Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица Асаи❗ Вечер в столовой был тихим и каким-то вязким. За окнами уже сгустились сумерки, и длинные тени от столов ползли по полу, окрашивая всё в серые, унылые тона. В углу шумела компания парней, две девушки в центре о чём-то тихо переговаривались, но их голоса казались далёкими, нереальными, будто доносились из другого мира. Мы втроём заняли свой обычный стол у окна, но атмосфера была совсем не обычной. Тяжёлой. Гнетущей. Будто воздух пропитался свинцом, и каждый вдох давался с трудом. Я сидела напротив Фушигуро и не могла отделаться от мыслей о том, что случилось днём. Эти мысли были как навязчивая мелодия, которую невозможно выключить. Май, прижавшая меня к земле. Её колено на моей груди. Её меч у моего горла — холодный, острый, безжалостный. Я до сих пор чувствовала это прикосновение стали к коже. Её торжествующий, холодный взгляд, полный превосходства. Тодо, швырявший Мегуми, как тряпичную куклу, как пушинку, как вещь, которая ничего не весила. Его огромная рука на его горле. Этот хруст бетона, когда он впечатал его в стену. Всё это прокручивалось в моей голове снова и снова, как заевшая пластинка, от которой нельзя избавиться. Это бесило. Бесило до скрежета в зубах, до дрожи в пальцах, до тупой, ноющей боли где-то глубоко внутри. Бесило, что я ничего не могла сделать. Как бы я ни старалась, как бы ни тренировалась, как бы ни выкладывалась до последней капли пота, некоторые приёмы всё ещё давались с трудом. Магия, которая должна была быть моей опорой, моим щитом, моим оружием, предавала меня в самый нужный момент. А спокойствие? Оно покинуло меня в последние дни — после встречи с Сукуной, после смерти Юджи, после всего, что с нами произошло. И от этого было особенно горько. Я чувствовала себя голой. Беззащитной. Сломанной. Я поймала себя на мысли, что скучаю по Юджи. Он был шумным, громким, вечно встревал не в свои дела, но именно он был душой нашей команды. Тем, кто заводил всех, кто шутил, кто не давал нам утонуть в собственных мрачных мыслях. Если бы он был здесь, он бы, наверное, уже что-то придумал. Может, даже навалял бы Тодо. Или они наваляли бы ему. Кто знает. Но его не было. И это оставляло внутри тупую, ноющую пустоту, которая никак не хотела затягиваться. Она была как старая рана — вроде зажила, но стоит прикоснуться, и снова больно. Я перевела взгляд на Фушигуро. Он сидел напротив, уставившись в свою тарелку, и молча ел. Его лицо, как всегда, было непроницаемым — холодным, отстранённым, будто высеченным из камня. Но я видела. Видела то, что другие, возможно, не замечали. Как его пальцы сжимают палочки для еды чуть сильнее, чем нужно — так сильно, что костяшки побелели. Видела, как желваки на скулах то напрягаются, то расслабляются — ритмично, как пульс. Видела, как его глаза, обычно пустые и безразличные, сейчас были наполнены чем-то тёмным. Чем-то, что он прятал. Чем-то, что грызло его изнутри. Он был расстроен. Зол. Но ни за что не показал бы этого. Он всегда прятался. Всегда уходил в свои тени. Всегда носил эту маску, за которой было не разглядеть настоящего Мегуми. Нобара, сидевшая рядом со мной, с энтузиазмом листала что-то в телефоне. Её плечо было перевязано, но она, казалось, уже забыла о ране. Её глаза горели азартом, а пальцы быстро скользили по экрану. Она была единственной из нас, кто не утонул в этом мрачном молчании. Или просто делала вид, что не утонула. С Нобарой никогда нельзя было сказать наверняка. — Ну и денёк, да? — произнесла она, не отрываясь от экрана. Её голос звучал бодро, но я слышала в нём нотки напряжения. — Я всё думаю про этого Тодо. Он реально псих. Вы видели, как он на Фушигуро набросился? Без предупреждения, без ничего. Просто взял и потащил его, как... как мешок с картошкой. А эта Май со своим пистолетом? Я думала, она реально выстрелит. У неё был такой взгляд... холодный. Будто ей всё равно. — Она чуть не выстрелила, — пробормотала я, машинально касаясь пальцами пореза на шее. Кожа под пальцами была воспалённой, горячей. — Если бы не Маки, я бы, наверное, уже лежала в лазарете. Или в морге. — Да уж, — Нобара наконец оторвалась от телефона и посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по порезу на шее, по синяку на скуле. — Кстати, ты как вообще? Она тебя неплохо так приложила. Я видела, как ты в стену влетела. И как она тебя по земле таскала. Это было... жёстко. — Нормально, — соврала я. — Синяки, царапины. Ничего серьёзного. У меня бывало и хуже. Нобара прищурилась — она явно мне не поверила, — но не стала давить. Вместо этого она отложила телефон и подалась вперёд, опираясь локтями на стол. Её лицо стало серьёзным. — Знаете, что я поняла, пока мы с ней дрались? — произнесла она, понизив голос. — У Май нет проклятой энергии. Вообще. Она не владеет магией, как мы. Вся её сила — в проклятом оружии. Она пользуется только им. Мечи, пистолеты, эти палки — всё это проклятые предметы. Она просто... переключается между ними. Как будто у неё целый арсенал под рукой. — Я тоже это заметила, — я нахмурилась, вспоминая бой. — Она меняла оружие каждые несколько секунд. Меч, копьё, нож, опять меч, потом пистолет.. Это было... впечатляюще. И пугающе. Я даже не успевала следить за её движениями. — Вот именно! — Нобара хлопнула ладонью по столу так, что моя тарелка подпрыгнула. — Она не маг. У неё нет собственной силы. Она, по сути, обычный человек. Но она всё равно уделала нас обеих. Как это вообще возможно? — Потому что она тренировалась, — тихо произнёс Фушигуро, не поднимая глаз. Его голос был ровным, но в нём звенела какая-то странная, горькая нотка. — У неё не было выбора. В клане Зенин к ней относились как к пустому месту, как к бракованному товару, потому что у неё нет проклятой энергии. Поэтому она нашла другой способ стать сильной. Проклятое оружие. Она владеет им в совершенстве. Этого достаточно. Нобара замолчала, переваривая его слова. Её пальцы машинально теребили край салфетки. — Это... печально, вообще-то, — произнесла она наконец. — Но не оправдывает того, что она с нами сделала. Она чуть не пристрелила Асаю. И порезала мне плечо. Так что мои симпатии к ней весьма ограничены. Очень ограничены. Практически отсутствуют. — Я и не говорил, что ты должна ей симпатизировать, — Фушигуро пожал плечами, и в его движении было что-то усталое. — Просто констатирую факт. Она опасна. И Тодо опасен. Мы были не готовы. Совсем. Нобара вздохнула и снова взяла телефон. — Ладно, хватит о грустном. Давайте лучше посмотрим, что ещё можно найти про наших соперников. Может, у Тодо есть какие-нибудь посты про его тренировки. Или у Май — фотки с оружием. Надо же знать, с кем мы имеем дело. Знание — сила. Она замолчала, листая ленту. Её палец скользил по экрану быстро-быстро. А потом она вдруг подняла голову и посмотрела на Фушигуро с любопытством, которое не предвещало ничего хорошего. — Слушай, а что там Тодо говорил, когда дрался с тобой? — спросила она. — Я слышала, он что-то про нас кричал. Про меня и про Асаю. Особенно про Асаю. Что-то про то, что она... ну, я не расслышала толком. Что он сказал? Фушигуро замер. Его рука с палочками остановилась в воздухе. Он медленно поднял глаза — сначала на Нобару, потом на меня. Его взгляд задержался на моём лице на долю секунды дольше, чем обычно. Я видела, как напряглись его плечи. Как сжалась челюсть. Как что-то тёмное мелькнуло в его глазах — что-то, что он тут же спрятал, запрятал глубоко внутрь. Его пальцы, сжимавшие палочки, побелели ещё сильнее. — Ничего, — произнёс он ровно, и его голос прозвучал глухо, будто издалека. — Всякую ерунду. Неважно. Это не имеет значения. — Ну как это неважно? — настаивала Нобара, подаваясь вперёд. Её глаза горели любопытством. — Он явно что-то такое сказал, что тебя задело. Я видела твоё лицо в тот момент. Ты был зол. Реально зол. А ты редко бываешь таким. Что он сказал про Асаю? — Я сказал — ничего, — повторил Фушигуро, и на этот раз в его голосе прозвенела сталь — холодная, острая, предупреждающая. — Просто болтовня. Тодо любит болтать. Он несёт всякую чушь, чтобы вывести противника из себя. И это сработало. Вот и всё. Забудь. Нобара хотела возразить — я видела, как она открыла рот, — но я покачала головой, давая понять, что не стоит давить. Она нехотя замолчала и снова уткнулась в телефон, бормоча что-то про «вечно секретничающего зануду, от которого слова не добьёшься». А я продолжала смотреть на Фушигуро. Он снова опустил глаза в тарелку, но я видела — его спокойствие было наигранным. Фальшивым. За ним скрывалось что-то гораздо более глубокое. Что-то, что он не хотел показывать ни мне, ни Нобаре, никому. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Чувствовала, что Тодо сказал что-то важное. Что-то, что задело Мегуми сильнее, чем все удары. И я хотела знать, что именно. Но сейчас было не время спрашивать. Не здесь. Не при Нобаре. Может быть, потом. Может быть, когда он будет готов. Я пнула его ногой под столом — не сильно, не зло. Просто лёгкое прикосновение, чтобы привлечь внимание. Моя нога коснулась его, и он наконец поднял глаза. Его взгляд встретился с моим — тёмный, глубокий, полный чего-то, что он никогда не произносил вслух. Чего-то, что он прятал даже от самого себя. — Эй, — произнесла я тихо. — Хватит думать об этом. Мы сделали, что могли. Они просто заносчивые придурки, которые решили поиграть в хозяев турнира. Мы им ещё покажем. Он смотрел на меня несколько секунд. Долго. Внимательно. Его глаза скользнули по моему лицу — по порезу на шее, по синяку на скуле, по разбитой губе. Он тоже считает что я слабая? — Этого недостаточно, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Ты это знаешь, Асая. Мы оба это знаем.Ты это понимаешь? Они пришли и размазали нас. Без усилий. Если бы это был настоящий бой... — Но это был не настоящий бой, — перебила я. — Это была дурацкая провокация. И мы не были готовы. Но это не значит, что мы слабые. Мы просто... мы просто ещё учимся. — Учимся, — повторил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Иногда кажется, что я только и делаю, что учусь. И всё равно недостаточно. Никогда недостаточно. — Фушигуро... — Не надо, Хомура, — он резко отвёл взгляд. — Не надо меня утешать. Я не нуждаюсь в этом. Он встал из-за стола. Резко, без единого лишнего слова. Взял свою тарелку и пошёл к выходу. Я смотрела ему вслед — на его прямую, напряжённую спину, на сжатые кулаки, на взъерошенные тёмные волосы. Он шёл так, будто нёс на плечах невидимый груз. Тяжёлый. Непосильный. И я хотела окликнуть его. Хотела встать и пойти за ним. Хотела сказать что-то важное. Но слова застряли в горле, а тело будто приросло к стулу. — Фушигуро! — окликнула я, но он не обернулся. Просто шёл — прямой, напряжённый, — и его спина казалась мне самой одинокой вещью на свете. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Нобара проводила его взглядом и тяжело вздохнула. — Он странный, серьёзно, Асая. Самый странный из всех. Хотя после его слов о том, какие женщины ему нравятся, я даже не удивлена. Господи, надо же было такое сказать при всех. Характер, принципы, непоколебимость... это же не типаж. Это описание кого-то конкретного. Она снова уткнулась в телефон, одновременно запихивая в рот печенье и делая вид, что её слова ничего не значат. Но я слышала. Слышала и чувствовала, как внутри что-то медленно переворачивается. Описание кого-то конкретного. Кого-то, кто не идёт на поводу у других. Кого-то с непоколебимым характером.Про кого так может думать Фушигуро? ****************************************** ❗от лица Асаи❗ Я шла по тёмному коридору, прижимая к груди коробочку с лекарствами, и каждый шаг отдавался в тишине общежития глухим, одиноким эхом. Часы показывали почти полночь. Коридоры тонули в густом, вязком полумраке — лишь редкие лампы отбрасывали на пол тусклые жёлтые круги, которые не разгоняли тьму, а только подчёркивали её глубину. Где-то за стенами выл ветер — протяжно, тоскливо, — и этот звук пробирал до костей, хотя в здании было тепло. Я нервничала. Мои пальцы, сжимавшие коробочку, подрагивали мелкой, неприятной дрожью, а сердце колотилось где-то в горле — быстро, гулко, неровно. Я уже приходила к нему раньше — десятки раз. Это было привычно. Рутинно. Но сейчас всё было иначе. После сегодняшнего дня. После его холодного «этого недостаточно», брошенного через плечо. После того, как он ушёл из столовой, не обернувшись, оставив меня смотреть на его напряжённую спину и гадать, что творится у него в голове. После того, как весь вечер между нами висело что-то невысказанное — тяжёлое, липкое, как паутина. Я остановилась перед его дверью. Коридор здесь был особенно тёмным — лампа перегорела ещё несколько дней назад, и теперь единственным источником света было тусклое свечение из-под соседней двери. Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. Моё дыхание сбилось, а ладони, сжимавшие коробочку, стали влажными. Это же просто Фушигуро. Просто Мегуми. Почему я так нервничаю? Почему моё сердце бьётся так, будто я стою не перед дверью товарища по команде, а перед чем-то гораздо более важным? Я зажмурилась на секунду, отгоняя эти мысли, и постучала. Три коротких, неуверенных удара. Тишина. Густая, вязкая. Я прислушалась. За дверью что-то зашуршало — тихо, почти неразличимо. Шелест простыней. Скрип кровати. Потом шаги. Медленные, тяжёлые, будто он шёл через силу. Они остановились прямо перед дверью. Я чувствовала его присутствие там, за тонкой деревянной перегородкой, и это ощущение заставляло моё сердце биться ещё быстрее. Мгновение — и щеколда щёлкнула. Дверь открылась. Фушигуро стоял в дверном проёме, и в тусклом свете единственной уцелевшей лампы он выглядел... измотанным. Не просто уставшим — измотанным до предела, до той грани, за которой человек перестаёт быть собой. Чёрная футболка облегала его плечи и грудь, но была помятой — он явно ворочался в кровати, пытаясь уснуть и не в силах это сделать. Тёмные спортивные штаны свободно висели на бёдрах. Волосы — чёрные, густые — были взъерошены, и несколько прядей прилипли ко лбу, влажному от пота. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени — они казались впалыми, как у человека, который не спал несколько суток. Сами глаза, обычно пустые и отстранённые, сейчас были наполнены чем-то тёмным и тревожным. В них плескалась целая буря — боль, злость, отчаяние, — но он держал её под контролем. Как всегда. Его пальцы вцепились в дверной косяк с такой силой, что костяшки побелели, а вены на предплечье выступили. Он был похож на человека, который стоит на краю пропасти и не знает, что делать дальше — прыгнуть или отступить. Каждая мышца в его теле была напряжена. Каждая линия его лица кричала о том, что внутри него происходит что-то, с чем он не может справиться. — Хомура, — произнёс он, и в его голосе слышалась хрипотца — то ли от долгого молчания, то ли от усталости. — Что ты здесь делаешь? Ты вообще смотрела на часы? Уже поздно. Очень поздно. Я попыталась улыбнуться — легко, непринуждённо, — но вышло не очень. Мои губы дрогнули, а улыбка получилась кривой, натянутой, совсем не такой, как я хотела. — Эм, я... в общем, я пришла снова тебя лечить, — я чуть приподняла коробочку, показывая ему. Внутри звякнули баночки — антисептик, мазь, бинты. — Твои раны. Их нужно обрабатывать. Шоко сказала — регулярно, два раза в день. А ты наверняка забыл. Ты всегда забываешь. Вот я и решила... — Я в порядке, — перебил он. Коротко. Сухо. — Не надо. Раны почти зажили. — Ну да, «почти зажили», — я не сдавалась, пытаясь заглянуть ему за плечо, в темноту комнаты. — Ты даже до спины сам не достанешь. У тебя там, между лопаток, такой порез, что его нужно обрабатывать особенно тщательно. Можно мне войти? Я не задержусь надолго, честно. Пять минут. Десять максимум. — Хомура... — Да пусти ты меня, зануда! — я почти рассмеялась, пытаясь разрядить напряжение, висевшее между нами. — Что ты как ребёнок? Я же не кусаюсь. По крайней мере, не сильно. И не без предупреждения. Ну, обычно. Он не улыбнулся. Даже не дрогнул. Ни один мускул на его лице не шевельнулся. Просто стоял, глядя на меня, и в его глазах сгущалась какая-то тяжёлая, мрачная тень. Я видела, как напряглись его плечи — ещё сильнее, до дрожи. Как сжалась челюсть — так, что желваки заходили на скулах. Как его пальцы, вцепившиеся в дверной косяк, побелели так, что, казалось, ещё немного — и он сломает дерево. Воздух между нами стал плотным, почти осязаемым. Я чувствовала это напряжение — оно было как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Оно вибрировало, гудело, заполняло всё пространство между нами. — Я же вижу, что ты расстроен, — произнесла я тише, уже без улыбки. Мой голос стал мягче, интимнее. — После сегодняшнего. После Тодо. Ты не спал, да? У тебя глаза уставшие. И плечи напряжены. И вообще ты выглядишь так, будто не спал несколько дней. Ты опять коришь себя за то, что мы проиграли. Я знаю. Я вижу. Он отвёл взгляд. Ничего не ответил. Его молчание было тяжёлым, как камень, — оно давило на плечи, мешало дышать. Я видела, как его грудь вздымается и опускается — медленно, глубоко, — будто каждый вдох давался ему с трудом. Я смотрела на него — на эти глубокие тени под глазами, на сжатые в тонкую линию губы, на подрагивающие пальцы, которые он так старательно прятал, — и внутри меня что-то болезненно сжалось. Он выглядел потерянным. Одиноким. Как человек, который несёт на себе непосильный груз и не позволяет никому помочь. Как ребёнок, который заблудился в темноте и не знает, как найти дорогу домой. Я просто хотела поддержать его. По-дружески. Без каких-либо задних мыслей. Без ожиданий. Просто быть рядом. Просто дать ему понять, что он не один. Я протянула руку. Медленно, осторожно, будто приближалась к дикому зверю, который мог в любой момент убежать или наброситься. Мои пальцы коснулись его руки — той, что сжимала дверной косяк. Я просто положила свою ладонь поверх его. Легко. Едва ощутимо. Мои пальцы были тёплыми, его — холодными как лёд. Я почувствовала, как он вздрогнул от этого прикосновения — едва заметно, почти неуловимо, но я почувствовала. Почувствовала, как по его телу пробежала дрожь. И тогда он поднял глаза. Его взгляд впился в меня — острый, пронзительный, полный чего-то, чему я не могла дать названия. В его глазах было столько всего сразу: удивление, страх, что-то похожее на панику, — что я замерла, не в силах пошевелиться. Его зрачки расширились, брови сошлись на переносице, а губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но не мог. А потом он выдернул руку. Резко. Грубо. Будто мои пальцы обожгли его. Будто моё прикосновение причинило ему боль. Он отдёрнул руку так быстро, что я даже не успела ничего понять — только почувствовала, как его холодная кожа исчезает из-под моих пальцев. Он отшатнулся назад, в тень своей комнаты, и его лицо исказилось — не от злости, а от какого-то внутреннего, почти болезненного напряжения. Его дыхание стало прерывистым, а пальцы, только что вырванные из-под моей ладони, сжались в кулак. — Не надо, — произнёс он. Его голос дрогнул, но тут же стал жёстче — холодным, как сталь. — Не трогай меня. Пожалуйста. Не надо. Я опустила руку. Медленно, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Мои пальцы, только что касавшиеся его, теперь были пусты. Холодны. Бесполезны. Между нами повисла тишина — густая, вязкая, наполненная невысказанным. Я видела, как тяжело он дышит, как его грудь вздымается и опускается, как его кулак, сжатый до белых костяшек, дрожит. Видела — и не могла понять. Что я сделала не так? Почему он так реагирует? Я же просто хотела... — Фушигуро... — прошептала я. Мой голос прозвучал жалко, растерянно. — Что с тобой? Что происходит? Ты никогда... ты никогда не был таким. Ты отталкиваешь меня. Почему? Что я сделала не так? Я же просто хотела помочь. Просто поддержать. Ты выглядишь таким потерянным, и я... — Друг? — перебил он. Его голос был низким, напряжённым, и в нём звенела горечь. — По-дружески? Ты правда думаешь, что дело в этом? Я моргнула. Его слова были как пощёчина — неожиданные, резкие, сбивающие с толку. О чём он? Что значит «дело в этом»? Я не понимала. Я просто смотрела на него, и в моей голове было пусто. — О чём ты? — выдохнула я. Он горько усмехнулся — коротко, безрадостно, — и покачал головой. В его глазах была такая мука, такое отчаяние, что у меня сердце сжалось. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но осёкся. Я видела, как слова застряли у него в горле, как он сглотнул, как его глаза на мгновение закрылись. Он почти сказал это. Почти. Но в последний момент отступил. — Ты не понимаешь, — произнёс он наконец. Его голос стал глуше, тяжелее. — Ты правда не понимаешь. Почему ты всё время приходишь сюда? Почему ты всё время пытаешься помочь? Каждый день. Каждую ночь. Ты лечишь, ты поддерживаешь, ты... ты всегда рядом. Слишком часто рядом. Слишком близко. Ты лезешь в мою жизнь, в мои мысли, вообще во всё. Я не понимаю этого. Я не понимаю, зачем тебе это. Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? — Потому что я переживаю за тебя! — вырвалось у меня. Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их остановить. — Потому что ты мой друг, мой товарищ, и я вижу, что тебе плохо! Что в этом плохого? Что в этом неправильного? Почему ты так реагируешь? — Потому что это не работает! — его голос стал громче, и в нём прозвенело что-то, похожее на отчаяние. Он почти кричал — для Фушигуро это было равносильно крику. — Это не работает так, Асая! Ты не можешь просто приходить, лечить, поддерживать и думать, что это всё! Ты не понимаешь, что ты делаешь! Ты не понимаешь, что... что... Он осёкся. Замер на полуслове, и я видела, как слова застряли у него в горле. Его глаза — тёмные, глубокие, — были полны чего-то, что он отчаянно пытался удержать внутри. Его губы дрогнули, но он сжал их в тонкую линию. Его пальцы, сжатые в кулак, побелели. Он почти сказал это. Почти. Но в последний момент остановился. Когда он снова заговорил, его голос был тихим и безжизненным. — Неважно. Просто... хватит. Хватит быть такой. Такой доброй. Такой заботливой. Такой милой. Хватит пытаться помочь всем вокруг. Хватит лезть в мою жизнь. Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужна твоя поддержка. Мне не нужна... ты. Последнее слово упало, как камень. Тяжёлое. Холодное. Окончательное. Я замерла. Просто замерла, глядя на него, и не могла пошевелиться. Его слова ударили меня — не в грудь, не в лицо, а куда-то глубже. Туда, где было самое уязвимое. «Мне не нужна ты». Эта фраза зазвенела в моей голове, как разбитое стекло. Она была резкой. Грубой. Окончательной. Я смотрела на него — на его холодные глаза, на сжатые губы, на отстранённое лицо, — и не могла поверить, что это он. Фушигуро. Мегуми. Тот самый парень, который всегда был рядом. Да, он всегда был немного резким. Иногда грубым. Иногда холодным. Но он никогда... никогда не позволял себе такого. Никогда не говорил со мной так. Никогда не отталкивал меня так жестоко. — Мегуми... — прошептала я. Его имя сорвалось с моих губ, как молитва, как просьба. Я не знала, о чём прошу. Может быть, о том, чтобы он взял свои слова обратно. Может быть, о том, чтобы он объяснил. Может быть, просто о том, чтобы он посмотрел на меня иначе. Но он не ответил. Его лицо осталось каменным. Его глаза — пустыми. — Спокойной ночи, Хомура. Дверь захлопнулась перед моим носом. Громко. Резко. Я вздрогнула от неожиданности — всем телом, — и коробочка с лекарствами дрогнула в моих руках. Что-то внутри жалобно звякнуло. Я стояла в пустом тёмном коридоре, глядя на закрытую дверь, и не могла пошевелиться. Мои ноги будто приросли к полу, а руки, сжимавшие коробочку, дрожали. Внутри была пустота. Огромная, холодная, всепоглощающая пустота. «Мне не нужна ты». Эти слова засели у меня в голове, как заноза, которую невозможно вытащить. Они звенели, отражались эхом, повторялись снова и снова. «Мне не нужна ты. Мне не нужна ты. Мне не нужна ты». Я стояла и смотрела на дверь, за которой он исчез, и не могла понять. Что произошло? Что изменилось? Почему он вдруг стал таким? Фушигуро всегда был резким. Всегда был немного грубым. Всегда держал дистанцию. Но он никогда не был жестоким. Никогда не говорил того, что могло бы по-настоящему ранить. А сейчас... сейчас его слова звучали так, будто он хотел, чтобы мне было больно. Будто он специально бил в самое сердце. Я заморгала, чувствуя, как к горлу подступает предательский ком — горячий, горький, невыносимый. Я не заплачу. Не здесь. Не сейчас. Не из-за него. Он просто... он просто устал. Просто зол на себя. Просто не знает, как справляться с тем, что чувствует. Это не его слова. Это не он. Завтра он остынет. Завтра всё будет по-другому. Я повторяла это себе, стоя в тёмном коридоре и прижимая к груди коробочку с лекарствами, которую он даже не взглянул. Но где-то глубоко внутри — в том самом месте, куда я боялась заглядывать, — я знала: эти слова были настоящими. Они шли откуда-то из глубины его души. Из того места, где он прятал свои страхи и свою боль. И от этого они ранили ещё сильнее. ************************************* Эта ночь была кошмаром. Снова. Я надеялась, что после всего случившегося — после боя, после усталости, после эмоционального истощения — мой разум подарит мне хотя бы несколько часов тишины. Хотя бы одну ночь без сновидений. Но нет. Едва я закрыла глаза, как он вернулся. Сукуна. Я снова шла в темноте. Густой, вязкой, бесконечной. Вокруг не было ничего — только чернота, которая обволакивала меня со всех сторон, мешала дышать, проникала в лёгкие. И голос. Его голос — низкий, вкрадчивый, знакомый до дрожи. Он смеялся где-то вдалеке, и от этого смеха кровь стыла в жилах. Я знала, что будет дальше. Я уже видела этот сон. Но от этого он не становился легче. Нобара стояла ко мне спиной. Живая. Её рыжие волосы были перепачканы кровью, плечи дрожали. Я звала её, кричала, пыталась добежать — но ноги увязали в невидимой трясине. А потом из темноты появился он. Сукуна. Высокий, полуголый, с четырьмя алыми глазами, горящими в темноте. Его рука взметнулась вверх — и обрушилась на шею Нобары. Один удар. Одно движение. Голова отделилась от тела и отлетела в сторону, кувыркаясь в воздухе, а из обезглавленного тела хлынула кровь — фонтаном, в разные стороны, мне в лицо. Я закричала, но звук застрял в горле. А потом он повернулся ко мне. — Тик-так, мышка, — произнёс он, и его ухмылка стала шире. — Ты снова опоздала. Он исчез. И в тот же миг я увидела Фушигуро. Он стоял в стороне, живой, и я побежала к нему — с надеждой, с отчаянием. Но за его спиной уже сгущалась тень. Рука Сукуны пробила его грудную клетку насквозь. Я видела, как его глаза расширяются, как изо рта течёт кровь, как он падает на землю. Я подхватила его, но было поздно. Его сердце — вырванное, пульсирующее — Сукуна сжимал в своей окровавленной ладони. И смеялся. Смеялся, глядя на меня. — Ты всегда опаздываешь. Всегда. Ничего не меняется. Я проснулась с криком. Резко села на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, виски были влажными от пота, а перед глазами всё ещё стояло его лицо — четыре алых глаза, ухмылка, кровь на руках. Кровь на моих руках. Я посмотрела на свои ладони. Они были чистыми. Но ощущение осталось — липкое, холодное, омерзительное. Часы показывали начало пятого. Маки мирно спала на своей кровати, завернувшись в одеяло. Я села, пытаясь отдышаться. Снова. Снова этот сон. Снова эта смерть. Я знала, что больше не усну. Знала, что если закрою глаза — он вернётся. Поэтому я взяла ноутбук Маки — тихо, чтобы не разбудить, — и забралась с ним на свою кровать. Наушники, одеяло, экран. Сериалы. Любые. Какие угодно. Просто чтобы был звук. Просто чтобы были картинки. Просто чтобы не думать. Чтобы не слышать его голос в тишине. Чтобы не видеть его ухмылку в темноте за закрытыми веками. Где-то на четвёртом эпизоде я отключилась — скорее от истощения, чем от спокойствия. Но даже тогда, на грани сна и яви, я чувствовала его присутствие. Холодное. Липкое. Незваное. Так что нет, я не выспалась. Совсем. Утро выдалось на удивление тихим и спокойным. Годжё Саторо, наш вечно пропадающий учитель, снова куда-то уехал — кажется, по делам, связанным с турниром, а может, и по каким-то своим загадочным вопросам, о которых он никогда не рассказывал. Он просто оставил короткое сообщение: «У вас два-три выходных. Отдыхайте. Не убейте друг друга». И всё. Никаких объяснений, никаких тренировок. Два-три дня свободы перед турниром — неслыханная роскошь для студентов Токийской школы магии. Я была рада. Безумно рада. Потому что мне нужно было проветриться. Вырваться из этих стен, которые давили на меня после вчерашнего дня. После боя с Май. После разговора с Фушигуро. Особенно после разговора с Фушигуро. Я стояла перед зеркалом в нашей с Маки комнате, заканчивая одеваться. Сегодня я хотела быть просто девушкой. Обычной. Не магом, не бойцом. Поэтому и оделась соответственно: простая белая блузка, которая мягко облегала плечи, чёрная юбка чуть выше колен и тонкие чёрные чулки с белой полоской посередине — милые, аккуратные, совсем не боевые. Волосы я собрала в небрежный хвост, оставив несколько прядей свободно спадать на плечи. Никакой магии. Никаких артефактов. Сегодня я просто Асая. Обычная девушка, которая идёт гулять по городу. Нобара тем временем уже вовсю осваивала кровать Маки. Она лежала, закинув ноги на подушку — прямо в обуви, — и опиралась на локоть, полубоком, наблюдая за мной с ленивым любопытством. Её поза была настолько непринуждённой, будто она жила здесь последние несколько лет. В одной руке она держала телефон, но сейчас не смотрела в него — всё её внимание было приковано ко мне. — Серьёзно, я даже рада, что Годжо свалил, — произнесла она, лениво покачивая ногой. — Никаких тренировок, никаких лекций, никаких «вы должны стать сильнее». Тишина. Покой. Благодать. Я уже забыла, как это — просто ничего не делать. — Да, вот хоть что-то хорошее, — отозвалась я, поправляя воротник блузки и глядя на себя в зеркало. — Что значит «хоть что-то хорошее»? — Нобара резко оживилась и села, упираясь руками в матрас. Её глаза загорелись тем самым огоньком, который обычно предвещал шопинг. — Мы ведь идём гулять? Я надеюсь, что мы идём гулять. Я вчера весь вечер смотрела — в центре открылась куча новых магазинов. Там такие шмотки, Асая, ты бы видела! Платья, юбки, аксессуары... Серьёзно, нам нужно обновить гардероб. Хватит ходить в этом боевом тряпье, как будто мы всё время на войне. — А мы разве не на войне? — усмехнулась я, проводя рукой по юбке. — Не в эти выходные! — отрезала Нобара и ткнула в меня пальцем. — В эти выходные мы — две красивые девушки, которые идут тратить деньги и наслаждаться жизнью. Договорились? Я невольно улыбнулась — впервые за последние дни по-настоящему. — Да, думаю, можно прогуляться. Я не против. Нобара издала победный возглас и снова откинулась на кровать. Но её энтузиазм продлился недолго. Через минуту она вдруг затихла, и я почувствовала на себе её взгляд — пристальный, изучающий. Я продолжала застёгивать блузку, делая вид, что не замечаю, но её молчание становилось всё более красноречивым. Оно висело в воздухе, как невысказанный вопрос. — Слушай, — произнесла она наконец. Её голос стал другим — менее весёлым, более осторожным. — А что у вас произошло с Фушигуро? Мои пальцы замерли на верхней пуговице. Я подняла глаза и встретилась с ней взглядом в зеркале. Нобара смотрела на меня — не ехидно, не насмешливо, а серьёзно. Её глаза сузились, а голова чуть склонилась набок. — В смысле? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не понимаю, о чём ты. — Ну, так скажем, у вас что-то случилось, да? — Нобара полностью села на кровати, поджав ноги под себя. — Я вчера проходила мимо его комнаты поздно вечером. Случайно. Он был какой-то слишком... не знаю, потерянный, что ли. Злой. Даже для Фушигуро. А он, поверь, может быть злым. Но вчера он выглядел так, будто его весь мир предал. А ты... — она сделала паузу, оглядывая меня с ног до головы. — Ты сегодня какая-то тихая. Слишком тихая. И глаза у тебя уставшие. Как будто ты не спала. И ты одеваешься так, будто хочешь сбежать отсюда. Что случилось? Ты ходила к нему? Я отвернулась от зеркала и сделала вид, что поправляю чулок. Моё сердце забилось быстрее, а в горле снова встал тот самый ком, который я пыталась проглотить всё утро. — Ходила, — тихо призналась я. — Вчера. Поздно. Хотела помочь. С лекарствами. Как обычно. Он был... он был сам не свой. Расстроенный. Уставший. Я просто хотела поддержать его. По-дружески. Без каких-либо мыслей. — И? — Нобара подалась вперёд, опираясь локтями на колени. — Что он сказал? Я молчала. Мои пальцы сжались в кулак на колене. Я не хотела повторять это вслух. Не хотела снова переживать этот момент. Но Нобара ждала, и я знала: она не отстанет. — Он сказал, что ему не нужна моя помощь, — произнесла я наконец. Голос дрогнул. — Что ему не нужна моя поддержка. Что ему... не нужна я. Нобара замерла. Её глаза расширились, а брови поползли вверх. — Что? Он так и сказал? Прямо так? Этими словами? — Этими словами, — я попыталась усмехнуться, но вышло горько. — «Мне не нужна ты». А потом захлопнул дверь перед моим носом. В комнате повисла тишина — густая, напряжённая. Нобара смотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я не ожидала — не насмешка, не ехидство, а настоящее, искреннее сочувствие. — Вот же зануда, — выдохнула она наконец. — Вот же... Иногда мне хочется его ударить. Честное слово. Сильно. Чтоб мозги встали на место. Как он мог такое сказать? Тебе? — Он просто был зол, — я покачала головой, хотя сама не верила в свои слова. — На себя. На Тодо. На всё. Это не его слова. Не настоящие. — Ты правда в это веришь? — спросила Нобара, глядя мне прямо в глаза. — Что это не его слова? Я не ответила. Потому что не знала, что ответить. Верила ли я? Я хотела верить. Но его голос — холодный, резкий, — до сих пор звенел в моих ушах. «Мне не нужна ты». Эти слова засели где-то глубоко внутри, как заноза, которую невозможно вытащить. И сейчас, думая об этом, я понимала: он дал мне понять. Чётко. Ясно. Я ему не нужна. И я не хочу больше быть назойливой. Не хочу быть настойчивой. Не хочу приходить, когда меня не ждут. Если он хочет быть один — пусть будет один. Я не буду навязываться. Я не хочу снова увидеть этот холод в его глазах. Не хочу снова услышать, как он произносит моё имя с этим отстранённым, безразличным выражением. — Ладно, — Нобара хлопнула ладонями по коленям и решительно встала с кровати. — Хватит грустить. Мы идём гулять. И я не принимаю отказов. Ты, я, центр города, куча магазинов. Мы купим тебе что-нибудь красивое, съедим по пирожному и забудем о существовании всяких хмурых зануд. Поняла? Я посмотрела на неё. Нобара стояла, уперев руки в бока, и смотрела на меня с такой решимостью, что я невольно улыбнулась. — Ладно, — выдохнула я. — Идём. Гулять — так гулять. — Вот это другой разговор! — она схватила меня за руку и потянула к двери. — И не смей думать о нём. Сегодня ты думаешь только о себе. О шмотках. О пирожных. И о том, как мы прекрасно проведём время. Договорились? Я кивнула, позволив ей утянуть меня в коридор. Но даже когда мы шли к выходу, даже когда Нобара щебетала о планах на день, я всё равно чувствовала где-то глубоко внутри — его слова. Холодные. Резкие. «Мне не нужна ты». И я знала, что пройдёт ещё много времени, прежде чем я смогу их забыть. Если вообще смогу. ******************************************* Солнце стояло высоко над Токио, заливая центр города ярким, почти ослепительным светом. Мы вышли из метро в районе Сибуя — одном из самых шумных, людных и безумных кварталов, где жизнь кипела круглые сутки. Огромные экраны на зданиях мелькали рекламой, толпы людей текли по тротуарам, а воздух был пропитан запахом уличной еды, кофе и духов. Идеальное место, чтобы забыться. Мы ходили уже несколько часов. По магазинам, по кофейням, по развлекательным центрам. Нобара щебетала без остановки, таская меня от одной витрины к другой, и я была благодарна ей за это. За то, что не даёт мне застрять в собственных мыслях. За то, что наполняет тишину. — О, смотри! — она схватила с полки очередную сумку и прижала её к плечу, любуясь собой в зеркале. — Как тебе? Красная или чёрная? По-моему, красная лучше. Она яркая, дерзкая. Как я. Хотя чёрная тоже ничего. Классика. Загадочная. Как ты. Я прищурилась, разглядывая сумку, и сделала глоток из трубочки — холодный кофе со льдом, который мы купили в соседнем киоске. Он приятно холодил горло. — Красная, — сказала я наконец. — Она тебе больше идёт. Чёрная слишком скучная. — Да? — Нобара покрутилась перед зеркалом, примеряя сумку то на одно плечо, то на другое. — Ладно, берём! Нет, подожди. А может, и чёрную тоже? Для разных случаев. Для миссий. Для допросов. Для всего. — Ты серьёзно? Ты уже купила три сумки. — Четыре, — поправила она с гордостью. — И это ещё не предел. Не виновата, что в этом городе столько классных вещей. Это выше моих сил. Я покачала головой, пряча улыбку. Она схватила обе сумки и направилась к кассе, а я осталась стоять у витрины, рассматривая своё отражение. Обычная девушка с кофе в руке. Никакой магии. Никаких проклятий. Просто выходной. Через полчаса мы оказались в небольшом бутике с аксессуарами. Нобара, конечно же, нашла стойку с очками — солнечными, яркими, самых невероятных форм и цветов. Она схватила две пары и одну из них протянула мне. — Примерь. — Ты серьёзно? Это розовые. С блёстками. — Именно! — она уже нацепила на себя другую пару — огромные, в пол-лица, с оправой в виде сердечек. — Ну как? Мне идёт? Я посмотрела на неё и не выдержала — рассмеялась. По-настоящему, от души, впервые за последние дни. — Ты выглядишь как инопланетянка, которая прилетела на дискотеку. — Завидуешь! — она выхватила у меня розовые очки и нацепила их на меня. — Вот. Теперь ты тоже инопланетянка. Две инопланетянки идут по Сибуе. Идеально. Я посмотрела на себя в зеркало. Розовые очки с блёстками, блузка, чулки, кофе в руке. Я выглядела нелепо. Смешно. Но впервые за долгое время мне было всё равно. Мне было хорошо. Легко. Будто камень, давивший на грудь, стал чуть меньше. Мы гуляли дальше. Заходили в книжные, где Нобара листала журналы и зачитывала вслух какие-то дурацкие гороскопы. Заходили в кондитерские, где она скупила половину витрины и заставила меня попробовать эклер с матча-кремом. Заходили в магазин с винтажными пластинками, где она пыталась убедить меня, что мне жизненно необходим проигрыватель. Я отбивалась, смеялась, качала головой. Мы взяли ещё по кофе — на этот раз горячий, потому что к вечеру начало холодать. Сидели на лавочке в парке, ели мороженое, смотрели на прохожих. — Знаешь, — произнесла Нобара вдруг, откусывая от своего рожка, — это был хороший день. Правда. Мне нужно было это. И тебе тоже. Я кивнула, глядя на закатное небо, которое окрашивало небоскрёбы в розовые и оранжевые тона. — Да. Мне тоже. А потом, когда фонари уже начали загораться вдоль улиц, Нобара поднялась и потянулась. — Ладно, — сказала она, хлопая в ладоши. — Давай заглянем ещё в один магазин. Вон там, видишь? Корейская косметика. Мне нужна новая маска для лица. И блеск для губ. И, может, крем. И тушь. И что-нибудь ещё, что я найду. — Может, хватит уже? — простонала я, но уже вставала с лавочки. — Никогда! — она схватила меня за руку и потащила за собой. — Косметика — это святое. Ты же знаешь. Магазин оказался настоящим раем для Нобары. Она металась между стеллажами, хватая то одну баночку, то другую, и её глаза горели азартом, который обычно появлялся у неё только перед боем. — Смотри! — она ткнула мне в лицо какой-то тюбик. — Это новая маска с коллагеном. Я читала про неё в блоге. Говорят, она творит чудеса. Надо брать. А вот это — блеск для губ с вишнёвым вкусом. Хочешь попробовать? — Я даже не знаю, идёт ли мне вишнёвый, — пробормотала я, но Нобара уже выдавила немного блеска на палец и нанесла мне на губы. — Теперь идёт, — заявила она. — Ты выглядишь как модель. Как актриса. Как... как человек, который выспался, но это не точно. — Спасибо за честность, — хмыкнула я, вытирая излишки. — О! — она вдруг схватила с полки тушь и поднесла к глазам. — Смотри, водостойкая. Можно рыдать, и тушь не потечёт. Идеально для нашего образа жизни. Я беру. — Ты собираешься рыдать? — Нет, но готовой нужно быть ко всему! — она засмеялась и бросила тушь в корзинку, где уже лежало штук десять разных средств. — Ладно, помада. Смотри: вот эта — классическая красная, для роковых соблазнительниц. А вот эта — нюдовая, для тех, кто притворяется, что не накрасился. Какую берём? — Красную, — ответила я. — И нюдовую. И, может, вон ту розовую. На всякий случай. — Я тебя научила плохому, — Нобара с гордостью покачала головой, но в её глазах плясали весёлые искры. Мы провели в магазине ещё полчаса. Нобара перемерила половину тестеров, уговорила меня попробовать какую-то тканевую маску прямо там, у полки, и мы обе чуть не задохнулись от смеха, когда она прилепила её криво и стала похожа на призрака. Мы обсуждали оттенки, спорили о текстурах и в итоге вышли из магазина с огромным пакетом, который Нобара прижимала к груди, как трофей. — Это был лучший шопинг в моей жизни, — заявила Нобара, прижимая к груди огромный пакет с косметикой. — Ты, я, тонна масок для лица — и никаких проклятий. Идеально. — Согласна, — я кивнула, поправляя сумку на плече. — Полностью. Но, слушай... я, кажется, уже еле стою на ногах. Мы ходим несколько часов, и у меня такое чувство, что я пробежала марафон. Может, ты пока закончишь тут, а я схожу на улицу? Поищу что-нибудь перекусить. И возьму нам холодного чая со льдом. Я видела тут недалеко киоск — кажется, у них есть что-то интересное. — О, холодный чай — это именно то, что мне сейчас нужно! — оживилась Нобара. — Но слушай... — она вдруг замялась, бросив взгляд на витрину. — Тут, в этом магазине, есть кое-что, что я очень хотела купить. Понимаешь, я давно искала такую вещь, и она просто обязана быть здесь. Это... — она понизила голос, будто сообщала государственную тайну, — новый набор теней для век. Лимитированная коллекция. Я видела его в интернете, и он просто потрясающий. В нём есть оттенок, который идеально подходит под мою форму. И ещё один — с блёстками. Я не могу уйти, не проверив. — Тени для век? — я приподняла бровь. — Ты серьёзно? Ради теней ты готова остаться тут ещё на полчаса? — Ты не понимаешь! — она всплеснула руками. — Это лимитированная коллекция! Их больше нигде нет! Если я не куплю их сейчас, то потом буду жалеть всю оставшуюся жизнь. Или, по крайней мере, до следующей зарплаты. И вообще, ты сама говорила, что нам нужно расслабляться. Вот я и расслабляюсь. Тенями. — Ладно, ладно, — я подняла руки в примирительном жесте. — Иди за своими тенями. А я пока поищу, где можно купить чай и что-нибудь вкусное. — Супер! — Нобара просияла. — Я быстро. Максимум десять минут. Или пятнадцать. Ну, может, двадцать. Но не больше! Обещаю. — Конечно, — я усмехнулась. Она скрылась за дверями магазина, а я вышла на улицу. Вечерний воздух приятно охладил разгорячённое лицо. Сибуя гудела — неоновые вывески, музыка из кафе, бесконечные толпы людей. Я медленно пошла вдоль улицы, высматривая тот самый киоск с чаем. Холодный чай со льдом был бы сейчас в самый раз. И, может быть, ещё что-нибудь сладкое. Мы это заслужили. ******************************************* ❗от лица автора❗ Асая бродила по улочкам Сибуи уже минут пятнадцать, пытаясь найти тот самый киоск с холодным чаем. Но город был слишком большим, слишком шумным, слишком запутанным. Она проходила мимо десятков магазинов, уличных прилавков с едой, ярких вывесок, зазывающих купить что-то ненужное, но именно то, что она искала, будто пряталось от неё. Телефон молчал — Нобара, видимо, всё ещё выбирала свои драгоценные тени и не спешила освобождаться. Было уже довольно прохладно. Вечерний воздух приятно холодил кожу, и Асая плотнее запахнула блузку, медленно шагая вдоль витрин. Она никуда не спешила. Просто гуляла, рассматривала прохожих, витрины, вывески. Заходила из переулка в переулок, сама не замечая, как удаляется от главных улиц. Здесь было тише. Меньше людей, меньше огней. Обычные жилые дома, редкие магазинчики, закрытые школы. Она прошла мимо одного такого здания — старого, с облупившейся краской на воротах. Территория была пустой, калитка приоткрыта. Ни души. А потом она услышала голоса. Громкие. Грубые. Они доносились откуда-то из-за угла. Асая замерла, прислушиваясь. Смех — злой, издевательский. Ещё один голос, тише, слабее, будто молил о чём-то. Она не разобрала слов, но интонация была безошибочной: унижение, страх, боль. Её сердце забилось быстрее. Она должна была пройти мимо. Это не её дело. У неё выходной. Она обычная девушка. Но ноги уже несли её вперёд, к повороту. Она заглянула за угол. Трое парней стояли полукругом, заслоняя кого-то на земле. Она видела только их спины — широкие, в таких же школьных пиджаках, как у всех учеников магических школ. Они были старше, крупнее. Один из них — самый высокий, с коротким ёжиком светлых волос — держал руки в карманах и лениво, почти скучающе, наблюдал за происходящим. Двое других были более активны. — Ну что, урод, всё ещё думаешь, что тебе это сойдёт с рук? — голос одного из них, с грубым, низким тембром, разнёсся по пустому переулку. — Да ладно, смотрите, у него уже кровь, — второй засмеялся. — Может, хватит? А то ещё испачкается. Хотя... какая разница. Он всегда выглядит как дерьмо. Асая стояла, не в силах отвести взгляд. Её пальцы, сжимавшие стаканчик с холодным чаем, побелели. Внутри неё что-то медленно закипало — то самое чувство, которое она так старалась подавить весь день. Гнев. Чистый, незамутнённый, обжигающий. — Слушай, Дзюнпей, — светловолосый вынул руки из карманов и присел на корточки перед парнем на земле. — Ты правда думал, что можешь просто так подглядывать за Юми? Серьёзно? Ты? Жалкий, никчёмный ты? Дзюнпей поднял глаза. Это был худощавый подросток с длинными чёрными волосами, зачёсанными набок так, что левая прядь почти полностью закрывала правую половину лица . Асая заметила, что эта прядь скрывает не просто глаз — под ней угадывались очертания старых шрамов, следов от прошлых издевательств . Его кожа была бледной, почти болезненной, а глаза — глубокого тёмно-зелёного цвета — смотрели на обидчиков с болью и непониманием . Из носа у него текла кровь, заливая верхнюю губу и капая на школьную рубашку. Губа была разбита, на скуле уже наливался тёмный синяк. Он был одет в стандартную школьную форму: белую рубашку с коротким рукавом, чёрные брюки . Ни пиджака, ни галстука — только рубашка, которая сейчас была испачкана грязью и кровью. — Я... я не делал этого, — произнёс он тихо, но в его голосе слышалось отчаяние. — Зачем мне это? Зачем мне подглядывать? Я даже не... я никогда... — Ой, да ладно! — перебил его второй парень. — Юми сама нам всё рассказала. Сказала, что ты пялился на неё. На её... ну, ты понял. На её сиськи. Что, думал, она не заметит? Думал, тебе это просто так сойдёт с рук? Она попросила нас проучить тебя. И мы с радостью согласились. Правда, парни? — Ага, — хмыкнул светловолосый. — С большим удовольствием. Дзюнпей смотрел на них, и в его единственном видимом глазу было столько боли, столько непонимания, что у Асаи внутри всё сжалось. Она видела его лицо — бледное, худое, с тонкими, почти изящными чертами . Он не был похож на хулигана. Он был похож на затравленного, загнанного в угол ребёнка. — Чёрт возьми, о чём вы вообще говорите? — выдохнул он. — Я не понимаю... какие сиськи? Какая Юми? Я даже не смотрел на неё! Я вообще ни на кого не смотрю! Вы разве не... разве вы не понимаете, что это всё ложь? Она просто... она просто самоутверждается за мой счёт! Она врёт, и вы знаете это! — Заткнись, — бросил светловолосый. — Не смей говорить о ней так. — Но это правда! — голос Дзюнпея сорвался. — Зачем мне врать? Что я вам сделал? Почему вы... Третий парень, который до этого молча стоял в стороне, вдруг шагнул вперёд и без предупреждения ударил его ногой в бок. Сильно. С хрустом. Дзюнпей вскрикнул — тихо, сдавленно, — и схватился за ушибленное место, скорчившись на земле. Его тело сжалось в комок, а из горла вырвался звук, похожий на всхлип. Длинные чёрные волосы рассыпались по земле, открывая то, что он так старательно прятал, — старые шрамы на лбу . — Хватит... — прошептал он, зажмурившись. — Пожалуйста... прекратите... Асая смотрела на эту сцену, и внутри неё закипала ярость — та самая, которую она так старалась подавить весь день. Эти трое стояли и издевались над беззащитным, и им это нравилось. Они чувствовали власть. Они были сильнее — и пользовались этим. Так же, как Май пользовалась своим оружием. Так же, как Тодо пользовался своей силой. Так же, как Сукуна... Она сделала шаг вперёд, выходя из тени. Асая Хамура стояла в тени переулка и смотрела на эту сцену, чувствуя, как внутри закипает ярость — та самая, которую она весь день пыталась запрятать поглубже. Но теперь она вырывалась наружу, горячая, неконтролируемая, требующая выхода. Хватит. Она больше не могла просто стоять и наблюдать. — Эй! — её голос разрезал воздух, как лезвие. — Вы что там творите? Трое парней одновременно обернулись. Их лица — наглые, самоуверенные — выражали скорее любопытство, чем тревогу. Асая шагнула вперёд, выходя из тени на тусклый свет уличного фонаря, и они увидели её полностью: невысокая девушка в простой белой блузке и чёрной юбке, с аккуратными чулками и холодным чаем в руке. Никакой боевой формы. Никакого оружия. Просто девушка. Маленькая, хрупкая на вид, с тонкими запястьями и острыми плечами. И они засмеялись. — О, смотрите-ка, — протянул светловолосый, разглядывая её с ног до головы с откровенным, оценивающим прищуром. Его глаза скользнули по её фигуре — не как на противника, а как на добычу. — Кто-то тут шныряет. Маленькая девочка решила поиграть в супергероя? — По-моему, она просто заблудилась, — хмыкнул второй, облокачиваясь на плечо товарища. — Или ищет приключений. Что, крошка, тебе скучно? Может, останешься с нами? У нас тут весело. Мы как раз развлекаемся. Асая знала, что она меньше их. Намного меньше. Всего на год-два старше возрастом, но разница в физической силе была очевидна. Они были выше, шире в плечах, и их наглые, мерзкие ухмылки говорили о том, что они прекрасно это понимали. Они смотрели на неё сверху вниз — в прямом смысле, — и в их взглядах читалось то самое презрение, которое она так хорошо знала. То самое, с которым сталкивалась снова и снова. «Маленькая». «Слабая». «Куда ты лезешь». «Ты не справишься». Эти слова преследовали её всю жизнь. В школе, где более крупные дети считали её лёгкой мишенью. В академии, где старшие маги смотрели на неё как на пустое место. Даже сейчас — Май с её снисходительной ухмылкой, Тодо с его «слишком мелкая». Хамура. Даже фамилия звучала как-то... обычно. Не грозно. Не внушительно. Просто Хамура. Но она знала: сила — это не размер. Не рост. Не вес. Сила — это то, что внутри. То, что она доказывала каждый день, каждую тренировку, каждый бой. Она заслужила право называться сильной не потому, что родилась такой, а потому, что шла до конца. Потому что отказывалась сдаваться. Потому что каждый раз, когда её пытались сломать, она вставала и давала отпор. Она не была просто «маленькой девочкой». Она была Асаей Хамурой. И она никому не позволит это забыть. — Какого чёрта вы его трогаете? — произнесла она, и её голос звенел от с трудом сдерживаемой ярости. — Разве вам не кажется, что трое на одного — это немного... нечестно? Мерзко? По-вашему, это делает вас сильными? Вы думаете, что избивать того, кто слабее, — это храбрость? Это трусость. Самая настоящая, жалкая трусость. Светловолосый переглянулся с друзьями и снова усмехнулся, но в этот раз его ухмылка была менее уверенной. Что-то в голосе этой девушки заставило его насторожиться. — Слышите? Она нас стыдит, — он попытался изобразить смех, но вышло натянуто. — Какая прелесть. Маленькая девочка читает нам мораль. Асая перевела взгляд на парня, сидевшего на земле. Дзюнпей. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его единственном видимом глазу застыло выражение такого искреннего, такого глубокого удивления, будто он не мог поверить, что кто-то заступился за него. Будто это было чем-то невозможным. Его разбитые губы приоткрылись, но он не произнёс ни слова. Просто смотрел. Его глаз — тёмно-зелёный, расширенный от боли и потрясения — встретился с её взглядом, и она увидела в нём что-то, что заставило её сердце сжаться. Надежду. Робкую, отчаянную, почти угасшую надежду. «Он смотрит на меня так, будто я — чудо, — пронеслось в её голове. — Будто никто никогда не заступался за него. Будто он забыл, что такое доброта». — Ой, какая трогательная сцена, — протянул светловолосый и шагнул к ней. Его движения были ленивыми, но в них чувствовалась скрытая угроза. Он возвышался над ней на целую голову, и его широкая тень накрыла её полностью. — Маленькая девочка решила спасти этого ушлёпка. Хочешь правильно проверить, на что способна? Я тебе сейчас покажу, маленькая гадина. Будешь знать, как лезть не в своё дело. Он протянул руку и резко, грубо схватил её за запястье. Его пальцы сомкнулись на её коже, как тиски — сильные, безжалостные, — и он дёрнул её к себе, намереваясь то ли напугать, то ли швырнуть на землю, то ли сделать что-то ещё более мерзкое. Асая вскрикнула — коротко, испуганно. Её тело на мгновение напряглось, а в глазах мелькнул страх — не перед ним, а перед тем, что она может сделать. Она не хотела калечить обычного человека. Но этот обычный человек сам напросился. Рефлекс сработал быстрее разума. Много тренировок. Десятки боёв. Сотни ударов. Всё это впечаталось в тело на уровне инстинктов. Она не думала. Не анализировала. Не вспоминала приёмы. Её свободная рука — маленькая, но тренированная, — сжалась в кулак и со всей силы врезалась в его лицо. Костяшки ударились о хрящ с тошнотворным, влажным хрустом, который эхом разнёсся по пустому переулку. Кровь брызнула в разные стороны — яркая, алая, — и парень застонал, отшатнулся назад, хватаясь за нос. Его пальцы тут же окрасились красным, кровь потекла по подбородку, заливая рубашку, капая на асфальт. — Ах ты... — он закашлялся, сгибаясь пополам. — Ты сломала мне нос! Ты... ты... Двое других замерли в диком, недоверчивом шоке, глядя то на своего друга, то на эту маленькую девушку, которая только что одним ударом уложила их главного. Они явно не ожидали, что какая-то незнакомка в блузке и чулках может ударить с такой силой. Асая выпрямилась, стряхивая руку, будто от прикосновения к чему-то грязному. Её сердце колотилось в груди — быстро, гулко, — но голос звучал ровно и твёрдо. Она смотрела на них, и в её глазах больше не было страха. Только холодная, стальная решимость человека, который прошёл через гораздо более страшные вещи, чем трое школьных хулиганов. — И что? — произнесла она, обводя их взглядом. — Хотите все так же? Попробуйте. У меня сил хватит, чтобы каждому из вас разбить морду. По очереди или всех сразу — мне без разницы. Она сделала шаг вперёд, и парни невольно отступили. Их уверенность испарилась в один момент. Перед ними стояла не просто маленькая девушка. Перед ними стоял боец. — Вы стоите здесь, трое здоровых парней, и избиваете человека, который даже не может дать сдачи. Вы называете это силой? — её голос зазвенел от гнева. — Вы жалкие. Просто жалкие трусы, которые самоутверждаются за счёт слабых. Потому что на равных вы бы не справились. С настоящим противником вы бы сбежали через секунду. Я видела таких, как вы. Десятки раз. И знаете что? Все вы одинаковые. Все вы — ничто. Она перевела взгляд на Дзюнпея, который всё ещё сидел на земле и смотрел на неё так, будто она была чудом, спустившимся с небес. Его глаз был полон слёз — не от боли, а от потрясения. — И я не позволю вам продолжать, — закончила Асая, снова глядя на парней. — Ни здесь. Ни сейчас. Никогда. Убирайтесь. Пока я не передумала.