которым его называли враги. А тем, которого он сам когда-то боялся увидеть в зеркале. Когда-то Вадим считал, что давно избавился от способности чувствовать вину, теперь же она медленно разъедала его изнутри, и всё чаще ловил себя на странной мысли: такие люди не должны умирать в лабораториях «INGRID». Не от его приказов. Не от рук таких, как он. Комната вдруг показалась тесной. Воздуха снова не хватало. Вадим опустил голову, упираясь затылком в стену, и закрыл глаза, но даже в темноте перед ним всё равно стояла Настя – окровавленная, сломанная, и при этом почему-то несгибаемая.

✧✧✧

Вика собирала вещи автоматически, не вкладывая в это ни мыслей, ни чувств. Открытый чемодан стоял на кровати, одежда лежала рядом неровной стопкой – привычные, будничные движения перед каникулами, которые раньше всегда приносили облегчение. Теперь же всё это казалось чужим. Школьная комната была полупустой и непривычно тихой. Где-то в коридоре хлопнула дверь, послышались приглушённые голоса – обычная жизнь продолжалась, будто внутри Вики ничего не рушилось. Она сложила ещё одну вещь в чемодан и задержала руку, глядя в пустоту. Даша. Вадим. Эти два имени жили в ней отдельно от всего остального мира, не давая спокойно дышать. И именно в этот момент всё изменилось. Школу резко тряхнуло. Не просто вибрацией – ударом такой силы, словно само здание потеряло устойчивость. Стекло в окне дрогнуло, воздух в комнате сжался, а кровать под Викой резко дёрнулась, сбивая равновесие. Она вскрикнула, инстинктивно хватаясь за край матраса, и едва не свалилась на пол. На мгновение наступила оглушающая тишина, а потом где-то в глубине здания прокатился глухой, тяжёлый звук – не похожий ни на что знакомое. Он прошёл сквозь стены, через коридоры и бетон, заставляя вибрировать всё вокруг. Вика замерла. Сердце резко ухнуло вниз. Сначала мозг отказывался складывать картину. Это не было похоже ни на землетрясение, ни на обычную аварию. Слишком точечный и глубокий удар, словно что-то взорвалось внутри самого здания. В подземелье. Мысль пришла медленно, но, когда появилась, сразу стала единственной. Подземные уровни лаборатории. Там, где находился Вадим. Вика почувствовала, как холод разливается по телу мгновенно, без предупреждения. Воздух вдруг стал тяжёлым и липким. Она медленно опустилась обратно на кровать, но уже не чувствовала под собой опоры. Нет. Это не может быть он. Но в голове уже всплывали обрывки всего, что она знала об этом месте. Закрытые уровни, лаборатории, охрана, опасные эксперименты и Вадим – человек, который всегда был там, где происходило самое страшное. Её пальцы судорожно сжали край одеяла. Сердце начало биться так громко, что заглушало все остальные звуки. Она резко поднялась, но тут же снова замерла, не зная, что делать. Внутри всё сжалось в один тугой, болезненный ком. А если он там был? А если... Эта мысль оборвалась, не успев оформиться до конца. Вика резко вдохнула, и этот вдох прозвучал слишком громко в внезапно ставшей чужой комнате. Страх накрыл её не постепенно, а сразу – целиком, без остатка. До дрожи в руках, до пустоты в голове и до ощущения, что мир вокруг только что сдвинулся и больше не вернётся на место. И теперь единственное, что она знала точно – внизу что-то произошло, и Вадим мог быть там. Двери библиотеки распахнулись резко, почти с грохотом, и в тот же момент привычная тишина, в которой обычно тонули страницы и шёпот читателей, исчезла. Вика даже не успела понять, что происходит. – Всем на выход! Быстро! – голос Воронцова прозвучал жёстко и обрубленно, без привычной формальной вежливости. Ученики вокруг зашевелились, зашумели, а в воздухе мгновенно появилась тревога – липкая, заразительная, как сама паника. Вика сделала шаг вперёд, но её тут же остановили. Рука Кирилла Евгеньевича грубо легла ей на плечо и развернула к выходу. – Выходи. Живо. Вика попыталась что-то сказать, но её уже не слушали. Её вместе с остальными буквально вытолкнули из библиотеки в коридор, где всё уже двигалось слишком быстро и хаотично. Ученики сбивались в группы, кто-то звонил, кто-то плакал, кто-то просто стоял, не понимая, куда идти. Двери за спиной с глухим стуком захлопнулись, и это прозвучало окончательно. Их больше туда не пустят. По холдщу прошла новая волна голосов – обрывки фраз, тревожные команды, приказы собираться на выход, немедленно покинуть здание. Учителя двигались быстро и резко, перекрывая проходы. – Школа закрыта! Всем на улицу! – Без паники! Но паника уже была. Она разрасталась сама по себе, как живое существо. Вика оказалась среди толпы, которая выносила её к выходу из пансиона. Тёплый воздух с улицы уже чувствовался через открытые двери, но внутри здания всё ещё оставалось что-то густое и давящее, и вдруг она услышала слово, от которого внутри всё оборвалось. – Заражено. Сначала это прозвучало как слух, ошибка или попытка успокоить ситуацию странным объяснением. Но потом повторилось ещё раз – уже громче и жёстче. – Школа заражена, всем немедленно покинуть территорию! Вика замерла прямо в потоке людей, и в этот момент понимание пришло не как догадка, а как удар. Она знала, о каком заражении речь. Не пожар, не газ и не обычная авария. А лаборатория, подземные уровни и «INGRID». Слово само всплыло в голове, холодное и слишком знакомое. И вместе с ним – всё остальное: закрытые секции, охрана, эксперименты, разговоры, которые она не должна была слышать. И Вадим. Вика почувствовала, как по спине медленно пробегает ледяной холод. Воздух вдруг стал тяжёлым, будто его стало меньше. Она автоматически сделала шаг вперёд, но ноги стали чужими. Заражение. Если это то, о чём она думает... Значит, внизу что-то пошло не так. И там всё ещё мог быть Вадим. Эта мысль не просто испугала её, она парализовала. Вика резко вдохнула, но воздух не принёс облегчения – только усилил ощущение пустоты внутри. Толпа уже выталкивала её на улицу. Тёплый ветер ударил в лицо, ослепил, оглушил, заставил щуриться. Ученики собирались на дворе, кто-то кричал, кто-то звонил, кто-то просто стоял, не понимая, что делать дальше, но Вика ничего этого не видела. Всё внутри неё было занято одним – если школа действительно заражена тем, что она думает, то подземелье – самое опасное место сейчас. И Вадим мог быть именно там. Вокруг царил хаос. Ученики паниковали, но ответы учителей звучали обрывками, размыто и неубедительно, будто взрослые сами не до конца понимали, что происходит. Вика не двигалась. Она стояла в стороне от остальных, обхватив себя руками, и смотрела на здание школы так, словно оно могло в любой момент снова вздрогнуть, раскрыться изнутри, как что-то живое и больное. И вдруг движение у входа привлекло её внимание. Сначала она не поняла, что именно видит. Просто силуэты. Люди, выходящие из здания более медленно и тяжело, чем остальные, словно им было труднее пройти этот путь. Потом она узнала Виктора. Он шёл первым, напряжённый, сосредоточенный, с тем выражением лица, которое обычно бывает у человека, держащего под контролем ситуацию, которая уже давно вышла из-под контроля. Но не он заставил Вику замереть, а то, что было рядом с ним. Настя. Вика почувствовала, как внутри всё резко сжалось, ещё до того, как сознание успело до конца осознать картину. Настя почти не шла сама. Она висела на Викторе, цепляясь за него из последних сил, словно каждое движение давалось ей через боль. Её шаги были рваными, неуверенными. Плечи опущены, волосы спутаны, лицо бледное до серости, с явными следами усталости и чего-то куда более тяжёлого, чем просто слабость. Она выглядела избитой. Не просто уставшей – именно избитой, сломанной, как человек, который только что вырвался из места, где не должно было быть выхода. Виктор крепко придерживал её за плечо и предплечье, не давая упасть. Они вышли на свет, и на секунду Настя пошатнулась сильнее, будто яркость дня ударила ей прямо в глаза. Виктор тут же сильнее перехватил её, не давая осесть на землю. Вика застыла. Всё вокруг на мгновение потеряло звук. Шум двора, крики, сирены вдали – всё это отступило куда-то на задний план, оставив только одну картину перед глазами. Настя, явно прошедшая через что-то, о чём Вика даже не хотела думать. И рядом – Виктор, живой и слишком вовлечённый в то, что происходило внутри школы. В груди у Вики неприятно потянуло. Холод медленно, почти незаметно начал разливаться под кожей, поднимаясь выше и сжимая горло. Она вдруг поняла, что не может отвести взгляд. Если Настя была внутри... Если она была там, где произошёл взрыв, то она могла что-то знать про Вадима и про то, что на самом деле случилось внизу. От этой мысли Вике стало по-настоящему не по себе. Не просто страшно, а так, будто под ногами на секунду исчезла опора. Она медленно сделала шаг назад, не отрывая взгляда от Насти, чувствуя, как внутри нарастает тяжёлое, давящее ощущение неизвестности, которое теперь казалось гораздо хуже самого взрыва. Через несколько минут их уже вели по узкой лесной дороге, прочь от школы, выталкивая из привычной реальности в чужую, холодную и непонятную. Весенний лес вокруг казался обманчиво живым. Молодая зелень пробивалась сквозь прошлогоднюю листву, влажная земля пахла сыростью и талым снегом, где-то высоко перекликались птицы – всё это выглядело слишком нормальным для того, что только что произошло. Ученики шли цепочкой, сбившись в плотную группу под присмотром учителей. Кто-то плакал, кто-то молчал, кто-то оглядывался назад слишком часто, надеясь увидеть там ответы. Шёпот катился по толпе волнами, обрывался, снова возникал. – Нас эвакуируют... – Это взрыв был?.. – Там кто-то остался?.. Вика шла в самом конце. Механически переставляя ноги, она смотрела вперёд, но ничего не видела. Лес вокруг размылся, потерял чёткость, оставив только навязчивую, давящую мысль внутри. Вадим был там, и она не знала, жив ли он. Каждый шаг прочь от школы ощущался как предательство собственного дыхания. С каждым метром, который их уводил глубже в лес, внутри Вики что-то болезненно сжималось, сопротивлялось, будто её тело двигалось в одну сторону, а сознание – в другую. Она резко остановилась. Почти незаметно для остальных, но внутри это ощущалось как обрыв. Сердце билось слишком быстро. Нет. Она не может просто уходить. Не сейчас. Не когда он там. Вика сделала полшага назад, потом ещё один, чувствуя, как внутри поднимается отчаянное, паническое желание развернуться и бежать обратно – сквозь лес, через двор, вниз, в эти подземные уровни, о которых она старалась не думать слишком подробно. Она уже решилась, и в этот момент что-то изменилось. Сначала послышались голоса, потом движение в толпе усилилось – люди начали оборачиваться, кто-то указывал вперёд, кто-то переспрашивал. И через несколько секунд из-за деревьев появились военные. Их было больше, чем учителей. Слишком организованные и уверенные, с тяжёлым оборудованием и холодной, выверенной координацией движений. Они быстро перекрыли путь, остановили колонну, начали отдавать короткие приказы. – Разворот. – Обратно к объекту. – Без паники, назад. Толпа зашевелилась, зашумела сильнее, но сопротивления почти не было. Людей развернули быстро и чётко, без лишних объяснений. Вика сначала даже не поняла, что происходит, апотом внутри неё что-то болезненно дрогнуло. Обратно. Их ведут обратно. К школе. К этому месту, которое ещё недавно казалось опасным, а теперь вдруг стало единственной точкой, где мог быть ответ. И Вика вдруг почувствовала не страх, а отчаянное облегчение. Она не знала, почему их развернули. Не знала, что именно происходит сейчас в школе. Но это означало одно: туда снова можно вернуться. А значит, Вадим всё ещё может быть там. Живой. Вика шла обратно к школе, не чувствуя ног, с напряжённо сжатым внутри комком страха и ожидания, и всё время ловила себя на одной мысли, от которой становилось одновременно больно и страшно: когда она вернётся, она должна увидеть его. Обязательно живого.