Там, где мое пламя касается твоей тени

❗от лица автора❗ — Ни здесь, — произнесла Асая, и её голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Ни сейчас. Никогда. Убирайтесь. Пока я не передумала. Светловолосый, всё ещё прижимающий окровавленную ладонь к сломанному носу, отступил на шаг. Но второй — тот, что был пониже и покрепче, с вечно недовольным, злым выражением лица, — лишь усмехнулся. В его глазах горела та же наглая, мерзкая уверенность, которую Асая так хорошо знала. Он не понял. Он всё ещё думал, что она — просто случайная девчонка, которой повезло ударить его друга. Что её можно запугать. Что её можно сломать. — Ах ты... — прорычал он и рванулся к ней, замахиваясь кулаком. Его движение было грубым, неуклюжим — обычный уличный замах, без техники, без расчёта. Он надеялся на грубую силу. Асая ушла в сторону легко, почти танцевально. Её тело двигалось само — месяцы тренировок, десятки боёв, сотни уклонений от более быстрых и опасных противников, чем этот парень. Его кулак рассёк воздух в том месте, где только что была её голова, а она уже развернулась на пятках и со всей силы ударила его в живот. Не сжатым кулаком — открытой ладонью, но вложив в этот удар всю свою злость, всю свою ярость, всё своё отвращение к таким, как он. Её ладонь впечаталась в его солнечное сплетение с глухим, влажным звуком. Парень захрипел, согнулся пополам, хватаясь за живот. Его лицо исказилось от боли, а изо рта вырвался сдавленный, жалкий стон. Он рухнул на колени, не в силах вдохнуть. Асая выпрямилась и медленно перевела взгляд на третьего. Того, что стоял чуть поодаль и смотрел на неё с выражением, в котором смешались страх и недоверие. Он был выше неё на голову, но сейчас казался меньше. Сжавшимся. Испуганным. — Ты тоже хочешь попробовать? — спросила она, и её голос прозвучал ниже, опаснее. Она не кричала. Не угрожала. Просто смотрела на него — прямо, не мигая, — и в её глазах горел холодный, стальной огонь. — Рискни. Я не против. Третий — не лишний. Я всё равно уже размялась. Она сделала шаг вперёд. Третий парень отступил. Его взгляд метался между ней, корчащимся на земле товарищем и светловолосым, который всё ещё держался за нос. Он явно просчитывал варианты — и ни один из них не казался ему хорошим. — Ладно, — выдохнул он наконец, поднимая руки в примирительном жесте. — Мы уходим. Мы уже сделали, что хотели. Он помог подняться тому, что корчился на земле, и они, шатаясь, побрели прочь. Светловолосый, проходя мимо Асаи, бросил на неё злобный, полный ненависти взгляд. — Мы ещё встретимся с тобой, — прошипел он, вытирая кровь с губы. — Поверь. Маленькая сучка. Асая не ответила. Просто смотрела, как они уходят — трое парней, которые только что чувствовали себя королями, а теперь убегали, поджав хвосты. Она провожала их взглядом, пока их силуэты не растворились в темноте переулка, и только эхо шагов ещё несколько секунд разносилось по пустой улице. Её сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Ладонь, которой она ударила парня, слегка саднила. Но внутри было странное, горькое удовлетворение. Она не хотела их калечить. Не хотела быть такой же, как они. Но она хотела, чтобы они поняли. Почувствовали на своей шкуре то, что чувствуют те, кого они избивают. Асая обернулась. Дзюнпей всё ещё сидел на земле, привалившись спиной к холодной бетонной стене. Его плечи дрожали — мелко, неконтролируемо. Он обхватил себя руками, будто пытаясь сжаться в комок, стать невидимым, исчезнуть. Его длинные чёрные волосы, испачканные грязью и кровью, прилипли ко лбу. Глаз — единственный видимый — смотрел в пустоту. Он не плакал, но был на грани. Его дыхание было рваным, прерывистым, а пальцы, вцепившиеся в рукава рубашки, побелели. Асая на мгновение замерла, глядя на него. Что-то в этом парне — в его сломанной позе, в его дрожащих плечах, в его отчаянном, затравленном взгляде — задело её глубже, чем она ожидала. Она видела боль. Настоящую, глубокую, застарелую. Такую, которая не появляется от одного удара. Такую, которая копится годами. ***************************************** ❗от лица автора❗ Асая медленно подошла к нему, стараясь не делать резких движений. Каждый её шаг был осторожным, выверенным — она двигалась так, как двигалась бы к раненому зверю, который в любой момент может броситься прочь или оскалиться. Она видела, как он дрожит. Как его плечи подрагивают мелкой, неконтролируемой дрожью — не от холода, а от пережитого ужаса, который всё ещё держал его в своих тисках. Как он вжимается в стену, будто пытаясь слиться с ней, исчезнуть, стать невидимым, раствориться в холодном бетоне. Его глаз — единственный видимый, потому что второй был скрыт длинной чёрной прядью, — смотрел на неё с таким выражением, что у неё внутри всё болезненно сжалось. Это был не просто страх. Это был страх, смешанный с недоверием. С ожиданием удара. С готовностью к тому, что она сейчас тоже ударит его — как ударяли все остальные. Она опустилась на корточки рядом с ним, стараясь быть на одном уровне, не нависать, не пугать. Её колени коснулись холодного, грязного асфальта, но она даже не заметила этого. Её голос стал мягче — она говорила так, как говорят с испуганным ребёнком, который проснулся от кошмара и не понимает, где реальность, а где сон. — Эй... — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Ты как? Всё нормально? Они ушли. Слышишь? Они правда ушли. Больше не вернутся. По крайней мере, сегодня. Серьёзно, господи, какие же всё-таки подонки. Дети, а уже такие... мерзкие. Такие жестокие. Ты слышишь меня? Дзюнпей не ответил. Он даже не пошевелился. Просто сидел, глядя в одну точку где-то на асфальте, и его дыхание оставалось рваным, прерывистым. Казалось, он даже не осознавал, что кто-то с ним разговаривает. Кровь всё ещё текла из разбитого носа — медленно, тягуче, — заливая верхнюю губу и капая на и без того испачканную рубашку. На белую ткань, которая теперь была покрыта алыми пятнами, грязью и следами подошв. Асая вздохнула. Тяжело, протяжно. Она сунула руку в задний карман юбки и достала оттуда маленькую пачку влажных салфеток — тех самых, которые всегда носила с собой. Это была её маленькая странность, её привычка, над которой Нобара постоянно смеялась: «Ты идёшь на бой или в спа-салон? Зачем тебе салфетки?» Но Асая ненавидела, когда руки были грязными. После боёв, после тренировок, после того, как она вытирала кровь с разбитых костяшек, ей всегда хотелось очиститься. Смыть с себя всё. И салфетки всегда были под рукой. Сейчас эта привычка оказалась как нельзя кстати. — Держи, — она протянула ему пачку. Её движение было медленным, плавным — она не хотела его напугать. — Тебе нужно вытереть лицо. У тебя кровь везде. Нос, губа, скула... всё лицо. Давай, я помогу. Не бойся. Это просто салфетки. Видишь? Обычные влажные салфетки. Они холодные, но не больно. Дзюнпей медленно, будто продираясь сквозь густой туман, перевёл взгляд на салфетки, потом на неё. Его глаз — тёмно-зелёный, глубокий, полный боли и недоверия — изучал её лицо с таким напряжением, будто он пытался разгадать сложнейшую загадку. Понять, не сон ли это. Не издевается ли она. Не ударит ли его тоже, стоит ему только протянуть руку. Он не двигался. Его пальцы, лежавшие на коленях, даже не дрогнули. Асая поняла. Он боялся. Боялся её. Боялся довериться. Боялся, что это очередная ловушка — жест доброты, за которым последует удар. Она видела этот страх в его глазах, и от этого ей становилось ещё горше. Что должно было случиться с человеком, чтобы он боялся простой помощи? Что с ним делали все эти годы? Она не стала ждать. Осторожно — очень осторожно, словно прикасаясь к хрупкому стеклу, — она вытащила салфетку из пачки и, чуть помедлив, поднесла её к его лицу. Он вздрогнул, когда влажная ткань коснулась его разбитой скулы, дёрнулся назад, вжимаясь спиной в стену, и в его глазах на мгновение вспыхнула паника — чистая, животная, неконтролируемая. — Тихо, тихо, — прошептала она, замирая. Её рука остановилась в воздухе, не двигаясь. — Это просто салфетка. Влажная. Она холодная, но не больно. Видишь? Я не сделаю тебе больно. Я просто хочу помочь. Можно? Он смотрел на неё во все глаза. Его дыхание — частое, поверхностное — постепенно начало выравниваться. Прошло несколько долгих, напряжённых секунд. А потом он едва заметно кивнул. Один раз. Коротко. Но этого было достаточно. Асая снова поднесла салфетку к его лицу — на этот раз ещё медленнее. Она начала осторожно, почти невесомо, вытирать кровь с его скулы. Сначала там, где уже наливался тёмный, уродливый синяк — багровый с фиолетовым отливом. Она касалась его кожи так, будто та была сделана из папиросной бумаги. Потом перешла к губе — разбитой, опухшей, но, к счастью, не глубоко. Кровь уже запеклась, и салфетка окрасилась в алый. Асая нахмурилась, но ничего не сказала — просто продолжила. Потом нос — осторожно, стараясь не давить на сломанный хрящ, который уже начал опухать. Она видела, как он морщится, когда ткань касается особенно болезненных мест, и каждый раз замирала, давая ему время привыкнуть. — Потерпи немного, — прошептала она. — Я знаю, что больно. Но нужно очистить раны, иначе будет хуже. Воспаление, инфекция... ты же не хочешь, чтобы твой нос стал ещё более... ну, ты понял. Я быстро. Обещаю. Дзюнпей ничего не ответил, но его плечи, до этого напряжённые до предела, чуть-чуть расслабились. Он всё ещё смотрел на неё с недоверием, но в его глазах уже не было паники. Только удивление. Глубокое, искреннее удивление человека, который забыл, что такое доброта. — Вот так, — произнесла она, вытирая последнюю каплю крови с его подбородка. — Уже лучше. По крайней мере, теперь видно лицо. А то ты был похож на... ну, не знаю, на зомби из дешёвого фильма ужасов. Слушай... я Асая. Асая Хамура. А тебя как зовут? Он молчал несколько секунд. Его губы — разбитые, припухшие — дрогнули. Он сглотнул, будто собираясь с силами, будто произнести собственное имя было для него испытанием. А потом ответил — тихо, почти шёпотом, словно боялся, что его имя может быть использовано против него: — Дзюнпей... Ёсино Дзюнпей. — Дзюнпей, — повторила она, пробуя имя на вкус, будто взвешивая его на языке. — Ёсино Дзюнпей. Ну что ж, Дзюнпей... приятно познакомиться. Хотя обстоятельства, конечно, так себе. Не каждый день знакомишься с людьми в тёмном переулке, вытирая кровь с их лица. Она попыталась улыбнуться — легко, непринуждённо, — чтобы разрядить обстановку. Улыбка вышла немного грустной, но искренней. Он не улыбнулся в ответ, но что-то в его взгляде изменилось. Стало чуть менее затравленным. Асая замолчала на мгновение. Её взгляд скользнул по его лицу — по синякам, по ссадинам, по следам старых шрамов, которые прятались под чёлкой. Она видела их — белые линии на бледной коже. Следы прошлых побоев. И от этого зрелища внутри неё закипала ярость. — Слушай, Дзюнпей, — произнесла она, и её голос стал ниже, твёрже. В нём появились стальные нотки, которые она обычно приберегала для боёв. — Почему же тогда они на тебя так наехали? Что ты им сделал? За что они тебя так... так избили? Что такого ты мог сделать, чтобы заслужить это? — Ничего, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала такая безнадёжность, такая глубокая, застарелая боль, что у Асаи сердце сжалось в тугой, болезненный узел. — Я ничего им не сделал. Они... они просто... они постоянно ко мне придираются. С первого дня, когда я здесь. Каждый день. Каждую чёртову неделю. Они находят повод. Или не находят — им всё равно. Сегодня они сказали, что какая-то Юми пожаловалась, что я пялился на неё. Но это ложь. Я даже не знаю, кто это. Я ни на кого не пялюсь. Я вообще стараюсь ни на кого не смотреть. Но им плевать. Они просто... бьют меня. Потому что могут. Потому что я слабый. Потому что я не могу дать сдачи. Он замолчал, глядя в землю. Его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулак — побелевшие костяшки, дрожащие от напряжения и бессильной злости. Его голос стал ещё тише, когда он добавил: — Так было всегда. Сколько я себя помню. Всегда находились те, кто сильнее. Всегда находились те, кто хотел самоутвердиться за мой счёт. И я... я ничего не мог сделать. Никогда. Асая смотрела на него, и в её груди что-то болезненно переворачивалось. Она видела это раньше. Слишком много раз. В школе, до академии — дети, которые считали себя королями, потому что могли ударить того, кто меньше. На улицах — хулиганы, которые отнимали деньги у тех, кто не мог дать отпор. Везде, где сильные находили слабых и делали их жизнь адом просто потому, что могли. Она ненавидела это. Ненавидела до дрожи, до скрежета зубов, до жгучего, невыносимого гнева, который закипал в ней каждый раз, когда она видела несправедливость. Может быть, потому, что сама когда-то была на его месте. Маленькая, слабая, беззащитная. Может быть, именно поэтому она поклялась себе никогда не проходить мимо. Никогда не быть одной из тех, кто отводит взгляд. — Понятно, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал ниже, твёрже. В нём была не просто злость — в нём была решимость. Та самая, которая заставляла её вставать после каждого падения. — Знаешь, Дзюнпей... я понимаю. Правда, понимаю. Я тоже была слабой. Тоже была маленькой. Тоже думала, что ничего не могу изменить. Но потом я решила — хватит. Я не позволю никому больше решать за меня. Я не позволю никому превращать мою жизнь в ад. И я не позволю никому делать это с другими. Никогда. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде горел тот самый огонь, который всегда появлялся перед боем. — Так что теперь они хотя бы запомнят, что не все люди — жертвы. Что есть те, кто даёт сдачи. Ладно. Пойдём. Тебе нужно домой. Где ты живёшь? Я провожу. Дзюнпей уставился на неё так, будто она сказала что-то невозможное. Его глаз расширился, а губы приоткрылись от удивления. — Проводишь? — переспросил он, и в его голосе было столько недоверия, столько изумления, что Асая чуть не улыбнулась. — Ты... ты серьёзно? Ты только что... ты ударила их. И теперь ты... проводишь меня домой? — А что такого? — она пожала плечами, будто это было самым обычным делом в мире. — Ты весь избитый, на улице темнеет, а в этом районе, кажется, не самые приятные люди бродят. Я не могу просто оставить тебя здесь. Это было бы... неправильно. Так что вставай. Давай, я помогу. Она протянула ему руку — маленькую, но сильную. Он смотрел на неё, и в его голове не укладывалось происходящее. Эта девушка — незнакомка, появившаяся из ниоткуда, — только что спасла его, вытерла ему лицо, а теперь предлагала проводить до дома. Как будто это было нормально. Как будто люди постоянно делали такие вещи. Как будто мир не был тем местом, к которому он привык. — Почему? — вырвалось у него. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить, и в них было всё: боль, непонимание, отчаянная надежда. — Почему ты помогла мне? Ты же... ты же не знаешь меня. Ты пришла, хотя знала, что можешь пострадать. Они могли ударить тебя. Могли сделать что-то хуже. Ты рисковала собой. Ради меня. Ради человека, которого даже не знаешь. Почему? Зачем тебе это? Асая на мгновение замерла. Её рука, протянутая к нему, дрогнула. Она видела его глаза — полные слёз, полные боли, полные этой отчаянной, невыносимой надежды. И она поняла: он не привык к доброте. Совсем. Он ждал подвоха. Ждал, что она скажет что-то жестокое. Что посмеётся над ним. Что ударит. Потому что все остальные так делали. Она медленно опустилась на корточки — так, чтобы её глаза оказались на одном уровне с его. Она смотрела на него прямо, открыто, и в её взгляде не было ни жалости, ни превосходства. Только честность. Только та простая, искренняя правда, которую она несла в себе всю жизнь. — Потому что ненавижу несправедливость, — произнесла она. — Так скажем. Я слишком часто видела, как сильные обижают слабых. Как те, кто больше, считают, что им всё позволено. Как люди вроде них превращают чужие жизни в ад просто потому, что могут. И я поклялась себе: никогда не проходить мимо. Никогда не отворачиваться. Никогда не делать вид, что я ничего не вижу. Потому что если я пройду мимо — я стану такой же, как они. А я не хочу. Не могу. Она снова протянула ему руку — на этот раз более уверенно, и её пальцы чуть сжались, приглашая его принять помощь. — Так что давай, вставай. Пойдём. Я провожу тебя до дома. И не спорь — я всё равно не отстану. Я упрямая. Очень упрямая. Даже один хмурый зануда, которого я знаю, мне об этом постоянно твердит. Но я не слушаю. Потому что упрямая. Так что у тебя нет выбора. Дзюнпей смотрел на неё, и в его глазах — впервые за долгое время — появилось что-то, похожее на надежду. На проблеск света в кромешной тьме, которая окружала его годами. Он медленно, неуверенно, будто боясь, что она передумает и отдёрнет руку, взял её за ладонь. Её пальцы были маленькими, но сильными. И они были тёплыми. Очень тёплыми. Такими тёплыми, какими не были руки ни одного человека, прикасавшегося к нему за последние годы. И в этом тепле было что-то, от чего ему вдруг стало трудно дышать. — Спасибо, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Спасибо тебе, Асая. — Не надо меня благодарить, — она мягко улыбнулась и помогла ему подняться. — Просто... будь осторожнее, ладно? И если эти придурки снова полезут — дай мне знать. Я с ними ещё раз поговорю. По-своему. Он кивнул, всё ещё не веря в происходящее. Асая поправила на плече сумку, отряхнула юбку и кивнула в сторону выхода из переулка. — Ну что, идём? Показывай дорогу. ***************************************** Асая проводила Дзюнпея до самого дома. Это оказался небольшой, но уютный жилой комплекс в тихом районе — подальше от шумных улиц Сибуи, где фонари горели мягким жёлтым светом, а из окон доносился запах ужина. Она хотела попрощаться у двери — просто убедиться, что он добрался, и уйти. Но всё пошло не по плану. Дверь открылась, и на пороге появилась женщина. Высокая — даже выше самой Асаи, — с короткими тёмно-синими волосами, подстриженными чуть длиннее каре. Они были волнистыми, слегка растрёпанными, будто она только что убиралась или готовила. На ней была простая, но элегантная фиолетовая кофта с длинными рукавами, а внизу — свободные домашние штаны. Её губы были подкрашены красивой красной помадой — той самой, которая делала её лицо ярким и живым. Она выглядела милой, доброй, и в её глазах горел тот самый тёплый огонёк, который бывает только у мам, искренне любящих своих детей. Но сейчас в этих глазах читалось удивление — она явно не ожидала увидеть сына в таком виде, да ещё и с незнакомой девушкой. — Оу... — произнесла она, переводя взгляд с Дзюнпея на Асаю и обратно. Её глаза на мгновение задержались на разбитом лице сына, но она ничего не сказала об этом — только чуть нахмурилась, а потом её брови удивлённо приподнялись. — А это кто? Дзюнпей замер. Асая видела, как он напрягся, как его плечи снова сжались, а пальцы нервно затеребили край рубашки. Он явно не знал, что ответить. Она решила взять инициативу на себя — шагнула вперёд и протянула руку. — Здравствуйте, — произнесла она с вежливой, но тёплой улыбкой. — Меня зовут Асая. Асая Хамура. Простите за беспокойство. Женщина посмотрела на протянутую руку, потом на сына, потом снова на Асаю. Её лицо медленно озарилось улыбкой — удивлённой, но искренней, какой-то по-детски радостной. — Оу... — повторила она, на этот раз с совершенно другой интонацией. Она взяла руку Асаи и мягко, но энергично пожала её. — Очень приятно. Очень-очень приятно. Так ты подруга моего сына? Надо же... вот уж не ожидала, что Дзюнпей приведёт кого-то домой. Он у меня такой... скромный. — Мама... — начал Дзюнпей, но его голос прозвучал слишком тихо, почти жалобно. — Я думаю, — перебила его мать, не обращая внимания на его протесты, — тебе стоит пригласить свою подругу на ужин. Мы как раз собирались есть. Правда, я приготовила немного, но этого хватит. Проходи, Асая, не стой на пороге. Ты, наверное, голодная. — Ой, я... — Асая моргнула, не ожидав такого поворота. — Спасибо, но у меня правда есть дела, я не могу... — Да брось ты! — женщина всплеснула руками, и в этом жесте было что-то такое эмоциональное, такое порывистое, что Асая невольно улыбнулась. — Разве я могу отпустить подругу своего сына, не познакомившись с ней? Это было бы просто невежливо. Давай-давай, заходи. Ужин почти готов. Дзюнпей, ну скажи ей! Дзюнпей бросил на Асаю беспомощный взгляд, полный такого отчаяния и такой неловкости, что она чуть не рассмеялась. Он явно не знал, как остановить свою мать, и, кажется, уже смирился с неизбежным. — Мам, блин... — пробормотал он, потирая затылок. — По-моему, у неё свои дела. Серьёзно. Она не может остаться. Ей, наверное, нужно идти. Ты же её даже не знаешь. — Вот именно! — его мать просияла ещё больше. — Поэтому я и хочу познакомиться! Когда ещё ты приведёшь кого-то домой? Я уж думала, ты там совсем один. А тут — такая милая девушка. Нет, я настаиваю. Проходи, проходи. Асая перевела взгляд на Дзюнпея. Он смотрел на неё с выражением, которое говорило: «Прости. Я пытался. Это бесполезно». И она вдруг поняла, что ей совсем не хочется уходить. В этом доме было тепло. Уютно. Пахло домашней едой. И мама Дзюнпея, несмотря на свою настойчивость, излучала такое добродушие, что отказать ей было невозможно. — Ладно, — Асая улыбнулась и шагнула в дом. — Я могу задержаться ненадолго. Если вы правда не против. — Конечно не против! — женщина всплеснула руками и буквально засияла. — Вот и славно! Меня, кстати, зовут Нацуко. Нацуко Ёсино. Но можешь звать меня просто Нацуко-сан. Или тётя Нацуко. Как тебе удобно. Ой, что же я стою? Проходи, проходи. Садись за стол. Я сейчас всё принесу. У нас сегодня... дай-ка вспомнить... что-то было. А, точно! Овощное рагу и рис. Ничего особенного, но ты не стесняйся. Она схватила Асаю за руку и буквально затянула её в гостиную, что-то щебеча о том, как редко её сын приводит друзей и как она рада наконец-то с кем-то познакомиться. Асая даже не успела опомниться, как уже сидела за столом, уставленным тарелками с домашней едой. Дзюнпей сидел напротив, и они переглядывались, пока его мать суетилась на кухне, доставляя последние блюда. В доме пахло чем-то вкусным — тёплым, уютным, домашним. Асая поймала себя на мысли, что этот запах напоминает ей о доме. О маме. О тех днях, когда она сама сидела за столом и ждала ужина. Она огляделась. Гостиная была небольшой, но обставленной со вкусом. Мягкий диван у стены, книжный шкаф, забитый книгами, небольшой телевизор в углу. На журнальном столике лежали какие-то журналы и стояла кружка с недопитым чаем. И тут её взгляд упал на кухонный стол, за которым она сейчас сидела. В углу, у стены, стояла открытая бутылка вина — наполовину пустая. А рядом с ней, чуть поодаль, виднелась ещё одна, уже закончившаяся. И ещё одна — пустая — стояла на полу у мусорного ведра. Асая перевела взгляд на Нацуко. Та как раз ставила на стол тарелку с рисом и что-то напевала себе под нос — какую-то весёлую, слегка сбивчивую мелодию. Её движения были чуть более размашистыми, чем нужно, а глаза блестели ярче обычного. Она была не пьяна — нет. Но слегка навеселе. Достаточно, чтобы быть весёлой, разговорчивой и, возможно, чуть более настойчивой, чем обычно. — Нацуко-сан, — осторожно произнесла Асая, беря палочки, — спасибо за приглашение. Честно говоря, я не ожидала такого... радушного приёма. — Ой, пустяки! — Нацуко махнула рукой и села за стол напротив сына. — Я просто рада, что у Дзюнпея появилась подруга. Он у меня хороший мальчик, но слишком замкнутый. Всё время один. Я уж думала, он никогда ни с кем не подружится. А тут ты. Рассказывай, Асая-чан! Как вы познакомились? Где? Давно? Ты ему нравишься? Ой, прости, это слишком личный вопрос. Но всё равно рассказывай. — Мама! — Дзюнпей вскинулся, и его лицо залилось краской. — Ты что вообще спрашиваешь?! Мы просто... мы просто встретились. Случайно. Это не то, что ты думаешь. Совсем не то. — Ну конечно «не то», — Нацуко подмигнула Асае и сделала глоток из своего бокала — того самого, который стоял рядом с открытой бутылкой. — Я всё понимаю. Вы просто друзья. Пока что. Но я не тороплю. Время покажет. Главное — что ты пришла. Это уже большой шаг. Для него. Он у меня вообще первый раз кого-то приводит. Ты хоть понимаешь, какое это событие? — Мама, пожалуйста... — Дзюнпей закрыл лицо рукой, и Асая заметила, как его плечи дрожат — не от страха, а от неловкости. Асая посмотрела на него, потом на Нацуко, и вдруг почувствовала, как внутри что-то теплеет. Да, ситуация была неловкой. Да, мама Дзюнпея была слегка навеселе и задавала слишком много вопросов. Но в этом было что-то... настоящее. Живое. Домашнее. Она давно не чувствовала себя так — просто за столом, с людьми, которые смеются и разговаривают, и пахнет едой, и никто ни с кем не сражается. — Ну, — Асая усмехнулась, беря палочки, — если честно, мы познакомились буквально сегодня. Так что всё только начинается. Нацуко просияла, а Дзюнпей опустил глаза, но Асая заметила, как уголки его губ чуть дрогнули — почти улыбка. Почти. Но для него это было много. ***************************************** Час пролетел незаметно. За окном окончательно стемнело, и гостиная погрузилась в мягкий, тёплый полумрак, нарушаемый только светом настольной лампы. На столе перед ними уже стояли пустые тарелки, а открытая бутылка вина, которую Асая заметила в самом начале, значительно опустела. Нацуко раскраснелась, её жесты стали ещё более размашистыми, а смех — громче и эмоциональнее. Она сыпала шутками, которые, вероятно, казались ей ужасно смешными, но для Дзюнпея были настоящей пыткой. — Ой, а я сразу поняла, что ты особенная, Асая-чан! — говорила Нацуко, подливая себе в бокал. — Знаешь, у моего сына никогда не было девушки. Ни-ко-г-да. Я уж думала, он так и останется один на всю жизнь. Сидел бы в своей комнате, смотрел свои фильмы... такой задумчивый, хмурый... Но тут появилась ты! Такая маленькая, а, наверное, с характером! Я это сразу вижу. Ты ему подходишь. Определённо подходишь. — Мама! — Дзюнпей вскинулся, его лицо залилось краской до самых корней волос. — Пожалуйста, хватит! Ты вообще понимаешь, что ты несёшь?! Асая лишь вежливо улыбалась, стараясь не показывать неловкости. Она ловила на себе отчаянные взгляды Дзюнпея, который, кажется, готов был провалиться сквозь землю. Они переглядывались — она с лёгким сочувствием, он с немой мольбой о помощи, — и в эти моменты между ними возникало странное, почти заговорщическое взаимопонимание. — А как вы познакомились? — не унималась Нацуко. — Он тебя впечатлил? Чем? Он у меня, конечно, не богатырь, но зато душа добрая. И лицо симпатичное, когда не в синяках. Ой, а что у тебя с лицом, кстати? Опять эти придурки? Ох, Дзюнпей... — Мама, по-моему, тебе нужно пойти прилечь и отдохнуть, — твёрдо произнёс Дзюнпей, вставая из-за стола и забирая у неё бокал. — Серьёзно. Ты уже устала. Завтра поговорим. — Да брось! Я в полном порядке! — Нацуко попыталась возразить, но её язык уже слегка заплетался. — Просто я рада. Очень рада. Наконец-то... хоть кто-то... Через несколько минут она всё же сдалась. Усталость и выпитое вино взяли своё. Нацуко опустила голову на сложенные руки прямо за столом и тихо засопела, проваливаясь в глубокий сон. В гостиной повисла тишина. Асая и Дзюнпей переглянулись. Он выглядел подавленным и бесконечно уставшим. — Прости, — произнёс он тихо, отводя взгляд. — Серьёзно, прости меня. Я не хотел, чтобы так всё получилось. Я вообще не ожидал, что она будет дома. И уж тем более не ожидал, что она тебя позовёт. Это было... ужасно. — Ничего страшного, — мягко ответила Асая. — Правда. Немного... неловко, но не страшно. Твоя мама просто... немного перебрала. — Ага, — он горько усмехнулся. — Всегда «немножко перебирает». Это в порядке вещей. Он помог матери подняться и устроил её на диване, укрыв пледом. Потом повернулся к Асае и нерешительно предложил подняться в его комнату — просто чтобы не сидеть в гостиной, где пахло вином и спала его мать. Асая согласилась. ******************************************** Они поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Каждая ступенька тихо поскрипывала под ногами, и этот звук казался Асае неестественно громким в тишине дома. Дзюнпей шёл впереди, сутулясь, и его плечи были напряжены — она видела это даже сквозь ткань его измятой рубашки. Он толкнул дверь и пропустил её вперёд, всё ещё избегая прямого взгляда, всё ещё сжимаясь, будто ожидал, что она сейчас рассмеётся или скажет что-то обидное. — Вау, — выдохнула Асая, переступая порог и оглядываясь. — Да у тебя довольно-таки неплохо. Серьёзно. Уютно. Но слова застряли в горле. Потому что в тот же миг что-то коснулось её. Не физически — нет. Это было похоже на ледяное дуновение, на холодную волну, которая прошла сквозь всё её тело, проникла под кожу, добралась до самых костей. Она замерла на месте, чувствуя, как мурашки бегут по спине — крупные, электрические, неконтролируемые, — как волосы на затылке встают дыбом, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее, тяжелее, гулко отдаваясь в висках. Это было не просто холодно — это было страшно. Это было чужое. Тёмное. Злое. Как будто сама комната наблюдала за ней. Как будто в тенях, которые отбрасывала старая лампа на столе, кто-то прятался. Она резко обернулась, пытаясь понять, что это было. Но комната выглядела совершенно обычно. Постеры на стенах — какие-то старые фильмы ужасов, мрачные и атмосферные, с кричащими названиями и тёмными силуэтами. Стопка DVD-дисков на полке, аккуратно сложенная, но покрытая тонким слоем пыли. Раскрытый ноутбук на столе, экран которого ещё слабо светился, показывая какой-то форум. Неубранная постель, смятое одеяло, пара книг на тумбочке. Обычная комната подростка. Самая обычная. Но что-то было не так. Что-то таилось здесь, в этих стенах, чего Асая не могла понять. «Что это? Откуда это чувство? — мысли заметались в её голове, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. — Как будто... как будто здесь кто-то есть. Кто-то или что-то. Но комната пуста. Это просто комната. Просто дом обычного парня. Почему мне так холодно? Почему так страшно?» Она попыталась отогнать это чувство. Показалось. Просто показалось. Бессонные ночи, кошмары с Сукуной, постоянное напряжение после встречи с Май и Тодо — всё это давало о себе знать. Её разум просто играл с ней злую шутку. Ничего больше. Но холод не уходил. Он был здесь — липкий, вязкий, пробирающий до дрожи. Он пульсировал где-то в углу, за спиной, в тенях, которые отбрасывала лампа. И он был... знакомым. Нет. Не может быть. Просто не может. Это обычный парень. Обычный школьник. Разве нет? — Что-то случилось? — голос Дзюнпея вырвал её из раздумий. Он смотрел на неё с лёгким беспокойством, но в его глазах не было понимания. Он не чувствовал этого. Для него это была просто комната. Просто его дом. — Нет, — Асая быстро взяла себя в руки, заставляя голос звучать ровно. — Ничего. Просто... показалось. Задумалась. Она не могла сказать ему правду. Не могла объяснить, что чувствует. Потому что он был обычным учеником. Обычным подростком, который не знал ни о проклятиях, ни о магии, ни о тех тёмных силах, с которыми она сталкивалась каждый день. Если она скажет ему, что в его комнате что-то не так, он просто не поймёт. Решит, что она странная. Или сумасшедшая. И всё же... Она вспомнила, как помогала ему подняться там, в переулке. Как взяла его за руку — холодную, дрожащую, — и на мгновение почувствовала что-то странное. Что-то ледяное, скользнувшее от его пальцев к её. Тогда она подумала, что это просто от шока. От страха. От боли. Но сейчас, стоя в его комнате, она поняла: это было другое. Это было то же самое, что она чувствовала сейчас. Только слабее. Гораздо слабее. А здесь, в его доме, это ощущение было гуще. Плотнее. Опаснее. — У тебя тут... мило, — произнесла она, стараясь говорить непринуждённо и скрыть дрожь в голосе. — Постеры классные. Любишь ужасы? — Ага, — он кивнул, заметно расслабляясь, когда разговор перешёл на безопасную тему. Его плечи чуть опустились, а пальцы, до этого теребившие край рубашки, замерли. — Старые фильмы. В основном восьмидесятые. Там атмосфера... особенная. Не как в современных. Более... настоящая, что ли. — Понимаю, — Асая кивнула, хотя мыслями была далеко. Её взгляд скользил по комнате, выискивая источник холода, но ничего не находил. — У меня тоже есть пара любимых. Потом как-нибудь расскажу. Она сделала несколько шагов по комнате, делая вид, что разглядывает постеры. Но на самом деле она прислушивалась. Пыталась понять, откуда исходит этот холод. Он был везде и нигде одновременно. Он был в воздухе, в стенах, в тенях. И — она вдруг поняла это с пугающей ясностью — он был в нём. В Дзюнпее. Или вокруг него. Словно что-то тёмное прицепилось к этому парню и теперь висело на нём невидимым грузом. — Слушай, Дзюнпей, — произнесла она, оборачиваясь к нему. Её голос был осторожным, но в нём звенела тревога. — А у тебя... не происходило ничего странного в последнее время? Ну, чего-то необычного? Чего-то, что ты не можешь объяснить? Он замер. Его лицо на мгновение окаменело, а в глазах — единственном видимом — промелькнуло что-то, похожее на страх. Не тот страх, который она видела в переулке, — страх перед хулиганами. Другой. Более глубокий. Более тёмный. Он перемялся с ноги на ногу, его пальцы снова затеребили край рубашки, а взгляд заметался по комнате, избегая её глаз. — Нет, — ответил он, но его голос прозвучал неуверенно, сдавленно. — Всё как обычно. Ничего необычного. Ничего такого... о чём стоило бы говорить. А почему ты спрашиваешь? — Просто так, — Асая внимательно смотрела на него. Она знала: он что-то скрывает. Что-то важное. Но она не могла давить. Не сейчас. Он и так был напуган и не доверял ей до конца. Если она начнёт расспрашивать слишком настойчиво, он закроется окончательно. — Любопытно стало. Иногда в жизни случаются странные вещи. Знаешь, всякое. Он ничего не ответил. Только кивнул и отвёл взгляд, уставившись в пол. Тишина между ними стала густой и неловкой. Асая чувствовала, как холод усиливается. Он давил на неё, мешал сосредоточиться, заставлял сердце биться быстрее. Ей вдруг стало не по себе — настолько, что захотелось уйти. Немедленно. Прямо сейчас. Но она не могла просто сбежать. Она должна была держать себя в руках. — В общем... Дзюнпей, — произнесла она наконец, поднимаясь с края его кровати. — Я, наверное, пойду. Уже поздно. И у меня ещё есть кое-какие дела. Нобара, наверное, уже волнуется. — Да, конечно, — он встал, и в его голосе прозвучало что-то похожее на разочарование. Но он тут же спрятал его за привычной маской безразличия. Они спустились по лестнице. Нацуко всё ещё спала на диване, укрытая пледом, и её дыхание было ровным и спокойным. Дзюнпей проводил Асаю до двери и замер, не зная, что сказать. Его руки беспомощно висели вдоль тела, а взгляд блуждал где-то у её плеча. — Спасибо тебе, — произнёс он наконец, глядя куда-то в пол. — За всё. За то, что заступилась. За то, что помогла. И за... за то, что посидела с нами. Я знаю, это было неловко. И мама... — Всё нормально, — Асая мягко перебила его. — Правда. Твоя мама — хорошая. Просто... немного перебрала. С кем не бывает. А ты... — она на мгновение замялась, подбирая слова. — Ты тоже хороший. Не позволяй им сломать тебя. Ладно? Он поднял на неё глаза. В его взгляде было столько всего — удивление, благодарность, надежда, — что у Асаи внутри что-то дрогнуло. — Ладно, — прошептал он. — Вот и славно, — она улыбнулась и шагнула за порог. Дверь закрылась за ней. Асая вышла в ночную прохладу и глубоко вздохнула, чувствуя, как холод постепенно отпускает её. Но ощущение чужого присутствия — тёмного, ледяного, пугающего — всё ещё висело где-то на границе сознания. Она обернулась, глядя на дом. Обычный дом. Обычные окна. Но что-то там было. Что-то, что она не могла объяснить. «Может, показалось, — подумала она, разворачиваясь и шагая в сторону школы. — Может, просто нервы. Но если нет... если там действительно что-то есть... я должна узнать, что. Я должна понять». Она не закончила мысль. Но где-то глубоко внутри уже знала: это ещё не конец. Она вернётся. Рано или поздно. И тогда, возможно, получит ответы на свои вопросы. ******************************************** ❗от лица Асаи❗ Ночь накрыла Сибую плотным, бархатным покрывалом, но город и не думал засыпать. Неоновые вывески отражались в мокром асфальте после недавнего дождя, из открытых дверей баров и кафе доносилась музыка, а по тротуарам всё ещё текли толпы людей — не такие плотные, как днём, но достаточные, чтобы чувствовать биение сердца этого города. Я медленно брела вдоль витрин, разглядывая своё отражение в стекле — бледную, уставшую девушку с покрасневшими глазами. В кармане завибрировал телефон. Я достала его и увидела на экране знакомое имя — «Мама». Сердце сжалось. Я смотрела на экран, пока он не погас, так и не ответив. Просто не могла. Слишком тяжело. Слишком много лжи скопилось между нами за последние недели, и сейчас у меня не было сил добавлять к ней ещё один слой. Я убрала телефон обратно в карман, чувствуя, как внутри разливается тупая, ноющая вина. Прости, мама. Не сегодня. Я зашла в небольшой круглосуточный магазинчик на углу и купила себе мороженое — обычный ванильный стаканчик с деревянной ложечкой. Продавец, пожилой мужчина с уставшими глазами, протянул мне его с вежливой улыбкой, и я вышла обратно на улицу. Вставила наушник в ухо — только один, чтобы слышать, что происходит вокруг, — включила какой-то спокойный плейлист и пошла дальше, зачерпывая ложечкой холодное, сладкое мороженое. Я думала о Дзюнпее. О его маме, которая пила вино и смеялась, пытаясь скрыть свою печаль. О том, как мы сидели за столом, и всё было почти по-семейному — неловко, но тепло. А потом я поднялась в его комнату. И этот холод — ледяной, страшный, пробирающий до костей — снова обдал меня. Я чувствовала его там. Что-то тёмное. Что-то чужое. Что-то, что не должно было быть в комнате обычного подростка. Проклятая энергия? Но как? Как этот тихий, затравленный парень мог быть с ней связан? Он ведь обычный школьник. Обычный. Разве нет? Я зачерпнула ещё ложку мороженого, но оно уже почти растаяло. Мысли крутились по кругу, не находя ответа. Музыка в наушнике играла что-то меланхоличное, и я шла, глядя под ноги, погружённая в себя. Люди обтекали меня, как вода — камень. Город жил своей жизнью, а я была где-то далеко. И тут я увидела это. В толпе, метрах в тридцати от меня, мелькнули розовые волосы. Розовые. Взъерошенные, торчащие в разные стороны. И форма — тёмная, с высоким воротником. Форма Токийской школы магии. Юджи. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Мороженое выпало из моих рук и шлёпнулось на асфальт, но я даже не заметила. Я замерла, глядя в ту сторону, и чувствовала, как кровь отливает от лица. Этого не может быть. Не может. Юджи мёртв. Я сама держала его руку. Сама видела, как закрываются его глаза. Сама чувствовала, как холодеют его пальцы. Но волосы. Они были там. Розовые, взъерошенные — точь-в-точь как у него. И походка — чуть размашистая, уверенная. И форма... Я не могла отвести взгляд. — Юджи? — прошептала я одними губами. Если Юджи жив — значит, Сукуна тоже может быть жив. А если это не Юджи — тогда кто? Галлюцинация? Очередная иллюзия, посланная Сукуной? Или... или это правда он? Может, произошло чудо? Может, Шоко ошиблась? Может... Ноги сами понесли меня вперёд. Я не думала — всё, что было во мне: надежда, страх, отчаяние, — слилось в один ослепительный импульс. Я рванула сквозь толпу, расталкивая людей плечами. Наушник, который был у меня в ухе, вылетел, когда я врезалась в какого-то мужчину в костюме — он что-то крикнул мне вслед, но я уже бежала дальше, не оглядываясь. Наушник остался лежать где-то на асфальте. — Подожди! — крикнула я, но голос потонул в шуме города. Я видела только эти розовые волосы — они удалялись, сворачивая в переулок. Я побежала быстрее, лавируя между прохожими, перепрыгивая через лужи, отталкиваясь от стены на повороте. Сердце колотилось в горле, лёгкие горели, но я не могла остановиться. Я должна была догнать его. Должна была увидеть его лицо. Понять, кто это — Юджи, Сукуна или просто плод моего больного воображения. Я завернула за угол. И замерла. Пусто. Никого. Только тусклый свет фонаря, отражающийся в лужах, да облака пара от вентиляции. Я сделала ещё шаг, оглядываясь. Ни души. Розовые волосы исчезли. Будто их и не было. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет... Галлюцинация. Просто галлюцинация. Сукуна слишком часто появлялся в моей жизни в последнее время — в кошмарах, в отражениях, в шёпоте за спиной. Теперь он добрался и до улиц. Если Юджи мёртв — а он мёртв, я знаю это, — то Сукуна тоже должен быть мёртв. Но тогда кого я видела? Кого я только что преследовала? Паника сжимала горло ледяной рукой. Я бросилась дальше, вглубь переулка, не разбирая дороги. Может, он свернул за следующий угол. Может, я просто не заметила. Может... Я завернула за угол на полной скорости, даже не успев понять, что там, впереди. Ноги скользили по мокрому асфальту, сердце колотилось в горле, а перед глазами всё ещё стояли эти чёртовы розовые волосы. Я должна была догнать. Должна была увидеть. Это не могло быть галлюцинацией. Не могло. Я не заметила человека впереди. Просто не увидела. В следующую секунду моё тело на полном ходу врезалось во что-то твёрдое — в кого-то, кто стоял прямо за поворотом. Удар был такой силы, что воздух вылетел из лёгких с глухим, сдавленным звуком. Мои ноги оторвались от земли, мир перевернулся, и я полетела вперёд, увлекая за собой того, в кого врезалась. Мы рухнули на асфальт — вместе, одним спутанным клубком конечностей. Я почувствовала, как мои колени ударяются о твёрдую землю, как чужие руки пытаются смягчить падение, но безуспешно. Чей-то выдох — резкий, болезненный — смешался с моим. Я оказалась сверху. Мои ладони упёрлись в асфальт по обе стороны от головы незнакомца, волосы рассыпались вперёд, закрывая нас обоих от тусклого света фонаря. Дыхание сбилось окончательно. На мгновение я замерла, пытаясь понять, что произошло. А потом медленно, очень медленно подняла глаза. Юта Оккоцу лежал подо мной на холодном асфальте. Его чёрные волосы разметались по земле, несколько прядей прилипли ко лбу, влажному от ночной мороси. Тёмная форма была смята, на щеке уже краснела свежая царапина — кажется, от моего локтя. Он выглядел измотанным — под глазами залегли глубокие тени, говорившие о долгих бессонных ночах. Но больше всего меня поразили его глаза. Тёмные, глубокие, они были широко распахнуты, и в них застыло такое же потрясение, какое я чувствовала сама. Он смотрел на меня снизу вверх — не моргая, не шевелясь, — и в этом взгляде было столько всего сразу: удивление, узнавание, растерянность. — Асая? — выдохнул он. Его голос прозвучал глухо, неуверенно. — Окоцу? — прошептала я в ответ. Мы замерли. Просто смотрели друг на друга, и время будто остановилось. Я вспомнила. Вспомнила, как мы познакомились — не здесь, не в школе магии, а гораздо раньше. Задолго до того, как я узнала о проклятиях, о своей силе, о Сукуне. Это было на фестивале искусств в Киото — огромном, шумном, пропитанном запахом красок и уличной еды. Я тогда поехала туда со своей подругой, Мико. Я мечтала стать художннийцей и этот фестиваль был для меня раем: картины, инсталляции, мастер-классы. Мы ходили от павильона к павильону, восторженно переглядываясь, и я чувствовала себя абсолютно счастливой. А потом я врезалась в кого-то. Так же, как сейчас. Случайно, неловко, на полном ходу. Тогда это был Юта. Младше, чем теперь, более угрюмый, с тенью в глазах, которую я не могла понять. Он стоял у одной из картин — мрачной, тёмной, изображавшей что-то, похожее на бурю, — и я, засмотревшись, налетела прямо на него. Мои краски рассыпались по полу, его книга выпала из рук. Мы оба замерли, глядя друг на друга, а потом он неожиданно улыбнулся — робко, почти виновато. «Прости, — сказал он тогда. — Я, кажется, стоял не на том месте». — «Нет, это я виновата, — ответила я, краснея. — Я слишком засмотрелась. Эта картина... она странная. Тёмная. Но чем-то притягивает». Мы разговорились. О живописи, о фестивале, о том, что привело нас сюда. Оказалось, что мы оба любим искусство — только по-разному. Он больше тяготел к мрачным, глубоким работам, я — к ярким, живым. Мы провели вместе почти весь день, бродя по павильонам и обсуждая картины, и к вечеру я чувствовала себя так, будто знала его сто лет. Потом мы виделись ещё пару раз — когда я приезжала в Киото на другие выставки. Может даже слишком яасто виделись, много моментов и прошлого, много все что было тогда.Долгие встречи, разговоры о творчестве, о жизни, встречи и прогулки по вечерам.Мы стали довольно близкими друзьями, если это так можно назвать,но что-то между нами было. Какое-то странное, молчаливое понимание. Он знал, что такое тьма внутри. Я тогда ещё не знала, но чувствовала это. А потом я поступила в Токийскую школу магии. В один из первых дней, когда я бродила по коридорам, пытаясь не заблудиться, я увидела его. Юта стоял у окна, разговаривал с Годжё, и когда он обернулся и встретился со мной взглядом, его глаза расширились. Он узнал меня. Я узнала его. Это было как удар молнии — мы оба замерли, глядя друг на друга, и Годжё, заметив это, лишь усмехнулся: «О, вы уже знакомы? Отлично. Тогда вам будет проще». С тех пор мы иногда пересекались. Не часто. Он был старше, сильнее, опытнее Я вспомнила. Не только фестиваль, не только случайные встречи в Киото. Я вспомнила его здесь, в школе. Вспомнила, как он тренировал нас. Юта был не просто старшим учеником — он был наравне с самим Годжё. Об этом говорили шёпотом в коридорах: «Оккоцу-семпай — второй сильнейший маг после Годжо». В это трудно было поверить, глядя на его тихую, скромную фигуру, но на тренировках всё вставало на свои места. Он двигался с какой-то особой, мягкой грацией — ни одного лишнего движения, ни одной пустой секунды. Его проклятая энергия ощущалась как плотная, тёплая волна, которая накрывала с головой, но не давила. Он был силён. Невероятно силён. Но никогда не показывал этого. Никогда не хвастался. Я помню одну из тренировок — я тогда злилась на себя за то, что у меня не получался резонанс. Юта просто подошёл, сел рядом на траву и сказал: «Ты слишком напряжена. Твоя сила — она не от мышц. Она от чувств. Ты должна чувствовать, а не давить». Он говорил тихо, почти мягко, но каждое его слово было точным. Он всегда знал, что сказать. Всегда видел слабые места — не для того, чтобы ударить по ним, а чтобы помочь. С ним было странно: с одной стороны, он был старше, сильнее, опытнее, и я чувствовала эту пропасть между нами. С другой — он никогда не смотрел на меня сверху вниз. Он смотрел как на равную. Даже когда я ошибалась. Даже когда у меня ничего не получалось. Мы не были друзьями в обычном смысле. Но было что-то, что связывало нас. Может быть, то, что мы оба знали, что такое тьма внутри. И вот теперь он лежал подо мной на грязном асфальте ночной Сибуи, сбитый с ног девушкой, которая гналась за призраком. Его сердце колотилось под моими ладонями — быстро, гулко, неровно. Я чувствовала каждый удар, и это ощущение было странным, почти интимным. Слишком близко. Слишком неожиданно. Его дыхание — тёплое, частое — касалось моих губ. Его глаза, тёмные и уставшие, смотрели на меня с выражением, которое я не могла до конца понять. — Ты... — начал он, и я заметила, как его щёки чуть порозовели. — Ты не могла бы... Я моргнула. А потом до меня дошло. Я всё ещё лежала на нём сверху. Мои руки упирались в асфальт по обе стороны от его головы, мои волосы щекотали его лицо, а наши тела всё ещё были прижаты друг к другу. Я почувствовала, как к моим собственным щекам приливает жар — горячий, неконтролируемый, — и резко отпрянула в сторону. — О боже! — выдохнула я, садясь на асфальт. — Прости! Прости, я не хотела! Я просто... я бежала и... — Я понял, — он медленно сел, потирая затылок. Его голос был спокойным, но я заметила, как он избегает моего взгляда. На его губах мелькнула слабая, усталая улыбка. — Ты всегда так встречаешь старых знакомых? Врезаешься в них на полной скорости? Я вспомнила. Нашу первую встречу на фестивале. Тогда я тоже врезалась в него. Тоже чуть не сбила с ног. И сейчас, глядя на его усталую улыбку, я вдруг поняла: он тоже вспомнил. — Только тех, кого не видела целую вечность, — пробормотала я, чувствуя, как жар всё ещё держится на щеках. — Серьёзно, прости. Я тебя не заметила. Я думала, там был... кое-кто другой.