Душа орка

Тьма отступала неохотно. Это было похоже на подъем со дна Глухого разлома, куда Виэль с друзьями провалился в детстве, без спросу сбежав из леса. Та же давящая тишина, тот же парализующий страх, та же невозможность вздохнуть. Сначала вернулись запахи: резкая дурманящая горечь полыни с кислой маслянистой примесью облепихи и чего-то тошнотворно-сладкого. Затем пришла боль — тупая, пульсирующая под ребрами, туго стянутыми грубым полотном. Принц Виэль не сразу смог разглядеть, где он. Образы расплывались, будто смываемые дождём с каменных плит рисунки маленьких эльфов. Вместо привычного шелкового полога над ним нависал свод шатра, сшитого из толстых, коричнево-красных шкур. Этот цвет раздражал воспаленные, привычные к пыльным и нежным мятным оттенкам глаза. — О, очнулся, лесной цветочек, — раздался сбоку голос, сломанный не одной мерой крепкого табака. Виэль резко повернул голову и тут же охнул от боли. Возле жаровни, на которой булькал закопченный котелок, сидела старая орчиха. Ее кожа напоминала дубленую шкуру, седые волосы были заплетены в десятки мелких косичек с вплетенными костяными украшениями, а в улыбке не хватало нескольких клыков. Орчиха перебирала травы, держа корзину между коленей. — Кто… кто ты? — звуки с трудом прорывались через пересохшее, саднящее горло. — Это плен? Немедленно позови главного.... Орчиха расхохоталась так громко, что корзина чуть не выпала из её хватки. — Главного ему! Не рано ли раскомандовался, ушастый? Ты в Охровой Пади, мальчик. И если бы не моя мазь из каменной полыни, ты бы уже пел заунывные песни со своими предками. Так что лежи смирно, пока раны не разошлись. — Ты… лечила меня? — Виэль непонимающе нахмурился, пытаясь приподняться на локтях. Желто-оранжевые промасленные бинты неприятно тянули. — Орки не лечат врагов. Вы добиваете слабых. — Ой, какие мы умные! — прищелкнула языком орчиха. — Книжек, видать, у себя в лесу перечитал, — она подошла к кровати, бесцеремонно ткнув Виэля крючковатым пальцем в плечо, заставляя лечь обратно. — Обычно добиваем, тут ты прав. Особенно таких высокомерных. Но тебя сюда притащил сам Кхон-гуук. На руках принес. Чуть мне шею не свернул, требуя, чтобы ты выжил. Так что благодари… Она не договорила. Полог шатра резко откинулся, впуская внутрь свежий прохладный воздух и высокую, массивную фигуру. Старуха мгновенно подобралась и коротко склонила голову: — Мой вождь. Он очнулся. Гнили в крови нет, жить будет, если дурить не станет. — Выйди, Гарма, — бросил, не глядя на неё, Кхон-гуук. Старуха, взглянув мутными глазами на эльфа, с поразительной для ее возраста скоростью скрылась за пологом. В шатре стало тихо, так, что Виэль слышал, с каким трудом входит воздух в его лёгкие. Он вжался в меха, брошенные на жесткую лежанку. Перед ним стоял тот самый монстр. В полумраке шатра Кхон-гуук казался еще более пугающим: несколько шрамов, пересекающих суровое лицо, тяжелый взгляд желтоватых глаз, литые мышцы обнаженной груди и рук, выдающие первобытную, природную мощь. Эльфийский принц заставил себя сесть. Боль остро пронизывала бок, на лбу выступила испарина, но Виэль, стискивая зубы, поднял подбородок. — Зачем я здесь, орк? — проговорил он, вкладывая в слова всю свою силу, задерживая дыхание в горле. Лавандовые глаза смотрели гордо. — Ждешь, что мой отец пришлет за меня золото? Ошибаешься. Правитель Тихих Лесов не ведет переговоров с животными! Убей меня сейчас, потому что если я выживу, я убью тебя! Он тяжело дышал, бледный, растрепанный, с разметавшимися по плечам пепельно-серебристыми волосами. Кхон-гуук молчал. Он смотрел на мальчишку, и внутри него снова поднималось то самое странное горячее чувство. Вождь орков вдруг осознал, что откровенно любуется этим неопасным, но полным ярости созданием. Эльф был зол, уязвим в своей слабости... и невыносимо прекрасен. Гнев придавал бледному лицу живые краски, заставлял глаза гореть ярче. Он походил на застрявшую в силках дикую птицу, которая бьется, не понимая, что запутывается еще сильнее. Кхон-гуук сделал медленный шаг к лежанке. Виэль вздрогнул, но взгляда не отвел. Орк наклонился, опираясь огромными руками по обе стороны от эльфа, нависая над ним, словно столетний дуб над тонким кленовым ростком. От него пахло костром и теплом разгоряченой тяжелым трудом кожи. — Золото? — Кхон-гуук усмехнулся, сильнее обнажая белые клыки. Этот жест превосходства как будто хлестнул тонкими ремнями по спине принца. — Зачем мне ваше золото, эльф? У меня его достаточно. — Тогда зачем?! — вскинулся Виэль, чувствуя, как паника начинает прорываться сквозь гнев. — Зачем ты сохранил мне жизнь?! Кхон-гуук поднял руку в обрезанной кожаной перчатке. Виэль дернул веками, ожидая удара, но орк лишь убрал прядь серебристых волос с бледной щеки принца, закидывая её за измазанное в облепиховой мази острое ухо. — Потому что я так захотел, — глухо ответил Кхон-гуук, глядя прямо в глаза Виэля. — На поле боя победитель забирает то, что ему приглянулось. Меч, доспех… или жизнь. Твоя жизнь теперь принадлежит мне. — Я не вещь! Я принц Тихих… — Ты — мой трофей, — жестко отрезал Кхон-гуук, прерывая эльфа. В его голосе зазвучала сила, не терпящая возражений. — Моя добыча. И тебе придется с этим смириться, маленький принц. Потому что из этих земель я тебя уже никуда не отпущу. Кхон-гуук выпрямился, окинув Виэля долгим, изучающим взглядом, от наглости которого эльфа бросило в гневный и растерянный жар. На него никто и никогда не смел так смотреть. — Набирайся сил, — бросил вождь орков, разворачиваясь к выходу. — Они тебе понадобятся, чтобы привыкнуть к новому дому. *** Дни в Охровой Пади тянулись, как ожидание, но молодое тело брало свое. Рана Виэля затягивалась, горячка отступила. Вскоре Кхон-гуук позволил пленнику покидать душный шатер, чтобы тот дышал свежим воздухом и быстрее возвращал силы. Правда, «позволил» подразумевало одно условие: вождь орков всегда был рядом. Кхон-гуук возвышался за спиной эльфа безмолвным исполином, отбрасывая на него свою широкую тень. Поначалу Виэль ждал, что прогулки по орочьему поселению станут для него пыткой. Он готовился видеть реки крови, жестокость и дикие оргии монстров. Но то, что открывалось его глазам, перечеркивало все знания молодого принца об их народе. Орки жили. Просто жили. Виэль видел, как огромные, покрытые шрамами воины, вернувшись с охоты, бережно передавали добычу своим женщинам. Как по вечерам орки носили воду в парильные шатры и натирали кожу смесью из ароматных трав. Как мелкие, клыкастые дети с визгом носились между жаровнями, играя в догонялки, а взрослые с грубым, но искренним смехом трепали их по макушкам. Он замечал влюбленные пары, сидящие у огня плечом к плечу. В этом суровом, пропахшем дымом и продубленной кожей укладе была своя, отличная от эльфийской, но вполне понятная жизнь. И это пугало Виэля почти так же сильно, как в детстве его пугали сказки об орках-монстрах — враг переставал быть безликим злом. Кормили принца вполне сносно: наваристые мясные похлебки, нежное мясо зайца, запеченное в красной глине, лепешки из грубой муки со сладкими кореньями, медовой айвой и соком облепихи. Тело эльфа крепло, но душа увядала. Охровые Кряжи давили своим тяжелым, ржаво-бурым цветом. Однажды утром, когда Кхон-гуука не было в шатре, Виэль тихо попросил старую Гарму: — Пожалуйста… принеси мне цветов. Хоть каких-нибудь. Полевых, сорняков… Я забыл, как пахнет лес. Здесь только кожа, пыль и ... табак. Старуха лишь крякнула, вынимая костяную трубку из рта, но не успела ответить. Полог распахнулся, и вошел Кхон-гуук. Он посмотрел на поникшего эльфа, в два широких шага пересёк шатер и остановился у лежанки. Молча, как будто за каждое слово Виэлю нужно было платить. Одно движение — и эльф оказался прижат к широкой, затянутой в кожу груди орка. — Что ты делаешь?! Пусти! — Виэль почувствовал как от прилившей крови у него обдало жаром корни волос, а бледные щеки покрыл густой, болезненный румянец. Он попытался вырваться, заколотил кулаками по плечам Кхон-гуука, но для орка эти удары были не страшнее шлепков ребёнка. Вождь просто вышел из шатра, неся эльфа на руках. Поселение замерло. Кузнецы опустили молоты, женщины оторвались от котлов, воины застыли с оружием в руках. Все смотрели, как их безжалостный к эльфам правитель несет, прижимая к себе, светловолосого пленника. В этих взглядах было удивление, зависть, ревность, но ни тени протеста — покорность воле вождя была абсолютной. Виэль умирал от стыда и не мог умереть. Под взглядами десятков следящих за ними орков его эльфийская гордость была растоптана, как трофейный стяг, вбитый в пыль тяжелыми сапогами варваров. Он отбивался, шипел ругательства на эльфийском, извивался, но силы быстро оставили его тело, недавно перенесшее тяжелую рану. Окончательно обессилев, принц тяжело задышал и просто спрятал пылающее лицо, уткнувшись лбом в жёсткое плечо врага. Кхон-гуук вынес его далеко за пределы поселения, туда, где в низине у чистого ручья, защищенные от холодных ветров и теней высоких кустарников пробились жесткие, но яркие степные цветы. Орк наклонился и бережно опустил эльфа в густую траву. Виэль сел, подтянув колени к подбородку, пряча в них, как дрожат его губы. От бессилия, унижения и нахлынувшей тоски по дому из глаз лились слезы. Он ненавидел себя за эту слабость, торопливо вытирал влагу рукавом грубой рубахи, натирая нежную кожу, но остановиться не мог. Кхон-гуук стоял молча. Эльфа хотелось утешить, но он не умел утешать. Он умел ждать. Запах влажной чистой земли и журчание ручья подействовали на Виэля как легкое эльфийское вино. Он медленно опустил руки. Вздохнул раз, другой. А затем, словно на время забыв о присутствии страшного врага, лег спиной в траву. Он закрыл глаза, и его тонкие, изящные пальцы начали медленно, почти ласково скользить по жестким стеблям и мелким лепесткам диких цветов. Кхон-гуук смотрел на это сверху вниз, и понимал, что теряет контроль над спокойным дыханием. Серебристые волосы эльфа разметались по зеленой траве. Светлая кожа казалась полупрозрачной в лучах скупого солнца, а припухшие после слез губы чуть приоткрылись, ловя прохладный ветер. Это было настолько непривычно красиво, что дыхание Кхон-гуука потяжелело, а в висках глухо застучал пульс, как в накопленном влажном жаре парильного шатра. «Он мой, — твердо прозвучало в голове вождя орков. — Я завоевал его на поле боя. Я сохранил ему жизнь. Он принадлежит мне по праву победителя». Не пытаясь сдерживать свое острое желание, Кхон-гуук опустился на колени прямо над эльфом. Тень легла на лицо Виэля. Он распахнул глаза, заметался, как будто ругая себя за то, что позволил себе забыться рядом с врагом, и попытался сесть, отстраниться, упираясь ладонями в широкую грудь Кхон-гуука. Но орк не собирался отступать. Его сильная рука легла на затылок принца, пальцы не больно, но твердо сжали шелк серебристых волос, не давая отвернуться. Вторая рука перехватила тонкие запястья Виэля, прижимая их к своему каменному животу, за мышцами которого сейчас разгорался кузнечный жар. — Нет… не смей… — сдавленно выдохнул эльф, но Кхон-гуук уже наклонился. Поцелуй был властным. Кхон-гуук целовал, как и сражался в бою, подчиняя себе, ломая сопротивление. Жесткие губы орка смяли мягкие губы эльфа, ловя его поверхностное дыхание. Виэль замер, будто мог исчезнуть из этой хватки только по воле своего желания. Его лавандовые глаза закрылись, чтобы не видеть врага. Только сейчас, придавленный тяжестью чужого тела, ощущая этот дикий, собственнический поцелуй, юный принц до конца осознал смысл слов «ты — мой трофей». Это значило не просто сидеть взаперти. Это значило принадлежать орку целиком. Кхон-гуук почувствовал, как эльф под ним замер, а потом задрожал, как двухнедельный зайчонок, прижатый к земле лапой варга. Орк с неохотой разорвал поцелуй. Он тяжело дышал, его желтоватые глаза потемнели от желания, но, увидев зажмуренные глаза Виэля и губы, бледные даже после его поцелуя, Кхон-гуук остановился. Он был безжалостным воином, но не безумцем, чтобы ломать свой самый драгоценный трофей Тихих Лесов. Не произнеся ни слова, Кхон-гуук поднялся сам и рывком поднял на руки сжавшегося в комок эльфа. Виэль больше не сопротивлялся. Он спрятал лицо на груди орка, мелко и прерывисто дыша, оглушенный тем, что только что произошло. Обратный путь до шатра прошел в тишине, которая была тяжелее любых слов. И каждый из них понимал, что незримая граница в их отношениях пройдена безвозвратно.