Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Асаи❗ Горячая вода была единственным, что ещё держало меня в сознании. Я стояла под душем, уперевшись ладонями в холодную плитку, и смотрела, как струи воды стекают по моему телу, унося с собой пот, кровь и грязь. Физическую грязь. Ту, что можно смыть. А вот ту, что засела внутри — липкую, тёмную, тягучую — не смыть было ни водой, ни слезами, ни временем. Нам повезло. Наша комната была одной из немногих, где имелся собственный душ с туалетом. Школа магии была огромным зданием в пять этажей, и большинство студентов пользовались общими душевыми на первом этаже. Но четвёртый этаж, где поселили нас, считался чем-то вроде привилегированного — несколько комнат здесь были оборудованы всем необходимым. Я выключила воду и потянулась за полотенцем. Зеркало запотело — к лучшему. Не хотелось видеть своё отражение, эти опухшие глаза, эти синяки и царапины, это лицо человека, который проиграл. Я обернула полотенце вокруг мокрых волос и, стараясь двигаться как можно тише, принялась искать свою одежду. Чистая футболка лежала на стуле — я натянула её через голову, чувствуя, как ткань приятно холодит разгорячённую кожу. Шорты нашлись в ящике комода. Я оделась быстро, не глядя в зеркало, и, всё ещё вытирая волосы, вышла из ванной. Наша комната была маленькой, но уютной. Две кровати стояли у противоположных стен — моя у окна, Маки у двери. Между ними поместился узкий столик, заставленный баночками с косметикой, парой расчёсок и всякой мелочью, которая всегда скапливается, когда две девушки живут вместе. У окна был широкий подоконник — наверное, лучшая часть этой комнаты, — и на нём в ряд стояли три горшка с цветами: герань, которую Маки почему-то называла «боевым цветком» и каждый день проверяла, не засохла ли она, маленький кактус, купленный мной на рынке просто потому, что он выглядел смешно и напоминал мне кого-то вроде злого ёжика, и фиалка, подаренная Нобарой на новоселье — она сказала, что цветы делают любое место более живым, и была права. Над моей кроватью висела полка с книгами — старые фолианты по магии, которые я брала в библиотеке и которые пахли пылью и временем, пара романов в мягких обложках, которые я так и не дочитала, и один потрёпанный учебник по анатомии для художников. Он лежал с краю, и я иногда смотрела на него перед сном, вспоминая ту жизнь, где мечтала рисовать, а не сражаться. А в углу, прислонённая к стене, стояла моя гитара — старая, с потёртым грифом и парой трещин на корпусе, но всё ещё звучащая. Я редко играла на ней в последнее время. Но иногда, когда становилось совсем тяжело, я брала её в руки, проводила пальцами по струнам, и этот тихий, немного расстроенный звук напоминал мне о доме. О маме. О том времени, когда всё было проще. Маки сидела на своей кровати, скрестив ноги, и что-то печатала в ноутбуке. Её длинные зелёные волосы, обычно собранные в тугой практичный хвост, сейчас были распущены и свободно спадали на плечи — мягкие, чуть волнистые после дня, проведённого в хвосте. Очки чуть съехали на нос, и она машинально поправила их указательным пальцем, не отрываясь от экрана. В ушах у неё были маленькие наушники, и она едва заметно кивала головой в такт какой-то мелодии. На ней была простая домашняя футболка и пижамные штаны в клетку, а на прикроватной тумбочке стояла кружка с чем-то дымящимся — наверное, чай. Маки всегда пила чай по вечерам. Говорила, что это помогает ей расслабиться после тренировок. Я помнила это ещё с тех времён, когда мы не были магами, когда пили чай у неё дома после школы и болтали о всякой ерунде. Услышав мои шаги, она подняла глаза. Её пальцы замерли над клавиатурой. Она сняла наушники — одним движением, не глядя, — и отложила ноутбук в сторону. Её взгляд скользнул по моему лицу, по синякам на руках, по царапинам на ключице, выглядывавшим из-под футболки. Брови поползли вверх. — Ого, — произнесла она, и в её голосе смешались удивление и беспокойство. — Да тебе, видимо, знатно прилетело. Серьёзно. Я вздохнула, продолжая вытирать волосы. Мокрые пряди неприятно липли к шее. — Даже не начинай, Маки. Я серьёзно. Не хочу говорить на эту тему. Она хмыкнула — не зло, не насмешливо, а скорее по-дружески, с теплотой, которую может понять только та, что знает тебя не первый год. И она действительно знала. Знала уже пять лет — с тех самых пор, как мы были обычными школьницами, ничего не ведавшими о магии, проклятиях и школе Годжё. Я помнила тот день, когда мы встретились. Мне было двенадцать, и я сидела в парке на старой деревянной скамейке, рисуя в своём скетчбуке. Маки пробегала мимо — она тогда занималась лёгкой атлетикой и вечно носилась по всему городу. Споткнулась о корень, торчавший из земли, и чуть не упала прямо на меня. Я испугалась, она рассмеялась — звонко, заливисто, — и этого смеха хватило, чтобы я тоже улыбнулась. Мы разговорились. Оказалось, что мы учились в параллельных классах одной школы, но никогда не пересекались в коридорах. На следующий день она уже ждала меня после уроков. С того дня мы стали неразлучны. Маки была весёлой — гораздо весёлой, чем я, — но при этом в ней чувствовался стержень, стальной и несгибаемый. Она была строгой, когда нужно. Серьёзной, когда ситуация того требовала. И безумно упрямой. Она не бросала начатое, не отступала перед трудностями. Именно за это я её уважала. Именно поэтому, наверное, мы до сих пор были вместе — несмотря ни на что. А потом она исчезла. Просто перестала приходить в школу. Перестала отвечать на звонки и сообщения. Я думала, что случилось что-то ужасное. Искала её, спрашивала у её родителей, но они лишь говорили, что Маки перевелась в другую школу. Я не верила. Не могла поверить, что она просто так бросила меня, не попрощавшись, не сказав ни слова. А потом, спустя два года, я сама оказалась в школе магии. И в первый же день увидела её — в коридоре, с этими её зелёными волосами и очками. Я не знала, что чувствовать. Радость? Злость? Обиду? Всё смешалось в один сплошной комок. Я не разговаривала с ней неделю. Игнорировала, отворачивалась, уходила, когда она пыталась подойти. А потом она просто пришла ко мне в комнату, села на эту самую кровать, где сидит сейчас, и сказала: «Я не могла тебе рассказать. Таковы правила нашего мира. Но я думала о тебе каждый день. И я рада, что ты здесь. Потому что теперь я могу защищать тебя». И я простила. Не сразу, но простила. Но что-то между нами изменилось. Появилась какая-то неловкость, которую я не могла объяснить словами. Маки была хорошей. Заботливой. Она искренне хотела мне помочь. Но я... я не могла открыться ей до конца. Не могла рассказать всего. О Сукуне. О том, что чувствовала его прикосновения в тренировочном зале. О том, что видела его отражение в окне и слышала его голос в своей голове. Я боялась. Боялась, что она не поймёт. Боялась, что сочтёт меня сумасшедшей. Боялась, что наша дружба не выдержит этой правды. И поэтому я прятала всё внутри. Улыбалась, когда хотелось плакать. Молчала, когда хотелось кричать. И с каждым днём эта стена между нами становилась всё выше. — Не говорить? Серьёзно? — Маки сняла очки и протёрла их краем футболки. — О, по-моему, просто нереально про это не говорить. Моя подруга смогла победить самого Сукуну. Честно, я прям не ожидала. Ты ведь только поступила к нам, а уже такое... — Это не победа, — перебила я резче, чем хотела. Слова вырвались сами — горькие, тяжёлые. — Ясно? Чёрт возьми, это не победа, когда кто-то умирает по твоей вине. Маки замолчала. Её лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, изменилось — ушла усмешка, ушла ирония. Осталось что-то более глубокое. Понимание. Она смотрела на меня долгим, внимательным взглядом, и мне на мгновение показалось, что она видит меня насквозь. Видит всё, что я прячу. — Слушай, — начала она, и её голос стал мягче, — ты опять начинаешь. Серьёзно, хватит. В нашем мире все умирают. Ты знаешь это не хуже меня. И то, что ты будешь жалеть каждого — Юджи, Итадори, — легче не станет. Ни тебе. Ни им. — А что мне нужно было делать? — я наконец подняла на неё глаза. — Радоваться? Тому, что мы наконец-то смогли изгнать Сукуну? Праздновать? Веселиться? — Нет, — ответила она спокойно. — Не радоваться. Но и не винить себя. Ты сделала всё, что могла. Ты сражалась с Королём Проклятий в одиночку и выжила. Ты вернула Юджи его тело, пусть и ненадолго. Ты дала ему шанс. Этого не смог бы никто другой. Я молчала, переваривая её слова. Маки всегда умела говорить так — прямо, без прикрас, но при этом не раня. Это был её талант. — Ты не хочешь мне рассказывать, да? — вдруг спросила она, и её голос прозвучал тише, проницательнее. — Я вижу, Асая. Ты что-то скрываешь. Что-то, что тебя гложет. Я вздрогнула. Она действительно видела. Всегда видела. Даже когда я думала, что хорошо прячусь. — Я... — начала я, но слова застряли в горле. — Я просто устала, Маки. Правда. Очень устала. Она смотрела на меня ещё несколько секунд, и в её глазах читалось сомнение. Но она не стала давить. Не стала допытываться. Просто кивнула — медленно, уважая мои границы. — Ладно, — сказала она. — Не хочешь говорить — не надо. Но знай, что я здесь. Всегда. Когда ты будешь готова рассказать — я выслушаю. Без осуждения. Без советов, если они не нужны. Просто выслушаю. Я кивнула, не в силах ответить. В горле стоял ком. Маки вернулась к своему ноутбуку, но не надела наушники обратно. Она оставила их на кровати — будто показывая, что она здесь, что она слушает, что она готова в любой момент прерваться ради меня. И от этого маленького жеста внутри что-то чуть-чуть отпустило. — Ложись спать, — сказала она через минуту, закрывая ноутбук. — Может тогда ты перестанешь сидеть с таким выражением лица. Я кивнула и легла, натягивая одеяло до подбородка. Маки выключила свет. Комната погрузилась в темноту, и я закрыла глаза. Напротив меня темнел силуэт гитары, прислонённой к стене. Цветы на подоконнике отбрасывали причудливые тени в лунном свете. Книги на полке молчали. ****************************************** Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Сна не было. Ни в одном глазу. Тело ныло от усталости, мышцы гудели после часовой тренировки, веки были тяжёлыми, как свинец, но стоило мне закрыть глаза — и мысли начинали крутиться, как бесконечная карусель, с которой невозможно сойти. Одна и та же картинка. Одни и те же слова. Одно и то же лицо — с четырьмя алыми глазами и ухмылкой, от которой кровь стыла в жилах. Я перевернулась на бок, поджав колени к груди. Одеяло сбилось в комок, подушка была слишком горячей, простыня — слишком холодной. Всё было не так. Всё было неправильно. «Было это или нет? Реальность или бред? Он касался меня — я чувствовала его пальцы. Он говорил со мной — я слышала его голос. Я видела его отражение в окне. Но Юджи мёртв. Я держала его руку. Я видела, как закрываются его глаза. Сукуна не мог выжить. Не мог. Это всё в моей голове. Просто стресс. Просто переутомление. Просто... просто...» Я зажмурилась, пытаясь отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, как прибой, как навязчивая мелодия. Я вспоминала вчерашний бой — каждую секунду, каждый удар, каждый крик. Вспоминала, как Сукуна держал меня за запястья, как дышал мне в шею, как его когти касались моей кожи. Вспоминала, как Фушигуро лежал на асфальте, избитый и окровавленный, а я стояла между ним и смертью. Вспоминала, как Юджи на секунду открыл глаза — уже своими, не сукуновскими — и посмотрел на меня с такой благодарностью, что сердце разрывалось. А потом его глаза закрылись. Навсегда. Воспоминания нахлынули с такой силой, что мне стало трудно дышать. Мурашки побежали по коже — от шеи к плечам, от плеч к кончикам пальцев. Крупные, электрические, неконтролируемые. Я почувствовала, как холод снова подступает к горлу — тот самый холод, который я ощущала в тренировочном зале. Присутствие. Чужое. Тёмное. Живое. Я резко села на кровати, оглядывая комнату. Маки мирно спала на своей половине, завернувшись в одеяло, как в кокон. Её дыхание было ровным, спокойным, умиротворённым. Цветы на подоконнике тихо покачивались от лёгкого сквозняка. Гитара в углу отбрасывала длинную тень в лунном свете. В комнате никого не было. Только я и мои страхи. «Показалось. Просто показалось. Я накручиваю себя. Нужно успокоиться. Нужно дышать. Нужно...» Я снова легла, натянув одеяло до самого подбородка, будто оно могло защитить меня от того, что сидело внутри моей собственной головы. Закрыла глаза и попыталась думать о чём-то хорошем. О маме. О её яблочном пироге. О том, как мы сидели на кухне и болтали о всяких глупостях. О том, как... Телефон завибрировал на тумбочке, и я вздрогнула от неожиданности. «Вот чёрт. Кому что надо в такое время?» Я приподнялась на локте и потянулась к телефону. Экран загорелся, высвечивая имя отправителя. Фушигуро. Я моргнула, не веря своим глазам. Фушигуро Мегуми. Написал мне. Сам. Добровольно. Посреди ночи. Уголки моих губ дрогнули, и я поймала себя на том, что улыбаюсь — впервые за последние несколько часов. Нет, за весь этот чёртов день. Я открыла сообщение и прочитала: Фушигуро: «Хомура. Ты специально это сделала? Серьёзно. Зачем ты отправила Кугисаки выносить мне мозг?» Я тихо фыркнула, представив эту картину. Бедный, измученный Фушигуро, весь перевязанный, с вечно хмурым лицом, а рядом Нобара — бодрая, настырная, с кучей дурацких советов и полным отсутствием понятия о личном пространстве. Наверняка она уселась на его кровать, болтала без умолку и не давала ему спать. А он терпел. Потому что Фушигуро всегда терпит. Пока не взрывается — и то тихо, по-своему, одной убийственно сухой фразой. Мои пальцы быстро забегали по экрану, пока я подбирала слова. Хотелось поддеть его, но не слишком сильно — ровно настолько, чтобы он не замкнулся, а ответил. Я: «Я разве отправляла? По-моему, она просто переживает о тебе. Сама вызвалась. Это так сложно принять? Или тебе не нравится, когда о тебе заботятся?» Я нажала «отправить» и откинулась на подушку, глядя на экран. Сообщение доставлено. Прочитано. Я затаила дыхание, ожидая ответа. Почему я вообще ждала ответа от Фушигуро посреди ночи? Почему это вдруг стало так важно? Я не знала. Просто знала, что этот короткий обмен сообщениями был первым за весь день, что не причинял боли. Ответ пришёл почти мгновенно — видимо, он действительно не спал. Фушигуро: «По-моему, ты снова надо мной издеваешься. "Забота" от Кугисаки больше похожа на допрос. Она выпытывала, что между нами произошло. Что я должен был ответить? Что ты обрабатывала мои раны и чуть не расплакалась у меня на плече?» Я замерла, перечитывая последнее предложение. Вот чёрт. Он вспомнил это. Конечно, он вспомнил. Фушигуро никогда ничего не забывает, даже если делает вид, что всё в порядке. Я почувствовала, как к щекам приливает жар, но заставила себя ответить — легко, иронично, не показывая смущения. Я: «Воу, Фушигуро. Только не говори, что ты тоже чуть не расплакался. А то я начну думать, что у тебя есть сердце. И что ты вообще ей сказал?» На этот раз пауза была длиннее. Я видела, как мигает значок «печатает...», исчезает, снова появляется. Он явно раздумывал над ответом, и я почти слышала, как скрипят шестерёнки в его голове. Фушигуро всегда взвешивает слова, всегда думает, прежде чем сказать. Это бесило. И одновременно умиляло. Потому что означало, что ему не всё равно, что он мне ответит. Наконец телефон снова завибрировал. Фушигуро: «Я сказал, что ты вела себя как обычно. Раздражающе. И что ты всё время шутила, даже когда было не до шуток. И ещё... что без тебя я бы, наверное, не выжил. Но этого можешь не знать. Я ей не говорил» Я уставилась на сообщение. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Он написал это. Сам. Фушигуро Мегуми, который никогда не говорит лишнего, который прячет всё в своих тенях, только что признался — пусть в сообщении, пусть с оговоркой, — что я была ему нужна. Что я была важна. Я прижала телефон к груди, чувствуя, как внутри разливается тепло — странное, незнакомое, пугающее. Мне хотелось подколоть его в ответ. Но ещё больше хотелось сказать что-то настоящее. Что-то, что я не могла произнести вслух, но могла написать. Потому что писать было легче. Экран не видел моих слёз. Я: «Знаешь, Фушигуро, а ты не такой зануда, каким притворяешься. Но не надейся — я всё равно буду над тобой издеваться. Это моя работа. Кстати, ты принял то лекарство, что оставила Шоко? Или мне правда прийти и проконтролировать?» Фушигуро: «Принял. Не приходи. Кугисаки и так вынесла мне весь мозг. Если придёшь ты — я точно не выживу» Я: «О, бедный Фушигуро. Тяжело быть таким популярным? Девушки выстраиваются в очередь, чтобы позаботиться о тебе. Трагедия» Фушигуро: «Заткнись, Хомура. И ложись спать. Уже поздно» Я: «Сам ложись. Ты тоже не спишь. Почему?» Долгая пауза. Снова мигающий значок «печатает...». Снова исчезает. Я ждала, затаив дыхание. Наконец пришёл ответ — короткий, но от него у меня внутри всё перевернулось. Фушигуро: «Не мог уснуть. Мысли мешают. Не спрашивай какие — это не важно. Просто всякое» Я усмехнулась, прочитав это. Фушигуро всегда был Фушигуро. Резкий. Спокойный. Нейтральный до скрежета зубов. Он мог бы просто сказать: «Бессонница», но нет — он добавил это «не спрашивай какие», будто я уже навязывалась ему с вопросами. Будто он не хотел, чтобы я лезла в его мысли. Но при этом он написал мне. Сам. Среди ночи. И это противоречие — его вечная стена и крошечная щель в ней — заставляло меня улыбаться. Я набрала ответ, уже предвкушая его реакцию: Я: «Мысли мешают? Ого. Фушигуро Мегуми признаётся, что у него есть мысли. Прогресс. Может, расскажешь? Я умею слушать. Иногда. Когда не сплю» Фушигуро: «Нет. Это не важно. Просто... всякое за последние дни. Не бери в голову. А тебе-то какое дело?» Я фыркнула. «А тебе-то какое дело?» — классический Фушигуро. Он всегда так отвечал: сначала отталкивал, а потом сам же осторожно, шаг за шагом, подбирался ближе. Я: «Может, и есть дело. Представь себе. Мне вообще-то тоже не спится, если ты не заметил. Так что можешь считать это взаимной бессонницей» Пауза. Я смотрела на экран и представляла, как он хмурится, читая моё сообщение. Как обдумывает каждое слово, прежде чем напечатать. Как поджимает губы — у него была такая привычка, я заметила это, когда обрабатывала его раны. Он всегда сжимал губы в тонкую линию, когда нервничал или не знал, что сказать. Наконец телефон завибрировал снова. Фушигуро: «Взаимная бессонница — звучит как название дурацкого романа. Ты, наверное, такое читаешь» Я чуть не рассмеялась вслух, но вовремя прикусила губу, чтобы не разбудить Маки. Он пытался поддеть меня. Это было так по-фушигуровски. Когда он не знал, как ответить на что-то искреннее, он сразу включал защитный механизм — колкость, сухость, отстранённость. Я: «О, нет, только не говори, что ты знаешь, какие романы я читаю. Ты что, следишь за мной, Фушигуро? Сначала пишешь среди ночи, теперь обсуждаешь мои литературные вкусы. Подозрительно» Фушигуро: «Я не слежу. Просто предположил. И вообще — это ты следишь за мной. Отправила Кугисаки. Спрашиваешь про лекарства. Допрашиваешь, почему не сплю. Кто из нас подозрительный?» Я улыбнулась ещё шире. Ого. Он не просто отвечал — он играл. Поддерживал эту игру. И это было... неожиданно приятно. Фушигуро, который никогда не отличался многословием, сейчас тратил время на переписку со мной. Я: «Ладно, один-один. Признаю. Но ты первый начал. Я вообще-то спать собиралась, а тут ты со своей Кугисаки и допросом» Фушигуро: «Ты не спала. Ты сама сказала. Так что не притворяйся, что я тебя разбудил» Вот тут он меня поймал. Я действительно не спала. И он это запомнил. Фушигуро всегда обращал внимание на детали — это было одной из его самых раздражающих и одновременно впечатляющих черт. Я: «Ладно, не спала. Мысли тоже мешали. Всякие. За последние дни. Понимаешь, о чём я?» Я затаила дыхание, отправив это сообщение. Я не сказала прямо. Не упомянула ни Сукуну, ни тренировочный зал, ни прикосновения, которых не могло быть. Но дала ему понять, что мне тоже тяжело. И ждала — поймёт ли он? Захочет ли понять? Пауза. Дольше, чем обычно. Я уже начала жалеть, что вообще это написала, когда телефон снова завибрировал. Фушигуро: «Понимаю. И... если ты захочешь поговорить — я не Кугисаки. Я не буду допрашивать. Просто если захочешь. Хотя нет, серьёзно. Даже не вздумай рассказывать мне про всю свою чепуху и ересь. Не хочу это слышать. Чёрт, что я вообще пишу. Мне кажется, эти лекарства слишком подозрительно действуют». Я уставилась на сообщение, перечитала его дважды, а потом тихо, почти беззвучно рассмеялась Это было настолько в его духе. Настолько по-фушигуровски. Сначала он делал шаг навстречу — осторожный, неуклюжий, почти нежный, — а потом тут же отдёргивал руку, будто обжёгся. Будто испугался собственной искренности и решил срочно всё исправить грубостью. «Чепуха и ересь». «Не хочу это слышать». «Лекарства слишком подозрительно действуют». Он буквально кричал между строк: «Мне не всё равно, но я не знаю, как это показать, поэтому я лучше притворюсь, что мне плевать». Боже, Фушигуро. Ты невозможен. Я представила, как он сидит на своей кровати, перевязанный, хмурый, и сверлит взглядом экран телефона. Как он только что отправил сообщение и теперь жалеет об этом. Как он, наверное, уже тысячу раз пожалел, что вообще начал этот разговор. И от этой картинки мне становилось тепло. «Странно. Очень странно видеть его таким. Переписываться с ним таким. Раньше мы никогда так долго не общались — пара фраз в день, и то по делу. "Хомура, не мешай". "Фушигуро, ты зануда". Всё. А теперь... теперь он пишет мне среди ночи. И пусть он прячется за грубостью и отговорками про лекарства — я вижу, что на самом деле он просто не умеет по-другому. Не умеет заботиться открыто. Но он пытается. Ради меня. Из-за меня. И это... это что-то значит» Мои пальцы забегали по экрану — быстро, легко, с той самой усмешкой, которую он, наверное, представил бы, если бы мог меня сейчас видеть: Я: «Ого. Кажется, я только что стала свидетелем того, как Фушигуро Мегуми сначала предложил поддержку, а потом испугался и обозвал это чепухой. Это было великолепно. Запишу этот диалог в историю. Нет, серьёзно — тебе стоит проверить лекарства. Может, там что-то запрещённое? Потому что ты ведёшь себя почти как человек». Я нажала «отправить» и затаила дыхание. Ждала. Он прочитал сразу. И несколько секунд не отвечал. Я видела, как мигает значок «печатает...», исчезает, снова появляется, снова исчезает. Он явно не знал, что ответить. Наверное, придумывал колкость, но ни одна не казалась достаточно хорошей. Наконец телефон завибрировал: Фушигуро: «Заткнись, Хомура. Я просто написал первое, что пришло в голову. Никакой поддержки. И вообще — это ты ведёшь себя странно. Обычно ты либо шутишь, либо бесишь. А тут... вроде серьёзная». Я улыбнулась. Он заметил. Конечно, он заметил. Фушигуро всегда замечал то, что другие пропускали. Даже когда я старалась спрятаться за привычной маской шуток и сарказма, он видел, что со мной что-то не так. Видел — и не давил. Не требовал объяснений. Просто сидел рядом и ждал, когда я сама решусь заговорить. Я: «Серьёзная? Я? Не выдумывай. Просто ночь, темнота, бессонница — идеальное время для экзистенциальных кризисов. Но спасибо, что заметил. Наверное». Я хотела добавить что-то ещё, но не успела — пришло новое сообщение. И от него у меня перехватило дыхание. Фушигуро: «А вообще. Ты как? После всего». Я смотрела на экран и не знала, что ответить. Всего три слова. «Ты как? После всего». Но в них было больше, чем в сотне длинных сообщений. Он спрашивал не из вежливости. Не для галочки. Он действительно хотел знать. И я чувствовала это в каждой букве, в каждой короткой фразе, которую он, наверное, перепечатывал несколько раз, прежде чем решился отправить. «Что мне ответить? Правду? Что мне мерещится Сукуна? Что я боюсь сойти с ума? Нет. Нет, я не могу. Не сейчас. Может быть, никогда. Но он... он же спросил. Он действительно спросил. И если я сейчас отшучусь — он закроется снова. Замкнётся. Уйдёт в свои тени. А я не хочу, чтобы он уходил. Не сейчас» Я глубоко вздохнула и начала печатать: Я: «Если честно... хреново, Фушигуро. Но думаю это временно. Но ты, наверное, и так это понял. Ты всегда всё понимаешь. Даже когда я пытаюсь шутить». Пауза. Короткая, но мучительная. А потом: Фушигуро: «Я понимаю. Не всё, но... понимаю. И если ты думаешь, что ты одна во всей этой хреновой ситуации — это не так. Я тоже здесь. Со своими хреновыми мыслями. И, наверное, это ничего не меняет. Но... просто знай». Я прижала телефон к груди и закрыла глаза. Он сказал это. По-своему. Через силу. Но сказал. «Я тоже здесь». Это было самое искреннее, что Фушигуро Мегуми когда-либо говорил мне. И, возможно, самое важное. Я: «Спасибо, Мегуми. Правда. И... ты тоже знай. Что бы ни случилось — я рядом. Даже если ты будешь беситься и говорить, что тебе плевать. Я всё равно буду рядом. Потому что ты зануда, но ты мой зануда. В смысле — наш. Мой, Нобары, Юджи... в общем, ты понял. Не дай мне сейчас сказать лишнего». Я отправила это быстрее, чем успела подумать. И тут же пожалела. «Ты мой зануда». Что я вообще имела в виду? Что он «наш» — общий, школьный, дружеский? Или что-то другое? Я сама не знала. И, кажется, он тоже не знал, потому что его ответ пришёл не сразу. Фушигуро: «Ты всегда говоришь лишнее. Я уже привык. И... "твой зануда" звучит ужасно. Никогда так меня не называй». Я усмехнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Я: «Ладно. Не буду. Пока что. А теперь — давай попробуем уснуть, а? Завтра будет тяжёлый день. И нам обоим нужно отдохнуть». Фушигуро: «Согласен. Так что просто вали спать . И... Дай мне отдохнуть от тебя и Кугисаки. Это не просьба. Это приказ». Я: «Ого, приказ. Слушаюсь, командир. Спокойной ночи, Мегуми. Но за твой и манеру общения, я приду и снова начну обрабатывать твои раны. И поверь — лекарство будет щипать гораздо сильнее». Фушигуро: «Угроза принята. А теперь иди спать Хомура». Я отложила телефон на тумбочку и повернулась на бок, глядя в тёмное окно. На подоконнике тихо покачивались цветы. Гитара в углу отбрасывала длинную тень. Маки мирно спала в своей кровати. А я лежала и улыбалась — впервые за долгое время не через силу. Потому что он написал мне. Потому что он спросил, как я. Потому что он назвал меня по имени. Потому что где-то в своей комнате Фушигуро Мегуми, наверное, тоже улыбался. Или хотя бы перестал хмуриться. И этого было достаточно. ******************************************** ❗от лица Асаи❗ Я шла в темноте. Вокруг не было ничего — только чернота, густая и вязкая, как смола. Она обволакивала меня со всех сторон, проникала в лёгкие, мешала дышать. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух стал плотным, осязаемым, враждебным. Я не видела ни стен, ни пола, ни потолка — только бесконечную пустоту, которая тянулась во все стороны, куда ни глянь. Мои шаги отдавались глухим эхом, но я не понимала, по чему иду. Земли под ногами не было — и одновременно была. Твёрдая, холодная, но невидимая. Это место не подчинялось законам реальности. Всё здесь было неправильным. Искажённым. Чужим. Это был сон. Я знала это где-то глубоко внутри. Но знание не помогало. Страх был настоящим — липким, удушающим, пробирающим до самых костей. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но тело не слушалось. Меня трясло, зуб не попадал на зуб. Холод был не физический, а какой-то внутренний, экзистенциальный, как будто сама тьма высасывала из меня тепло. А потом я услышала голоса. Сначала — шёпот. Тихий, неразборчивый, доносящийся отовсюду и ниоткуда одновременно. Он звучал как эхо, как ветер, как дыхание сотен невидимых существ, которые наблюдали за мной из темноты. Я не могла разобрать слов, но интонация была пугающей — насмешливой, предвкушающей, голодной. Голоса становились громче, наслаивались друг на друга, создавая какофонию, от которой хотелось зажать уши и закричать. А потом среди этого хора прорезался один голос. Низкий. Вкрадчивый. Знакомый до дрожи. — Асая... Сукуна. Его голос прозвучал так близко, что я почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, почти обжигающее. Я резко обернулась, занося руку для удара, но позади никого не было. Только тьма. Только пустота. Только этот смех — низкий, утробный, пробирающий до самых костей. — Маленькая мышка... пришла ко мне. Как это трогательно. Я скучал по твоему дрожащему голосу. По твоим испуганным глазам. По тому, как ты дёргаешься каждый раз, когда я рядом. — Заткнись, — прошептала я, сжимая кулаки. — Тебя нет. Ты просто сон. Просто кошмар. Ты не существуешь. — О, я существую, — его голос стал громче, увереннее, и теперь он звучал отовсюду сразу. — Я существую в каждой твоей мысли. В каждом страхе. В каждой дрожи. Ты можешь убегать, можешь прятаться, можешь убеждать себя, что я — бред. Но мы оба знаем правду. Ты боишься меня. Ты боишься меня даже во сне. Даже когда закрываешь глаза. Даже когда пытаешься не думать обо мне — ты всё равно думаешь. Постоянно. Навязчиво. Страстно. Я хотела ответить, хотела выкрикнуть что-то дерзкое, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Я боялась. До ужаса, до дрожи, до паралича. Я боялась его голоса, его прикосновений, его когтей, его глаз. И он знал это. Он питался этим страхом, становился сильнее от него. Из темноты выступила фигура. Не Сукуна. Кто-то другой. Я прищурилась, пытаясь разглядеть, и вдруг узнала её. Нобара. Она стояла ко мне спиной, но она была жива. Я видела, как поднимается и опускается её грудь. Видела, как дрожат её плечи. Слышала её дыхание — частое, испуганное, прерывистое. — Нобара! — крикнула я, и мой голос сорвался от облегчения. — Нобара, ты жива! Слава богу! Я здесь! Я сейчас! Я сделала шаг к ней. Второй. Третий. Расстояние между нами сокращалось, я уже протягивала руку, чтобы коснуться её плеча, чтобы развернуть к себе, чтобы увидеть её лицо и убедиться, что с ней всё в порядке. Я не успела. Тень за её спиной сгустилась в один миг. Высокая, массивная, с четырьмя алыми глазами, горящими в полумраке, как раскалённые угли. Сукуна возник из ниоткуда — быстрее, чем мог уловить глаз, быстрее, чем я могла закричать. Его рука взметнулась вверх — и обрушилась на шею Нобары. Один удар. Одно движение. Один тошнотворный, влажный, хрустящий звук ломающихся позвонков и разрывающейся плоти. Голова Нобары отделилась от тела и отлетела в сторону, кувыркаясь в воздухе. Кровь хлынула фонтаном — вверх, в стороны, мне в лицо. Горячая. Густая. Пахнущая железом. Она заливала мне глаза, рот, шею. Я видела, как обезглавленное тело Нобары ещё секунду стоит, покачиваясь, — а потом рушится на пол с глухим, мокрым звуком. Кровь растекалась лужей, огромной, бесконечной, и в этой луже лежала её голова. Глаза были открыты. Они смотрели прямо на меня — пустые, безжизненные, но всё ещё полные немого удивления. Я закричала. Это был не просто крик. Это был вопль, вырванный из самой глубины души. Горло разодрало болью, но я не могла остановиться. Кровь была everywhere — на моём лице, на моих руках, на моей одежде. Я подняла ладони и увидела их — багровые, дрожащие, покрытые тёплой, липкой жидкостью. Кровь Нобары. Кровь моей подруги. Кровь, которую я не успела предотвратить. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! А потом раздался смех. Низкий, утробный, довольный. Сукуна стоял в нескольких шагах от меня, скрестив руки на обнажённой груди, и смотрел с выражением ленивого, снисходительного любопытства. Его четыре глаза сияли алым огнём. Его ухмылка была широкой — обнажала клыки, растягивала губы, придавала лицу выражение голодного, безумного восторга. — О, какая красота, — протянул он, смакуя каждое слово. — Этот фонтан крови. Этот хруст позвонков. Этот крик. Ты так прекрасно кричишь, моя маленькая мышка. Так искренне. Так громко. Так... возбуждающе. Я мог бы слушать это вечно. — Чёртов ублюдок! — закричала я, бросаясь на него с голыми руками. — Что ты сделал?! Зачем ты убил её?! Мои кулаки прошли сквозь него, как сквозь дым. Он рассмеялся — громко, издевательски, — и отступил на шаг, играючи уклоняясь от моих ударов. — Зачем? — переспросил он, изображая задумчивость. — А почему бы и нет? Это весело. Видеть, как ты бежишь к ней, полная надежды, полная радости — а потом в одну секунду всё это превращается в ужас. Это искусство, мышка. Чистое искусство. А я — художник. И знаешь... — он облизнул клыки, глядя на меня с откровенной, издевательской похотцой, — каждый раз, когда я вижу кровь на твоём лице, я думаю, что ты никогда не была красивее. Она тебе идёт. Красный — определённо твой цвет. — Я убью тебя! — закричала я, и мой голос сорвался на хрип. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью. — Слышишь?! Я убью тебя! Я разорву тебя на куски! Я вырву твоё чёртово сердце, как ты вырвал его у Юджи! — О, Юджи, — Сукуна картинно вздохнул. — Бедный, глупый мальчишка. Он тоже верил, что может меня победить. И где он теперь? Ах да. Мёртв. Как твоя рыжая подружка. Как скоро будет мёртв этот хмурый маг теней. Вы все ломаетесь, мышка. Рано или поздно. Ты — не исключение. Просто ты пока держишься. Но я жду. Терпеливо жду, когда ты треснешь. И тогда... — его ухмылка стала шире, — тогда я подберу осколки и сделаю с ними всё, что захочу. Он начал таять, растворяться в темноте, но его голос всё ещё звучал — издевательский, пошлый, полный мерзких обещаний. А потом тьма снова сомкнулась вокруг меня, и я увидела Фушигуро. Он стоял в стороне, живой и невредимый. Его тёмные волосы были взъерошены, лицо хмурое, как всегда. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, отчего моё сердце пропустило удар. Облегчение. Надежда. Радость. — Мегуми! — крикнула я и побежала к нему. Я бежала так быстро, как только могла. Мои ноги наконец слушались меня. Расстояние между нами сокращалось с каждым шагом. Я видела его лицо — такое родное, такое настоящее. Я видела, как его губы чуть приоткрываются, будто он хочет что-то сказать. Я бежала к нему, и с каждым шагом сердце билось всё быстрее — не от страха, а от надежды. Он здесь. Он жив. Он со мной. Ещё немного — и я коснусь его. Ещё немного — и мы будем вместе. Но за его спиной уже сгущалась тень. Я видела это. Видела, как тьма принимает форму. Видела четыре алых глаза, вспыхивающих в полумраке. Видела его руку, занесённую для удара. — МЕГУМИ, ОБЕРНИСЬ! Он не успел. Рука Сукуны пробила его грудную клетку насквозь. Влажный, хрустящий звук. Фушигуро замер. Его рот приоткрылся — не в крике, а в немом, беззвучном удивлении. Его глаза расширились. А потом из его рта потекла кровь. Густая, тёмная, она стекала по подбородку, капала на грудь. Я подлетела к нему в тот момент, когда он начал падать. Подхватила, не дала рухнуть на окровавленный пол. Опустилась на колени, прижимая его к себе, чувствуя, как его кровь пропитывает мою одежду. — Нет! Чёрт возьми, Фушигуро! — я трясла его за плечи, но его голова безвольно запрокинулась. Кровь текла изо рта, из раны в груди. — Нет, нет, нет, не отключайся! Мегуми! Смотри на меня! Я здесь! Я рядом! Пожалуйста... — Тик-так, — раздался голос Сукуны. Он стоял в стороне, поигрывая вырванным сердцем в ладони. — Снова не успела. Как печально. Ты всегда опаздываешь, мышка. Всегда на секунду позже. Это уже становится скучно. Может, в следующий раз ты будешь быстрее? Хотя... — он усмехнулся, сжимая сердце в кулаке, и оно лопнуло, разлетаясь на ошмётки, — следующего раза может и не быть. — Я УБЬЮ ТЕБЯ! — закричала я, но он уже исчезал, растворялся в темноте, и только его смех — низкий, довольный, бесконечный — всё ещё звучал в моих ушах. А я осталась одна. В темноте. С телом Фушигуро на руках. С его кровью на моих ладонях. С его пустыми глазами, которые смотрели в никуда. — Прости... прости меня... я не успела... Тьма смыкалась вокруг меня, поглощая всё — свет, звук, надежду. А потом я проснулась от собственного крика.