Душа орка

Вождь орков уже давно не знал тяжкого груза сомнений. Сомнение для воина — это секунда промедления, которая может бросить тебя гнить на радость ночным падальщикам. Но этой ночью Кхон-гуук не мог уснуть. Власть. Вот что значил этот поцелуй на поляне. Он пометил эльфа, как орки помечают своих лучших животных тавром, показывая, кому они принадлежат. И эльф все понял. Кхон-гуук ощущал это через дрожь его тела. Но послевкусия победы не было. Кхон-гуук лежал на шкурах в своем главном шатре, глядя в красно-коричневый свод, и его тело горело. На губах все еще оставался невесомый след от касания — свежий, как капли ручья на тех самых цветах. Он помнил, как дрожали тонкие запястья под его руками, помнил тонкий, едва уловимый запах пепельных волос, незнакомый орку. Наверное, так пахли травы Тихих Лесов. «Он боится меня. Как чудовища». Эта мысль злила, но еще больше злило то, что Кхон-гууку вдруг стало этого мало. Он, вождь, бравший все, что пожелает, и к ногам которого приносили все, что он и не желал, вдруг поймал себя на нелепом стремлении: он хотел, чтобы Виэль не прятал свои глаза. Он хотел целовать его так, чтобы эльф ответил ему. Сам. Пытаясь выжечь это наваждение животной разрядкой, Кхон-гуук позвал к себе одну из любовниц. Молодую горячую орчиху, громкую и сильную, как дикая горная кошка. Но когда она, тяжело дыша, извивалась под ним, впиваясь ногтями в его шрамы, Кхон-гуук прикрыл веки и увидел лавандовые глаза. Вместо смуглой грубой кожи под пальцами ему мерещилось скромное сияние высокой луны, а вместо хриплых стонов в ушах стоял тихий, сдавленный выдох: «Нет… не смей…». Кхон-гуук с рыком отстранился, оставив любовницу в недоумении. — Мой вождь?! — женщина положила ладонь ему на плечо. — Ничего. Кхон-гуук встал, уходя от нежеланного прикосновения, и вышел из шатра на ночную прохладу. Тело не успокоилось, а злость на самого себя только усилилась. Эльф так прочно засел в его мыслях, словно это не он был пленником Охровой Пади. *** В шатре по другую сторону поселения старая знахарка Гарма толкла сухие коренья, искоса поглядывая на Виэля. Принц сидел в самом дальнем от входа месте, завернувшись в меховой плащ по глаза, и смотрел в одну точку. Он не проронил ни слова с тех пор, как Кхон-гуук принес его обратно. — Ну, цветочек луговой, — скрипуче хихикнула старуха, нарушая тишину. — Можешь гордиться. Теперь тебя люто, бешено возненавидит вся женская половина лагеря. И часть мужской, чего уж там. Виэль медленно перевел на нее взгляд, в котором старуха с удовольствием увидела осмысленность. — О чем ты бормочешь, орчиха? — О том, ушастый, что у нас глаза не как у косого тролля, — Гарма отложила пестик и вытерла руки о фартук. — Видели мы, как вождь тебя на руках тащил. А уж как он на тебя смотрит… Я старая, я таких взглядов на своем веку повидала достаточно. Вождь на тебя как голодный варг на кусок свежего мяса смотрит, только вот жрать не спешит. Облизывается. Виэль брезгливо передернул плечами. Его лицо исказилось от презрения, недозволительного для пленника, и заново вспыхнувшего страха. Он вскинул пальцы к губам, вспоминая жесткий, подавляющий поцелуй, но под взглядом орчихи опустил их обратно. — Он — животное. Тупоголовый мужлан, наслаждающийся своей силой. Гарма вдруг перестала улыбаться. — Не суди о том, чего не знаешь, мальчик, — сухо произнесла она, подходя ближе к лежанке. — Кхон-гуук — воин, да. Для тебя — страшный враг. Но он не мясник и не глупое животное, каким вы, эльфы, привыкли нас выставлять. В нем больше чести, чем во многих ваших лощеных бессмертных. И, если уж начистоту, для нашего брата он очень красив. Сила, мощь, власть — для нас это и есть красота. И если ты протрешь свои залитые спесью глаза и посмотришь внимательно, ты это увидишь. Виэль фыркнул, отворачиваясь. — Мне нет дела до орочьей красоты. — Зато ему есть дело до твоей, — парировала Гарма. — И вот что я тебе скажу, ушастый. Чтобы ты там в своей голове не крутил, Кхон-гуук никогда не отступает от того, что задумал. Никогда. Тот факт, что он выбрал тебя — эльфа, мужчину, мальчишку… это странно даже для меня, а я лечила еще его деда. Но если он решил, что ты — его, ты отсюда не выйдешь. И не мне его судить. — Пусть только попробует, — пробормотал Виэль себе под нос, с обидой поглядывая на орчиху. — Я не дам себя сломать. — Ох, глупый, — вздохнула орчиха. — Не пригодились тебе твои книжки. Он не будет тебя ломать. Зачем? У него есть женщины. Поговаривают, что на Мирном торге в его постели были даже эльфийки. Виэль уставился на орчиху. — Да, да, ушастый, — довольно крякнула она. — Ты многого не знаешь об этом мире. И никто не уходил от него в слезах или синяках. Знаешь почему? Потому что той силе, о которой ты говоришь с таким отвращением, хотят подчиняться. Виэль резко вскочил на ноги, сбрасывая плащ. Рана отозвалась ноющей болью, но он не обратил внимания. — Зачем ты мне это рассказываешь?! — его голос сорвался, а дыхание участилось. — Чтобы я лег под него добровольно?! Чтобы стал для вашего вождя покорной эльфийской... — здесь он запнулся, подбирая слова. — Как те... Этому не бывать! — Как те эльфийки? — усмехнулась Гарма, заканчивая фразу за эльфа. — Мне нет дела до того, кто ублажает вождя. Я рассказываю, чтобы ты перестал дрожать, как заяц перед варгом, — спокойно продолжила орчиха, возвращаясь к своим травам. — Вождь может взять силой. Легко. Но он почему-то этого не делает. Подумай об этом, когда перестанешь кормить свою гордость надуманным превосходством, цветочек. И не делай глупостей, я слишком стара, чтобы столько с тобой возиться. *** Прошло еще несколько дней. Кхон-гуук не появлялся в шатре Гармы. Виэль ловил себя на том, что при каждом шорохе полога его сердце ударяло по ребрам: он одновременно и до ужаса боялся появления орка, и странным образом ждал, чтобы это напряженное ожидание хоть чем-то разрешилось. На четвертый вечер полог откинулся. Кхон-гуук вошел молча. На нем была только простая рубаха со шнуровкой, приоткрывающая руны на его груди, и темные штаны. В руках он держал небольшой сверток. Он сделал знак Гарме, и орчиха мгновенно исчезла, оставляя их одних. Виэль вжался в стену шатра, натягивая на себя плащ. В тусклом свете очага глаза Кхон-гуука казались почти янтарными. Орк подошел ближе, но не стал нависать над лежанкой, как в прошлый раз. Вместо этого он сел на низкую скамью напротив принца, сохраняя расстояние в несколько шагов. — Твоя рана зажила, — голос Кхон-гуука был спокойным, ровным, без привычного командирского рыка. — Гарма говорит, ты достаточно окреп. — И чего ты хочешь? — настороженно бросил Виэль, не спуская глаз с рук орка, лежащих на коленях. Кхон-гуук молча развернул сверток. Внутри оказалась одежда. Но не грубые орочьи шкуры, а эльфийский шелк и тонкая кожа нежно-мятного цвета — цвета правящего дома лесов. Она была совершенно новая, и где смог достать эту роскошь вождь орков, для Виэля оставалось загадкой. — Завтра праздник Огненной Луны, — сказал Кхон-гуук, кладя одежду на край лежанки. — Самый большой праздник Медных кряжей. Ты пойдешь со мной. И я не хочу, чтобы мой... трофей выглядел как оборванец в старой рубахе знахарки. Виэль скользнул взглядом по знакомой ткани. Пальцы предательски дрогнули — так хотелось прикоснуться к частичке дома. Но он поднял упрямый взгляд на Кхон-гуука. — А если я откажусь? Если я скажу, что не хочу быть выставленным напоказ перед твоим племенем, как зверь, привезенный с жаркого берега? Ты снова применишь силу? Потащишь меня на руках, развлекая своих воинов? Кхон-гуук долго смотрел на него. В его желтых глазах что-то неуловимо изменилось. Жесткость сменилась чем-то, что Виэль не мог прочитать. — Нет, — наконец, коротко ответил Кхон-гуук. — Не потащу. Он тяжело поднялся со скамьи. — Если ты не выйдешь завтра из шатра, никто тебя не тронет. Но если выйдешь, — Кхон-гуук сделал шаг к Виэлю, заставив того снова вжаться в шкуры. Но орк лишь наклонился и произнес почти шепотом: — Если выйдешь... ты сядешь по правую руку от меня. Не как пленник. А как гость вождя. Кхон-гуук развернулся и вышел, оставив Виэля наедине с шелестящим мятным шелком и взглядом, бездумно метавшимся по шатру и не находившим ответа. Выбор, который дал ему орк, пугал эльфа гораздо сильнее, чем прямое принуждение. *** Праздник Огненной Луны гремел во всех поселениях Медных Кряжей. Земля дрожала от тяжелых ударов боевых барабанов, в небо взлетали искры трещаших гигантских костров, а хриплые, гортанные песни орков разлетались далеко за пределы их местности. Виэль сидел в полумраке шатра, сжимая в руках шелк. Он так и не надел его. Он остался в грубой льняной рубахе, упрямо не желая становиться развлечением пиршества орков. Но чем громче становился праздник снаружи, тем неспокойнее становилось внутри эльфа. Уверенность в своей правоте исчезала, как утренний туман под беспощадным солнцем. Он вспоминал слова старой Гармы: «Он никогда не отступает… он не мясник…». И слова самого Кхон-гуука: «Не как пленник. Как гость». Виэль не знал, что хуже: с расправленной спиной вынести унизительные взгляды сотен орков или остаться здесь, в безопасности на какое-то время, но терзаться ожиданием гнева отвергнутого вождя. — Кхон-гуук! Кхон-гуук! — разносилось над Кряжами и усиливалось эхом холмов почитание бесстрашного вождя орков. И от звука этого имени, спетого сотнями грубых голосов, Виэлю становилось ещё хуже. Шум снаружи начал стихать только глубокой ночью. Барабаны смолкли, сменившись невнятным гулом речей и разрозненным смехом в разных сторонах поселения. Виэль устало прикрыл глаза, решив, что на сегодня его испытания закончены. Но полог шатра бесшумно отодвинулся. Кхон-гуук стоял на пороге. От него пахло дымом, жареным мясом и крепким орочьим вином. Огромная фигура загораживала свет затухающих костров. Он не сказал ни слова. Просто вошел, опустил полог и остановился в нескольких шагах от Виэля, глядя на съежившуюся фигуру эльфа, сидящего на своей лежанке. Виэль хотел сглотнуть, но не смог. Горло как будто сжало в тиски, а под ребрами застучало быстрее. В молчании вождя чувствовалась первобытная, темная мощь — та самая, про которую говорила Гарма. — Ты… ты сказал, что не применишь силу, — голос эльфа дрогнул. Кхон-гуук медленно скользнул взглядом по скомканному мятному шелку, лежащему рядом с Виэлем, а потом посмотрел ему в глаза. — Ты для меня исключение во всем, маленький эльф. — Глухо ответил Кхон-гуук.— С тобой я нарушаю обещания, даже данные самому себе. Он сделал шаг вперед. Виэль вскочил на ноги, и словно загнанный к подножию скалы лесной зверь, вжался в стену шатра, выставляя руки в слабой попытке защититься. Но Кхон-гуук не собирался останавливаться. Виэль рванул в сторону, пытаясь проскользнуть ко входу, но огромные руки поймали его, обхватив поперек груди. Началась короткая, отчаянная борьба. Виэль извивался, бил кулаками по плечам орка, пытался укусить, задыхаясь от неравенства сил. Если бы только у него был его меч... «Он пришел взять меня силой, — билась в голове ужасная мысль. — Гарма врала. Он врал! Тоже врал!» Кхон-гуук не бил в ответ. Он легко блокировал удары эльфа, пока не прижал его к опорному столбу шатра. Он перехватил запястья Виэля и притянул их к бокам, намертво фиксируя тело эльфа своим. Виэль тяжело дышал, его грудь поднималась, а глаза безнадёжно искали спасения. Он ждал боли. Ждал грубости. Ждал, что его швырнут на меха лежанки. Но Кхон-гуук просто замер, прижимаясь к нему. Орк закрыл глаза, опуская лицо к беззащитной шее. Сквозь свою панику Виэль осознал пугающую реальность: он чувствовал, как тверды мышцы орка, прижатые к его бедрам. Он чувствовал жесткое, недвусмысленное возбуждение Кхон-гуука, которое невозможно было скрыть в такой близости. Виэль застыл. Любое движение сейчас лишь сближало их тела. А Кхон-гуук не двигался дальше. Внутри вождя орков горели все костры этой Огненной ночи. Ему так отчаянно хотелось целовать эти губы, сорвать грубую рубаху и почувствовать гладкость эльфийской кожи под своими огрубевшими руками. Тело требовало взять то, что принадлежало ему по праву победителя. Но, вдыхая запах пепельных волос, чувствуя, как колотится сердце перепуганного мальчишки, Кхон-гуук ощутил, как в его крови разливается незнакомая, щемящая нежность, густая и сладкая, как весенний мед диких пчел, который орки приносили с Кряжей. Это было для него неведомо, это разбивало его изнутри, заставляя сильного воина ощущать себя слабым. Он не хотел принуждения. Он хотел, чтобы эти красивые глаза смотрели на него без ужаса. Медленно, огромным усилием воли, Кхон-гуук ослабил хватку. Он убрал руки с запястий Виэля, позволив им свободно повиснуть вдоль тела. — Ты не вышел. — Таким голос вождя орков эльф услышал впервые. — Ты выбрал остаться пленником. Кончиками мозолистых пальцев орк дотронулся до белоснежной щеки эльфа. Виэль вздрогнул, но не отстранился. Он был слишком потрясен тем, что тот отпустил его. — Значит, будешь жить как пленник, — продолжил Кхон-гуук, глядя в глаза цвета горной лаванды. — Завтра Гарма найдет тебе работу в поселении. Будешь мыть котлы, чистить коренья, носить воду. Жить останешься здесь, у нее. Кхон-гуук сделал паузу — в его желтых глазах снова вспыхнуло пламя. — Иначе я просто не сдержусь. Если ты будешь в моем шатре… я возьму тебя, эльф. Он наклонился ближе. Виэль затаил дыхание. Кхон-гуук коснулся его губ. Но на этот раз это не было печатью власти. Это было легкое, почти невесомое прикосновение. Орк осторожно провел губами по губам и нехотя отстранился. — Но ты должен понимать одно, Виэль, — имя эльфа на языке орка прозвучало странно, с тяжелым акцентом. — Это все равно произойдет. Рано или поздно. Я просто даю тебе еще немного времени. Кхон-гуук резко развернулся, словно впервые спасаясь бегством от врага. Полог шатра взметнулся и опал, оставив принца Тихих Лесов сползать по деревянному столбу на пол. Губы жгло от мимолетного прикосновения орка.